Грэм Джойс. Темная сестра СПб.: Азбука. Азбука-Аттикус, 2012.
Простая британская семья конца прошлого, XX века. Он — археолог и музейный работник, руководящий раскопками в древнем английском замке. Она — домохозяйка, мать двоих детей, кухарка-няня-уборщица. Он, как и положено, глава семьи с безусловным правом решающего голоса по любым вопросам, вполне довольный своим положением. А вот она... Ей тесно и душно в этой клети, в обыденном кругу домашних забот, ее душа требует большего, чем роль бесплатного приложения к кухонному комбайну. Взрыв неизбежен. Детонатором становится дневник, спрятанный в дымоходе камина бывшей владелицей дома, практиковавшей ведовское искусство...
В 1992 году «Темная сестра» принесла Грэму Джойсу мемориальную премию Августа Дерлета, одну из крупнейших наград британского «фантастического» сообщества. С этого, по сути, началось его восхождение на литературный Олимп: «Dark Sister» второй роман Джойса, в некотором роде — визитная карточка писателя. Хотя, на мой взгляд, первыми эту книгу должны были отметить современные английские ведьмы, те самые эксцентричные особы, фанатичные гербалистки и кошколюбки, что отплясывают нагишом у Стоунхенджа в ночь Летнего Солнцестояния, приносят жертвы Гекате при большом стечении зевак, бормочут что-то про темную и светлую энергию и забрасывают канцелярию Папы Римского гневными письмами с призывами покаяться за неполиткорректные действия Святой Инквизиции. Эти дамочки, мне кажется, задолжали Грэму Джойсу если не конный памятник, то как минимум бюст на родине.
«Темная сестра» — проникновенная история о том, как колдовское искусство раскрепощает современную женщину, помогает ей вырваться из-под гнета патерналистского общества, обрести собственный голос, не заглушенный могучим мужским хором. Начав с невинных травяных настоев и мазей Мэгги, главная героиня романа, понемногу меняет свою жизнь: уходит из дома, бросает мужа, показавшего себя банальным домашним тираном, заводит любовника, практикует ведовские ритуалы, расширяющие сознание, позволяющие читать чужие мысли, летать по воздуху и видеть невидимое. В общем, ведет себя скорее как подросток, отстаивающий независимость, чем как солидная матрона. И нельзя сказать, что этот образ жизни ей не нравится.
И все же, рискуя прослыть сексистом и мужской шовинистической свиньей (грешен, каюсь), предложу заглянуть глубже. Незримая «темная сестра», олицетворение ведовского могущества и полной, ничем не ограниченной свободы, неспроста сводит Мэгги с ума и покушается на жизнь ее детей. Да и старшие коллеги не без оснований предупреждают героиню: чересчур увлекаться экспериментами не стоит. Женщина — хранительница домашнего очага. Начало сдерживающее, ограничивающее, оберегающее. Мужчина — охотник, добытчик, завоеватель. Он приносит шкуру мамонта — она делает миленькую зановесочку. Так уж исторически сложилось. Смена ролей, как правило, ни к чему хорошему не ведет. Алекс, муж Мэгги, безусловно, сам провоцирует ее — своим недоверием, своей ревностью, своими запретами. Но на свободу «темную сестру» выпускает именно главная героиня. Она оказалась слишком слабой, чтобы противостоять искушению — и этот факт, увы, не льстит самолюбию ведьм-феминисток.
Владимир Маканин. Две сестры и Кандинский М.: Эксмо, 2011
Из сумеречной, подвальной тьмы, освещенной жидкими огоньками Москвы 90-х годов, выныривает, прошитая яркими стежками литературных аллюзий, тусклая мизансцена: две сестры, две молодые женщины — Ольга и Инна — очарованные искусством и близкими переменами, ждут настоящей любви.
В отличие от чеховских героинь, они никуда не рвутся (во всяком случае, пока) — в Москву им ехать не надо, потому, что они там живут, до Парижа далеко, да и жаль покидать столицу, в которой все только начинается. Сестры это чувствуют, их мастерская — место, где собираются лучшие, передовые люди взбаламученной жизни. Все заражены лихорадкой близких перемен, все чувствуют, что где-то — над головой ли, за каменными ли стенами соседних домов, готовится здоровая, сильная буря, которая сдует с общества лень, предубеждение к труду, гнилую скуку и т.д. и т. п.
И ожидания оправдывается: в подвал-студию, где старшая сестра преподает живопись на примерах репродукций Кандинского, забредает молодой, но уже известный политик Артем Константа. Сестры, воспитанные отцом-диссидентом в духе бескомпромиссности и воинственной прямоты, не могут устоять перед его мужской и политической харизмой, его бесстрашием и могучим напором. Между старшей сестрой и политиком вспыхивает страстный роман. Охваченный сильным чувством Артем, любуясь обнаженной Ольгой, по ходу сочиняет страстные филиппики, бичующие цензуру, прогнившее общество, всепроникающую ложь. Молодые люди собираются на митинг, то ли на Болотную, то ли на площадь Революции, одним словом, туда, где все пронизано токами чистоты и близких перемен.
И тут в мелодию нарастающего торжества врывается неожиданный диссонанс — мальчик, начинающий художник, бывший учащийся школы КГБ, узнает в Артеме Константе «гэбешного» стукача. Действие на мгновение замирает и стремительно разворачивается в обратную сторону: все оказывается ложью, все. Ушибленная отчаянием Ольга разрывает отношения с несостоявшимся реформатором, она не может простить ему поруганные идеалы. Артем собирает чемодан и как многие, слишком многие, не нашедшие себя в столице, уезжает в «черноземы» — лечить уставшую душу, учительствовать в провинциальной школе.
Этот прием: внезапное обнаружение в изнанке пафосного явления его черную противоположность, изъян, червоточину, в романе последнего русского классика Владимира Маканина оказывается даже не приемом, а доминирующим мотивом. И в этом писатель ступает след в след Чехову, превосходя Антона Павловича в умении вывернуть сюжет наизнанку, неожиданно продемонстрировав все швы, все тайные ходы и пружины повествования.
Спустя какое-то время любвеобильная героиня находит себе нового кумира — теперь это рок-музыкант Максим Квинта. Разумеется, он тоже революционер и тоже жаждет сдуть грязную пену с поверхности бытия, утолив жажду чистым спиртом подлинной музыки. Но и в этом революционном омуте водятся свои черти — спустя какое-то время Ольга убеждается, что Макс классический неудачник, жаждущий прожить жизнь за чужой счет.
Следует очередной разрыв, после чего на сцену выходят новые, или скорее, обновленные герои, ради которых, на мой взгляд, и написан этот непростой, воистину классический роман.
Одним из главных персонажей последней трети становится отец отставленного рок-музыканта: 66-летний Сергей Сергеевич, бывший москвич, который с некоторых пор живет в Сибири у «друзей по жизни». Этот симпатичный, умный старик в конечном итоге тоже оказывается стукачом, но не простым «любителем», каким был Артем Константа, а профессионалом, на совести которого десятки, если не сотни загубленных человеческих судеб. И что удивительно, осознав всю мерзость своего поведения, к концу жизни он рассказывает своим жертвам о собственной подлости. И что жертвы? А ничего — отсидев в сибирских лагерях немалые сроки, они не только его прощают, но приглашают гости, принимая как самого близкого и желанного друга. Они прощают, принимая роль старого стукача, как нечто необходимое, того, без чего они не смогли бы возвыситься над собой.
И вот здесь, после прочтения последней трети романа, понимаешь, что роман Маканина никакой не реализм, а честная, глубокая, искусно сплетенная притча. А последние страницы, где прозревшие сестры, словно античные пифии, как бы в шутку восклицают «В Питер! В Питер! В Питер!», а одна из героинь объясняет свой призыв следующим образом: «Петербург — это не город, это не столько город, сколько наш застывший в камне духовный взрыв! И как только смута уляжется… Как только в России все наше перестанет кривляться и дергаться, Петербург снова «выстрелит» и явит свою высоту!», чувствуешь, как от пророческого сквозняка шевелятся волосы. И когда «несвоевременность» текста со всеми этими стукачами, КГБ и шальными девяностыми, вдруг на глазах прорастает сегодняшними митингами, речами и возжаждавшими свободы толпами, понимаешь, что классики обычно говорят то, что надо.
Даже если это кому-то кажется ужасно несвоевременным.
Арчибальд Кронин. Древо Иуды М.: ЭКСМО, СПб.: Домино, 2011
На обложке написано — «один из лучших английских романов XX века» — и на сей раз написанному следует верить. Книга великолепна.
Сейчас, когда как будто выработана «безошибочная формула удержания читательского внимания» и найдены «законы усиления читательского интереса», роман Кронина выглядит настоящим вызовом — перчаткой, брошенной в лицо создателям синтетических, неестественных «захватывающих» текстов. Ничто в книге не сделано по этим самым «законам», все — вопреки им. В романе полностью отсутствует вымученный динамизм: герой не скачет из последних сил, страдая от цейтнота, москитов и приспешников Черного Властелина, чтобы срочно спасти мир. И к концу действие не ускоряется, а наоборот — замедляется. Но читательское волнение усиливается до состояния почти болезненного. И все равно развязка оказывается неожиданной.
Если сравнивать «Древо Иуды» с ранними вещами Кронина, то сразу можно увидеть, как вырос мастер. «Замок Броуди» написан эмоционально, но несколько хаотично; «Цитадель» (мой любимый роман) — линейна. «Древо Иуды» выстроено безупречно: намек на развязку — в первой же главе, и это замыкает сюжет в кольцо; присутствует очень простой, отчетливый символизм, не допускающий кривых толкований (главный символ романа вынесен в заглавие); история «второй попытки», второй любви главного героя — многократно усиленное повторение первой, повторения даже в деталях. Страшно следить за Дэвидом Мори (главным героем): однажды он ведь уже наступал на те же самые грабли — неужели опять?..
В этом романе поклонник Кронина увидит, что писатель по-прежнему «болен» темой врача, который бросает медицинскую практику, отказывается от высокого долга служения людям, начинает зарабатывать деньги и на этом ложном пути практически погибает. Создается впечатление, что Кронин либо сам пережил нечто подобное, либо стал свидетелем такой деградации кого-то из близких себе людей. И в то же время читатель утверждается в изначальном впечатлении от творчества Кронина: такой накал, такое спокойное, последовательное, обдуманное за годы и годы осуждение человеческой трусости, ведущей к предательству и саморазрушению личности, — такое возможно лишь у очень доброго, очень совестливого человека. Он действительно исследовал этот порок до самого дна и высказал все, что по этому поводу думает. Поэтому и «образ автора» в романе предстает суровым и скорбным. Такого Кронина любишь еще больше.
«Что всего дороже?» — Разные ответы существуют на этот вопрос. В советском фильме персонаж отвечает — «глупость»... А может быть, трусость. Трусость не бывает умной, предательство по большому счету всегда приводит к краху.
Главный герой выглядит, впрочем, человеком достаточно умным. Он состоялся как специалист, как бизнесмен. Много лет работал в фармацевтической компании, разбогател, теперь проводит счастливые, спокойные годы поздней зрелости (скажем так) в Швейцарии.
Однако он не совсем глух и слеп к своей совести, живет в его душе некий червячок, одно воспоминание юности, память о простой девушке из шотландской деревушки, о бедной Мэри, которую он когда-то бросил... И вот происходит толчок: то, что описано в знаменитом стихотворении «Емшан» — великий хан вдохнул аромат степной травы емшан и вспомнил детство, юность, бросил свое ханство и уехал в родные степи навсегда. Наш герой тоже услышал название той деревушки — и сработал «эффект емшана», ему захотелось вернуться в молодость, встретить Мэри, может быть, осчастливить ее своей поздней любовью. Дать ей денег, в конце концов!
Об этой книге трудно рассказывать, не прибегая к пересказу сюжета; а сюжет пересказывать нельзя ни в коем случае — потому что пропадет наслаждение от чтения. Поэтому остановимся и вернемся к главной теме — к трусости.
Трус находит отговорки, разумные объяснения своим поступкам. В этом романе Кронин подчеркнуто безэмоционален: он бесстрастно, подробно перечисляет все доводы, которые заставляют героя поступить так, а не иначе. И доводы эти выглядят очень разумными. Очень логичными. Ну как же можно было поступить иначе? Вопреки логике? Вопреки очевидному? Нет, нет, все было сделано правильно — так твердит рассудок.
И — стоит герою «подписать договор с дьяволом», как дьявол тотчас являет ему свою безобразную харю. «Теперь ты мой раб! Теперь ты никуда не денешься!» Бедняга мечется, страдает — но дело сделано, поздно, приходится платить.
А ведь речь не идет о злодее. Дэвид Мори — не убийца, не маньяк, не вор, не международный авантюрист. Ничего подобного. Он — неплохой человек. Не хороший, а именно неплохой. Он — то, что в Писании названо «теплохладным»: «не холоден и не горяч». И вот в этом «неплохом» копошатся не змеи даже, а черви, которые в конце концов его погубили.
Книга хороша даже в мелочах. Не следует думать, будто вся она состоит из изучения природы зла, коренящегося в душе слабого человека, — вовсе нет, достоевщиной там и не пахнет. Кронин удивительно спокоен, в его тексте много изящества. Например, такая деталь: его герой — коллекционер предметов искусства, и когда он смотрит на новых знакомых, то в мыслях сравнивает их с теми или иными известными произведениями: «Жена священника была маленькая, крепко сбитая женщина... лицо как на портрете Реберна...»
Искусство, богатство, благополучие, возможность путешествовать, счастье пить кофе в венской кофейне, восторг при любовании Швейцарскими горами и красотами Лебединого озера — все это ничто... ничто без главного: без Человека. Того, который с большой буквы. Если человек с маленькой буквы — он на верном пути к краху. В этом смысле Кронин — бескомпромиссный максималист. Нельзя быть человеком чуть-чуть, иначе закончишь как приятный собеседник, фармацевт и коллекционер, Дэвид Мори.
Я, наверное, обману ожидания некоторых читателей, но о переводе этой повести (традиционно названной в выходных данных «романом») долго говорить не буду. Про широту эрудиции, языковое чутье и стилистическое изящество Василия Фляка и так уже сказано больше, чем оно того заслуживает, а неологизм «флякопись» прочно вошел в читательский лексикон. И довольно об этом.
Новая (в 2009 году вышла в Польше, в 2011-м переведена в России) повесть Анджея Сапковского, добившегося шумного успеха благодаря циклу про ведьмака Геральта (и подтвердившего репутацию трилогией о гуситских войнах), удивляет прежде всего выбором локации — то есть места и времени действия. Оруэлловский 1984-й, ограниченный контингент советских войск в Афганистане. В стране, которая проглотила и выплюнула армии Александра Македонского и колониальные корпуса англичан, а сегодня увлеченно пережевывает объединенные силы ООН и американских морпехов. Советский прапорщик Павел Леварт (с польскими корнями, как без этого), один из немногих уцелевших при атаке душманов на заставу «Нева», отправляется к новому месту службы. Ему предстоит принять командование блокпостом «Горыныч», названным в честь былинного змея, охраняющего Калинов мост, вход в Страну Мертвых. Судьба незавидная: жизнь провинциального гарнизона, где не происходит ежедневных ЧП, не проводятся спецоперации и не идут затяжные бои, уныла и монотонна. Даже если вокруг лежит враждебная территория, усыпанная минами-ловушками, а из «зеленки» регулярно постреливают — и иногда попадают.
Но у прапорщика Леварта есть своя тайна. Вернее, целых две. Во-первых, дар предвидения, помогающий ему выжить в горячке боя. Чтобы не выделяться среди простых советских граждан (и не загреметь ненароком в психушку), Павел научился с детства усилием воли купировать эти приступы, но в Афгане видения возвращаются — и, надо заметить, очень вовремя. Во-вторых, у него есть золотая змея, метафизический страж афганских сокровищ, воплощенный дух Афганистана, где запах гашиша мешается с оружейным дымом и восточными благовониями, а протяжный призыв муэдзина к вечерней молитве и блеяние овец заглушают далекую канонаду. Мистический символ страны, в которой ничего не меняется тысячелетиями, а завоеватели вязнут и гибнут, не успев покрыть себя славой...
Для Анджея Сапковского, несколько десятилетий специализирующегося на фэнтези, литературе, как ни крути, эскапистской, полудокументальная «Змея» стала экспериментом. Экспериментом смелым, но не слишком удачным — по крайней мере, с точки зрения российского читателя. Взгляд Сапковского на «окопную правду Афганской войны» не то чтобы некорректен. Напротив, пан Анджей чрезвычайно осторожен, разоблачительными штампами не сыплет и идеологических оценок избегает. Если кто-то в его книге и высказывает рискованные сентенции, то герои, которым на роду написано поддерживать разного рода «несогласных». Ну, говорит один солдат другому во время дружеского застолья: «В казарме ли, в окопе ли, в походе ли, везде у тебя за спиной мент или кагэбист. Совсем как дома». И что? На полновесную крамолу не тянет, на интеллигентских кухнях 1980-х «проклятый совок» припечатывали покруче. Заунывная мантра «война это война, потому что это война» тоже навевает уныние, равно как и рассуждения о том, как сложно сохранить в себе человечность, когда вокруг свистят пули и рвутся мины.
За двадцать с лишним лет, прошедших со времен Афгана, мы и не такое читали — в том числе в исполнении самих воинов-интернационалистов. Для «бывших советских» интерпретация Сапковского скучновата, в ней не хватает изюминки — именно потому, что тема, мягко говоря, не нова и раскрывалась уже сотней различных способов. Понятно, что для соотечественников пана Анджея все это экзотика, причуда заморская — как если бы Олег Дивов сочинил мистический роман о подноготной движения «Солидарность». У нас бы это, конечно, пошло на ура, но оценили бы такую книгу поляки — большой вопрос. Вот и со «Змеей» в России та же история: не вызывает восторга, даже если оставить в стороне злосчастный фляковский перевод.
Ирина Зартайская. Самый лучший возраст Астрель-СПб, 2011 <
Ирина Зартайская стала одним из открытий ушедшего года. Детское чтение всегда представляет собой определенную проблему: хочется читать с ребенком не только проверенную классику, но и современных авторов. Важно, чтобы книга создавалась в тех же ритмах, в которых «дышит» нынешняя жизнь, и рассуждала о добре и зле не с точки зрения давнишнего прекраснодушия, а здесь и сейчас, на одном языке со временем.
«Самый лучший возраст» — книжка, очень удобная для чтения. Она состоит из россыпи коротеньких рассказиков-рассказок. Читать можно «сверху вниз, наискосок», то есть — как угодно: подряд все рассказы, выборочно, то сначала, то с конца. Книга воссоздает особую атмосферу, в которой существуют мириады крошечных сюжетов и один большой подспудный сюжет, о котором можно и не говорить: ребенок-смотрит-на-мир.
При этом, «естественно», крошечные сюжеты ужасно важны (как насчет картошки с жареными грибами, как насчет уронить барбариску в лужу, как насчет контрольной, что там с болезнями и лекарствами), а большой сюжет — он, в общем, неважен, потому что подразумевается всегда, он — фон.
Взрослые люди вздыхают (как справедливо замечает один из героев): ах, как прекрасно детство! А сами ни за что бы не поменялись. Небось, контрольную писать неохота — сразу на работу сбегают.
Да, у детей непростая жизнь. Все эти «вспомним детство золотое» — иллюзии и самообман. Если ребенок плачет над сломанной игрушкой — это еще не значит, что сама его беда игрушечная, беда-то у него как раз самая настоящая. И ужас перед контрольными — настоящий, и болеют дети всерьез.
И все-таки они, конечно же, подозревают, что быть взрослым более хлопотно, чем быть ребенком. И это подозрение в книге прочитывается, хотя прямо не называется (кроме одного рассказа, где ребенок раздумывает: стать ему сорокалетним или подождать пока).
Книжка написана от лица десятилетних детей, простым, но вовсе не примитивным языком, а так, как ребенок рассказывает — взахлеб: а он… а она… и тут…
Появляются миниатюры совершенно лирические.
«Папа сегодня пришел с работы поздно. Я уже почти засыпал, когда он тихонько открыл дверь в мою комнату и спросил шепотом: — Ты чего? — А ты чего? — отозвался я тоже шепотом. — Я ничего, — ответил папа. — И я тоже, — сказал я и поплотнее укутался в одеяло. Папа пожал плечами и повернул ручку двери. — Ну, раз мы оба ничего, тогда спокойной ночи. — И тебе, — ответил я и уснул».
Вот и весь рассказ.
Он — «ни о чем». Но он же — и обо всем. Через крошечное пятнышко, через булавочную головку света, падающего сквозь замочную скважину, — целый мир спокойного, защищенного, благополучного детства.
На протяжении многих лет выходили для наших детей «увлекательные» книги о сиротах, которые (предварительно избавившись от папы и мамы) выходили спасать мир. И вот — книжка о детях и их родителях, которые — «ничего»… Знаменитое русское слово, способное обозначать абсолютно все, в данном случае — «мир в полном порядке». Мир, где мама главнее всех взбунтовавшихся матросов. Где есть котлета, борщ, завтрак, сегодняшник и даже вчерашник. Мир, где ребенку спокойно.
Не знаю, как прочтут эту книжку дети. Не уверена, что в ней показан мир именно десятилеток, может — семилеток. Но семь — тоже лучший возраст, если уж на то пошло.
Забавно читать ее вслух с маленьким ребенком и потом обсуждать: а что на самом деле имела в виду бабушка? А бывают ли говорящие лужи или это ме-та-фо-ра? А какие человеческие слова удивляют нашу собаку? А почему рыжих всегда дразнят?
Взрослый же читатель определенно испытает «полный гордого доверия покой»: мы создали этот мир, мы поместили в этот мир наших детей, мы дали им самый лучший иммунитет, какой только возможен, на всю их будущую жизнь: счастливое детство.
Работа как внутренняя игра. Раскрытие личного потенциала
Тимоти Голви. Работа как внутренняя игра: Раскрытие личного потенциала М.: Альпина Паблишер, 2012.
Это — третье издание. Первое — «Работа как внутренняя игра. Фокус, обучение, удовольствие и мобильность на рабочем месте» — вышло в 2005-м. Коммерческий успех 10-тысячного тиража стимулировал переиздание в 2010-м — под названием «Максимальная самореализация: Работа как внутренняя игра». И вот ещё одно. Тираж, правда, упал в пять раз, но в эпоху стремительного распространения всевозможных наладонных «читалок» это — явление неизбежное.
Начнём, как водится, с начала. То бишь — с личности автора. Как явствует из неизбежной в книгах «Альпины» биосправки на оборотной стороне обложки, Тимоти Голви — «создатель концепции коучинга, известный тренер, автор ставших бестселлерами книг из серии “Внутренняя игра”. Основатель корпорации Inter Game , которая применяет принципы и методы Внутренней игры для развития мастерства у групп и индивидуумов». Далее сообщается, что мистер Голви читает по всему миру лекции, проводит групповые тренинги и семинары как коуч-консультант и приводится адрес персонального сайта. Негусто. Но что есть — то есть. Очевидно, для получения более подробной информации следует заглянуть под обложку.
Главная идея сочинения мистера Голви предельно проста. Формулируется она так. Принято считать, что умные люди учатся на чужих ошибках, а глупые — на своих. Это — глубоко ошибочное заблуждение. Потому что на ошибках способны учиться только умные люди, причём не на всяких, а только на своих. На чужих же учиться вообще никто не способен — ни умные, ни глупые. Поскольку умным хватает собственных ошибок, а дураки вообще никогда и ничему не учатся — ни просто потому, что им это не надо.
Развивая это более чем оригинальное суждение на 260 страницах, сопровождая его всевозможными таблицами, схемами и диаграммами, Тимоти Голви медленно, но неуклонно подводит своего читателя к главному выводу: любая человеческая деятельность — не только работа — это не что иное, как игра. А поскольку игра — это занятие, в котором важнейшую роль играют такие человеческие качества, как быстрота реакции, нестандартное мышление, фантазия, интуиция, то чем более развиты они у того или иного участника трудового коллектива, тем легче ему адаптироваться к меняющимся условиям своей профессиональной деятельности и тем проще достигать успеха на выбранном пути. А самое главное — это как можно раньше понять, чем именно вам хочется в этой жизни заниматься и постараться заниматься именно этим, а не чем придётся. Поскольку нет ничего более грустного, чем вид человека, занимающегося не своим делом.
Идея, старая как мир. Но гладко, как известно, бывает только на бумаге. Поскольку человек — существо странное, в котором сплошь и рядом сочетаются настолько противоположные качества, что не только окружающие, но и сам он лишь диву даётся. И если одни из них ему в избранном деле всячески способствуют, то другие не менее серьёзно препятствуют. От этого очень сильно зависит производительность труда в коллективе и ощущение собственной профессиональной реализации.
Как же преодолеть скуку, связанную с рутинной работой? Как уметь подняться над привычным уровнем и адекватно оценить обстановку и перспективы? Как научиться сосредотачиваться и как переключать внимание, чтобы дать себе возможность отдохнуть? Как поставить себя на место другого человека — ученика, клиента, покупателя? Как не допустить возникновения непонимания между коллегами, а если оно всё же возникло, то что в таком случае делать? Вот вопросы, на которые даёт ответы Тимоти Голви.
А если всё это не подействует? — спросите вы. — Немедленно посылать за бизнес-коучем! — отвечает Тимоти Голви. — А если у вас по какой-либо причине нет такой возможности — читать мою книгу и становиться коучем самому. И добавляет: «Доверяйте самому себе — и всё у вас получится!»
Предлагаю последовать этому совету. Он — правильный.
P. S. Невозможно не отметить полиграфический уровень издания. Всегда бы так.
Патрик Несс. Поступь хаоса М.: Рипол-классик, 2011
В далекой-далекой галактике живут земные колонисты. Их совсем немного, всего несколько сотен. И все они мужчины: женщин погубила страшная болезнь, которая к тому же заставила оставшихся в живых мужчин постоянно слышать мысли друг друга. Разумеется, раз нет женщин, то и детей на планете тоже нет. Остался последний мальчик, Тодд Хьюитт, который станет мужчиной через месяц. Он и есть главный герой романа «Поступь хаоса» (на самом деле, в оригинале так называется вся трилогия. Название первого романа осталось без перевода — наверное потому, что оно абсолютно непереводимо. Впрочем, больше претензий к переводчику нет, в целом перевод очень и очень неплохой).
И вот за месяц до своего дня рождения Тодд обнаруживает, что жизнь устроена совсем не так просто, как ему казалось. Это новое знание вынуждает его бежать из родного поселения, искать других людей… да, на планете, оказывается, есть и другие люди. В том числе женщины. И Тодд вынужден бежать от погони, чтобы предупредить их… неважно о чем.
Сюжет несется вперед с дикой скоростью, события сменяют друг друга на каждой странице, приключения громоздятся одно на другое, текст плотный, энергичный и напряженный от первого предложения до последнего. А финал остается открытым, причем открытым по-настоящему — предсказать содержание последующих двух томов невозможно. Хорошая приключенческая фантастика, очень грамотно сделанная.
Однако назвать книгу чисто приключенческой не получается. Тодд то и дело оказывается в этически неоднозначных ситуациях и сталкивается с нелегким выбором. Да еще постепенно узнает правду о происходящем на планете, и она оказывается весьма неприглядной, да еще и принципиально отличающейся от всего, что он слышал всю жизнь. Герой последней страницы не имеет ничего общего с героем первой, и это изменение последовательно, непротиворечиво и обосновано. Роман взросления? Пожалуй, вот только действие занимает всего две недели, для традиционного романа взросления, прямо скажем, маловато.
А еще это полноценная антиутопия, отвечающая всем законам жанра. Картина написана одной черной краской, перепутать эту антиутопию с утопией невозможно. Черное и белое в романе вообще разведены очень четко, полутонов в нем нет. Есть плохие и хорошие, наши и чужие.
Написана книга очень просто, но сделано это явно сознательно. Повествование ведется от первого лица — то есть от лица полуграмотного мальчика, в тексте множество… не сказать, что ошибок, просто искаженных слов – «какбутто», «вапщето». Не самый привычный и оттого интересный прием. Но несмотря на простоту, текст очень жесткий, местами даже жестокий, а иногда наоборот, очень трогательный — очарователен, например, пес главного героя, Манчи.
И вот это сочетание довольно сложных проблем с простотой изложения и подчеркнутым, дидактичным делением на правильное и неправильное, не позволяет порекомендовать книгу взрослым. Зато для подростков в определенный момент жизни она может оказаться просто незаменимой. Не зря она получила медаль Карнеги, отмечающую лучшие книги для молодежи.
Будущее работы: Что нужно делать сегодня, чтобы быть востребованным завтра
Линда Граттон. Будущее работы: Что нужно делать сегодня, чтобы быть востребованным завтра М.: Альпина Паблишер, 2012
«Уже сейчас понятие “работа” стало включать не только традиционную постоянную работу, но и временную занятость. Но со временем доля обычной штатной занятости будет сокращаться, а работа по срочным договорам, проектная работа, работа “на себя”, в удалённом режиме и по совместительству будет набирать обороты. Постепенно в мире, где правит бал временная занятость, развитие получит такое понятие, как “постоянная внештатная работа”».
Нет, этот пассаж — не из основного текста книги. Это выдержка из послесловия к ней, написанного генеральным директором Adecco Group Russia (если Вам это что-то говорит — мне нет) Натальей Долженковой — автором слова не только заключительного, но и вступительного. В котором данное сочинение характеризуется как «важная и нужная книга, которая поможет осмыслить и понять процессы, уже начавшиеся на рынке труда сегодня». А поскольку рынок труда во все времена и эпохи был самым главным рыбным рынком на этой планете, необходимо знать, когда именно на него следует прийти и к какому именно прилавку подойти, чтобы оказаться в очереди первым.
Но сначала — несколько слов о том (вернее — о той), кто всё это написал.
Как явствует из биографической справки, Линда Граттон является автором шести книг и множества статей, профессором Лондонской школы бизнеса. По мнению The Times — входит в число двадцати лучших бизнес-аналитиков мира. «The Financial Times» считает её «одним из немногих гуру менеджмента, способных влиять на наши представления о будущем».
Поскольку выражение «гуру менеджмента» звучит посильнее, чем «”Фауст” Гёте», читателю ничего не остаётся, как только поверить тому, что пишет «The Financial Times» и углубиться в текст книги, являющейся ни чем иным как руководством по перестройке сознания, не успевающего угнаться за стремительным потоком перемен во всех сферах человеческого существования в XXI веке.
Пять частей трактата госпожи Граттон озаглавлены: «Факторы, влияющие на наше будущее», «Тёмная сторона предопределённого будущего», «Светлая сторона созидаемого будущего», «Кардинальные сдвиги в сознании» и «Заметки о будущем». Во всех них декларируется одна-единственная идея: кто не успеет измениться и не спроворится вскочить на подножку отходящего от перрона скоростного экспресса — тот опоздает навсегда. Не потому, что жизнь такая жестокая, но потому, что она меняется быстрее, чем мы можем об этом догадываться. Причём процессы идут, как принято выражаться на дипломатическом сленге, «разновекторные»: тотальная глобализация человеческой цивилизации — и одновременно полнейшая децентрализация. Что сие означает? Только то, что в самом недалёком будущем перед подавляющим большинством людей, чей социальный статус определяется словосочетанием «наёмный персонал», встанет необходимость принять решение: как и где жить — и работать — дальше.
В Средние века промышленные рабочие были членами небольших замкнутых профессиональных сообществ — артелей, бригад, цехов. В позапрошлом веке возникли первые производственные предприятия — заводы, фабрики, в прошлом — огромные супер-мега-и-так-далее-корпорации. То есть: от десятилетия к десятилетию процесс развития производства шёл только в одну сторону — от мелкого цеха к крупному заводу, от крупного завода — к огромной корпорации. В этом была социальная лабильность, общественная стабильность и государственная необходимость.
Начавшийся век ставит перед теми, кому довелось жить в столь нелюбимую древними китайцами эпоху перемен, жёсткую дилемму: или вы изменитесь — или вас унесёт ветром. Развитие технологий, постоянно высвобождающее огромные массы людей от применения своей мускульной энергии для поддержания штанов, вынуждает нас кардинально пересмотреть отношение к своей роли в окружающей реальности. Очень скоро для подавляющего большинства квалифицированных специалистов рабочим местом станет стол, на котором будет стоять компьютер, имеющий удалённый доступ к компьютеру, стоящему на столе работодателя. А где именно при этом будет стоять сам стол — или любая иная гладкая поверхность — не будет иметь ровным счётом никакого значения. Точно так же не будет иметь никакого значения и время пребывания работника перед экраном монитора — для его профессионального статуса будет важно не то, сколько именно часов провёл он перед экраном, но то, сколько успел выполнить порученной работы и вовремя ли сдал её работодателю. А такое отношение к выполнению служебных обязанностей имеет не только явные плюсы в виде максимальной персональной свободы, но и минусы — в виде огромной персональной ответственности. К которой далеко не все в данный момент готовы.
Предвидя возможность скептического отношения к данной книге («А чем, собственно, нам, жителям России, могут быть полезны советы и рекомендации этого британского гуру менеджмента?»), считаю правильным привести одну объемную цитату из рецензируемого сочинения:
«Давайте представим, как может развиваться наша карьера. В 20 лет и старше вы можете посвятить свое время получению образования, после чего устроиться в крупную корпорацию и работать в ней до 30 лет, с тем чтобы набраться знаний и опыта и достичь мастерства в определенной сфере деятельности. После чего вы берете годовой отпуск, чтобы попутешествовать по миру или устроиться на работу волонтером. Затем в возрасте 31 года вы работаете над проектами в разных компаниях с целью расширения вашего профессионального опыта. Затем вы меняете ритм и следующие три года работаете над проектами самостоятельно вместе с небольшой командой единомышленников. Потом, возможно, когда вам будет уже за 40, вы вновь отправитесь учиться и в течение года совершенствуете свои профессиональные знания и навыки и получаете новые, после чего задействуете их в новой профессиональной области. Таким образом, в период от 40 до 50 лет вы сможете развить активную деятельность во второй области вашей специализации, а затем, когда вам будет около 55 лет, вы сможете снова взять “академический отпуск” для путешествий и волонтерства, с тем чтобы ближе к 60–70 годам заняться малым бизнесом и развивать его до тех пор, пока вам не исполнится 80 и больше».
Первая мысль по прочтении: «Эти представления могут относиться к кому угодно, но только не к нам — у нас в стране ничего подобного никогда не было, нет и не будет!» Но стоит ли рассуждать так категорично? Мир меняется, и меняется он гораздо быстрее, чем подавляющее большинство из нас могут это себе вообразить. И в то же время, как хорошо известно каждому, кто когда-либо в своей жизни имел дело с юриспруденцией, незнание закона совершенно не освобождает от ответственности за его неисполнение. Наступивший век диктует обитателям планеты Земля новые, доселе никогда ими не слышанные законы. В первую очередь — в сфере самоорганизации личности и профессии, поиска своего места в социуме и приобретения знаний для того, чтобы место это не оказалось возле — выражаясь политкорректно — мест общего пользования.
Вот об этом, собственно и книга. О том, что и как надо делать каждому, кто стремится не только добиться большего в выбранной для себя сфере приложения профессиональных способностей, но и не опоздать вскочить на подножку того самого экспресса, движимого локомотивом истории.
Как же всего этого добиться? — спросите вы. Во-первых, следует прочитать книгу Линды Граттон — отвечу я. А во-вторых — поднять глаза к началу и еще раз прочитать заголовок данной рецензии. Это никогда не помешает.
Гильермо дель Торо, Чак Хоган. Штамм. Закат М.: Книжный клуб 36.6, 2011.
«Закат» — вторая часть «антигламурной» вампирской трилогии, первый том которой «Книжный клуб 36.6» издал еще в 2009 году. Выход второй книги в России первоначально планировался на 2010-й, но по неизвестным (подозреваю — финансовым) причинам проект был заморожен. Казалось бы, на этом можно ставить точку: еще одна недовыпущенная трилогия, эка невидаль! Однако неожиданно ледник дал течь, и на свет, как сумасшедшая белка в «Ледниковом периоде», появилась вторая часть «Штамма» — как раз к тому моменту, когда читатель успел как следует подзабыть, что же такое в первом томе происходило.
Итак, краткое содержание предыдущих серий. В нью-йоркском аэропорту приземляется пассажирский лайнер с погашенными посадочными огнями. На борту — несколько десятков трупов, пара выживших и огромный ящик, позже таинственно исчезающий из охраняемого ангара. Врачи из Центра Контроля Заболеваний под началом доктора Эфраима Гудуэдера подозревают новую эпидемию — и отчасти они правы: дело действительно в вирусе, древнем штамме, который переносят так называемые «кровяные черви». Вот только людей он не убивает, а обращает в вампиров, смахивающих внешне на тварей из второго «Блейда». Ну а в ящике, ясное дело, проездом из Европы в Жмеринку сам умывальников начальник и мочалок командир — Владыка, повелитель кровососов, собирающийся погрузить весь мир во мрак вечной ночи. В «Закате» история получает закономерное развитие: вампирское поголовье множится в геометрической прогрессии, хаос выплескивается на улицы американских городов, Владыка продолжает реализовывать свои зловещие планы... И, как обычно, только группка отважных героев способна остановить победное шествие упырей по планете.
Чак Хоган и Гильермо дель Торо отмечают любопытный нюанс: когда цивилизация норовит в очередной раз накрыться медным тазом, на первый план выступают маргиналы, обитатели городского дна, загнанные в гетто представители национальных меньшинств. Крысолов Василий Фет из семьи русских эмигрантов, старый мексиканский рестлер по прозвищу Серебряный Ангел, мелкий бандит-латинос Гус... В конце концов, Авраам Сетракян, старый еврей с армянской фамилией, опытный истребитель упырей-стригоев, переживший Холокост и много лет хранящий в стеклянной банке неумирающее вампирское сердце. У «настоящих американцев», выросших в приличных районах и получивших хорошее образование, хватает запала максимум на то, чтобы решать среди взрывов и пожарищ свои личные, семейные проблемы. Зато главный мерзавец, принадлежащий к человеческой расе, мультимиллионер Элдрич Палмер (привет Филипу Дику!) — американец на сто десять процентов, клеймо негде ставить. Как и директор ЦКЗ Барнс, легко и непринужденно предавший человечество. Впрочем, не исключено, что столь презрительное отношение к американскому истеблишменту продиктовано этническим происхождением одного из соавторов «Штамма».
Понятно, что участие Гильермо дель Торо в проекте скорее номинальное, что это замануха для поднятия продаж. Черта с два издательство «Уильям Морроу» отвалило бы аванс в 3 млн. долларов какому-то там Чаку Хогану, иное дело знаменитый кинорежиссер, создатель блокбастеров, собравших солидную кассу во всем мире. Экономическая целесообразность этого соавторства для всех заинтересованных сторон очевидна. Вернее, для всех, кроме читателя. «Штамм» — крепко сбитый, профессионально сделанный триллер, тут не поспоришь. Но от режиссера «Лабиринта Фавна» и «Хребта дьявола», «Хеллбоя» и второго «Блейда», человека с пышной и пластичной визуальной фантазией, стоило ожидать большего. В «Штамме» слишком много голливудщины «категории Б» — ну, знаете, когда артериальная кровь хлещет в объектив, а на выручку попавшим в тупик героям в последний момент спешит кавалерия. Кроме того, читать второй том без первого не слишком комфортно, а тот давным-давно исчез из продаж. В общем, как принято говорить, книга на любителя. Для тех например, у кого гламурные вампиры, все эти страдающие и непонятые романтические красавцы, давно поперек горла встали.
Оливия Джадсон. Каждой твари — по паре. Секс ради выживания М.: Альпина нон-фикшн, 2011
О сексе гомо сапиенсов мы знаем если не все, то очень многое. С ним все более или менее понятно: роли распределены, реплики заучены, поведение регламентировано.
А вот с сексом животных все далеко не так. Хотя, казалось бы, если человек во многих своих качествах подобен животным, то и представители фауны не так далеко отстали, как бы нам этого ни хотелось. Но ничего подобного — секс среди животных, как утверждает эволюционный биолог и научный журналист Оливия Хадсон, отличается от человеческого секса так же, как пейзажи Земли от видов Луны.
В своей удивительной книге «Каждой твари — по паре», построенной в форме вопросов и ответов, автор развенчивает человеческие стереотипы, которыми морализаторы всех мастей бичуют представителей нашего рода-племени, осмеливающихся выйти за пределы традиционной модели поведения.
Надо полагать, если бы книга Хадсон вышла лет пятьдесят назад, автора попросту объявили бы сумасшедшей; если бы она осмелилась рассказать об узнанном лет триста тому, ее бы сожгли на костре как распутницу и колдунью.
Например, ученые давно объяснили нам, что самец в силу своих биологических особенностей является существом полигамным — как же, ведь ему на роду написано прыгать с особи на особь, чтобы оплодотворить как можно больше самок и тем самым гарантировать продолжение рода. Но Хадсон на множестве примеров показывает, что в природе все как раз наоборот — это самка является существом полигамным, а самец, ведомый спасительным инстинктом продолжения рода, вынужден всячески изощряться, чтобы каким-то образом быть допущенным к вожделенному источнику зарождения новой жизни. И ухищрения животных не идут ни в какое сравнение с ухищрениями самцов-мужчин: там деньгами или обещанием любви до гроба симпатии самки не купишь. Поэтому самцы идут на все, что угодно: например, у индийского палочника (насекомого, больше похожего на небольшую ветку, нежели на живое существо) один половой акт длится в течение десяти недель. И это обусловлено не чрезвычайной выносливостью, а элементарной ревностью — палочник знает, что пока он занимается сексом с избранницей, конкуренты могут отдыхать — они ни на шаг не приблизятся к его любимой.
А вот калабарский потто (некто, напоминающий небольшую обезьяну) пошел другим путем — его половой член покрыт жуткими шипами и обладает очень большими размерами. И это обусловлено все теми же причинами — обладатели выдающихся достоинств вынуждают самку принять как можно больше своей спермы. При этом необычная форма пениса придает им функции инструмента, с помощью которого обеспокоенный самец нейтрализует сперму соперника. Дело доходит до того, что некоторые мужские особи, добравшись до заветной цели, не находят ничего лучшего, чем взорваться внутри партнерши. И пенис, как например, у самца пчелы, в данном случае действует, как граната — умирая, самец оставляет пенис в теле самки, тем самым пытаясь предотвратить спаривание с конкурентом.
Но эволюция самок не стоит на месте — они постоянно изобретают способы стать привлекательными для других самцов, ищущих объекты для зарождения новой жизни. Методы иногда просто шокируют — обратите внимание на рассказ о самке черной белки. Только не читайте за столом!
После прочтения этой книги у читателя откроются глаза и на другие вещи. Вряд ли кто-то сумеет удержаться от восхищения, вызванного разнообразием сексуальных форм и приемов среди животных, свято чтущих основной закон бытия — сохранения и продолжения рода. Во-вторых, Оливия Хадсон без труда убеждает читателя в том, что основной закон существования животного мира это конкуренция! Ради выживания и продолжения рода животные готовы на все. В-третьих, книга еще раз напоминает, что в мире природы война полов идет без передышки. Но в отличие от мира людей, эта непрекращающаяся битва ведется не для утверждения половой самодостаточности, а с целью генетического совершенствования.
Ведь генетическое совершенствование и продолжение рода неотделимы друг от друга, и подобны двум клапанам музыкального инструмента, на котором природа без устали исполняет хвалебную песнь жизни.
Александр Соловьёв (сост). Страсти по спорту М.: ИД «Коммерсантъ»: Альпина нон-фикшн, 2012.
«Спорт — это гораздо больше, чем состязания, победы и поражения, ликование и скорбь. Это больше, чем деньги, с которыми он неразрывен. Это средство управления людьми, государством, миром, наконец». Так утверждает издатель в аннотации к этой книги. И добавляет: «Жить в обществе и быть свободным от спорта невозможно. От толп болельщиков до сильных мира сего — все ему подвластны. Спорт — это великий миф о высоком гуманизме, неотделимый от политики, денег и страшного злодейства».
С последним утверждением спорить тяжело. Особенно применительно к политике — в этой сфере злодейство процветает всегда. Да и деньги в ней крутятся такие, что у несведущих в этом вопросе не то что дух захватывает — глаза на лоб лезут. Ну, на то она и политика. Но — спорт? Он-то тут при чём? И почему непременно — миф, пусть даже и о высоком гуманизме?
На эти и многие другие важные вопросы, так или иначе связанные со спортом и с тем, какое место он занимает в социуме и общественно-политическом устройстве самых разных стран и народов, можно найти ответы в обозреваемой книге. «Страсти по спорту» — это сборник, составленный из множества статей журналистов Издательского дома «Коммерсантъ», в которых авторы рассказывают о самых разных сторонах спортивной жизни — о видах спорта, об их наиболее знаменитых представителях, о спортивных состязаниях, так или иначе оказавших неизгладимое впечатление на миллионы людей, ставших их участниками и зрителями. Чего стоит одна только глава под названием «Противостояние команд», повествующая о событиях сорокалетней давности — поистине легендарной серии хоккейных схваток между нахрапистыми канадскими профессионалами и скромными советскими любителями. У которых, как неизменно подчёркивала коммунистическая пропаганда, всегда была «собственная гордость», с лихвой компенсировавшая и отсутствие должной техники, и несоизмеримый с «зажравшимися капиталистами» материальный уровень жизни. Но кто сейчас помнит обо всех этих частностях? А о том, кто кому и сколько — и в ворота, и особенно в глаз — помнят все, кому довелось видеть те фантастические матчи.
Семнадцать глав, сведённые в пять частей книги, охватывают практически всю мировую историю спорта — в том виде, в каком её воспринимают спортсмены и болельщики, перешагнувшие порог XXI века, но — с крайне любопытными экскурсами в историю, из которой торчат самые разные уши. Например, такого печально известного явления, как британское футбольное хулиганство — позора всех чемпионатов мира по футболу последних десятилетий.
Перед читателями, как в калейдоскопе, вертятся самые разные спортсмены всех времён и народов: боксёр Мохаммед Али, хоккеист Уэйн Гретцки, футболист Диего Марадона, культурист Арнольд Шварценеггер, гонщик «Формулы-1» Михаэль Шумахер, фигурист Евгений Плющенко… Что ни имя, то — без преувеличения — живая легенда.
Очень интересны тексты, повествующие о спортивном закулисье — о том, что принято именовать «теневой стороной большого спорта». Если по-простому, то это называется коротко и ясно — коррупция, воровство и мздоимство. И речь здесь не только об использовании допинга, о скандальных договорных матчах и обвинениях в подтасовке жеребьёвок на чемпионатах мира по тому же футболу, но и о вещах более серьёзных. Например, таких, как механизмы, позволяющие из десятка более или менее подходящих для проведения зимней олимпиады мест выбрать наиболее для этого не приспособленное — маленький городок в субтропиках на побережье незамерзающего моря с полностью отсутствующей инфраструктурой, но с гигантским потенциалом для разворовывания многомиллиардных финансовых средств, выделенных из государственного бюджета. Здесь остаётся только перелистать книгу в самое начало — и ещё раз прочитать издательскую аннотацию. Злодейство и в самом деле — страшное.
Разумеется, в краткой рецензии никак невозможно осветить все достоинства книги «Страсти по спорту». Но следует повторить: сборник этот весьма информативен и разносторонен, и явно рассчитан на то, чтобы каждый читатель нашёл в ней что-то своё, только для него интересное и важное. Судя по всему, это — первый опыт подобного рода. Хотелось бы, чтобы он не оказался последним.
Скотт Вестерфельд. Экстра М., ЭКСМО, СПб.: Домино, 2011
Пятнадцатилетняя Айя живет в очень сложном мире. Картинка этого мира — «кислотная»: чего там только ни случилось! Преувеличенно яркие краски, движущиеся татуировки, светящиеся платья, вращающиеся небоскребы, летающие скайборды. Вообще, следует отдать автору должное, — он сумел преподнести читателю описание футуристического города весьма подробно, ярко, с множеством деталей — и в то же время достаточно внятно, хотя многие описания и объяснения растворены в сюжете, т.е. даются походя, пока героиня куда-нибудь несется и о чем-то при этом лихорадочно думает. Тут, как говорится, полный респект и уважение.
В общем, когда люди уже исчерпали все известные им способы убивать время и друг друга, наступила эпоха Красоты. Каждый, кому исполнялось шестнадцать, подвергался операции и превращался в красавчика — глаз не отвести. Внешность подростки выбирали себе сами: кто-то становился как персонаж манги, кто-то — как герой с картин Бориса Вальехо, в общем, вы поняли. Однако медики, оперируя красавчиков, попутно что-то такое делали с их мозгами. Поэтому красавцев называли безмозглыми. Однако потом произошло нечто вроде революции, и всех красавцев вылечили. «Красотомыслие» закончилось, наступила довольно странная «рейтинговая экономика». Суть ее в следующем: у кого больше баллов, тот богаче (может получать больше вещей из репликатора, жить в хороших квартирах и т.п.) Баллы человек может получать за красоту или за сюжеты, которые запускает в сеть. Ну или тупо — за успехи в учебе, за общественный труд. Чего, понятное дело, никому не хочется.
Айя — «экстра», то есть ничем не примечательная девочка пятнадцати лет. Уродка, на жаргоне горожан, и живет она в интернате для уродцев: хорошая квартира не для таких, как она. Единственный способ продвинуться — запустить в сеть какой-нибудь сногсшибательный сюжет. Однако у Айи имеется один недостаток, о котором она даже не подозревает: она талантливый репортер. Слишком талантливый. Нет чтобы рассказывать о светских приемах, зубной пасте какой-нибудь знаменитости, сочинить и показать новую прическу... Ее сюжеты слишком интересны, слишком социально или эстетически значимы, поэтому красавцы и красавицы, звезды рейтинговой экономики (хоть их и излечили от безмозглости) на Айю никакого внимания не обращают.
В книге очень хорошо показан репортерский зуд. Дело вовсе не в том, что Айя жаждет стать популярной, богатой, известной и проч. Хотя, конечно же, мечтает: как всякий подросток, она поддается общему настроению. Но все-таки главное заключается в том, что Айя по призванию своему — журналист. Журналистика — это способ познать мир, говорят ей новые подруги. Познать и в какой-то мере изменить.
Скотт Вестерфельд, похоже, разделяет мнение некоторых авторов (и мое в том числе), что из журналистов получаются лучшие писатели. Им свойственно неуемное любопытство, желание заглянуть везде, обо всем рассказать, обо всем потолковать с людьми — со всем миром. Именно поэтому и Айя, рискуя жизнью, следит за «ловкачками» — девушками, которые катаются на крыше сверхскоростного транспортного средства, маглева. Она жаждет сделать о них сюжет. Не моргнув глазом, жертвует своей драгоценной видеокамерой — которая и камера, и друг, и летучий спутник, и еще многофункциональное много чего. Все ради репортажа. Трое суток не спать, трое суток шагать ради нескольких строчек в газете. То есть, нескольких минут на сетевом видеоканале.
Приятно, что у Айи есть друзья. Ее брат Хиро, несмотря на некоторую пустоголовость и высокий рейтинг, — все-таки брат и друг. Приятель брата, гениальный технарь, всегда готов поддержать Айю, хоть она и некрасивая, непопулярная и бедовая младшая сестренка Хиро. И есть еще безумный красавец Фриц, который всегда говорит правду (такая у него была операция на мозге — запрограммирован не врать ни при каких обстоятельствах). Все эти люди по-своему ущербны, но даже сквозь их человеческую неполноценность прорастают зерна настоящей дружбы. Хочется верить, что и настоящей любви.
В процессе создания репортажа Айя, как и положено бедовому журналисту, натыкается на ТАКОЕ!.. На ТАКОЕ!.. Этот сюжет мгновенно возносит ее на вершины рейтинга. Подросток есть подросток: пятнадцатилетняя девочка в восторге. И тут приходит сообщение от богини.
Да, в этом «кислотном» мире есть богиня — Тэлли Янгблад. Тэлли двадцать лет. Три года назад она затеяла и осуществила революцию против «красотомыслия». Теперь она загадочна и скрывается неизвестно где. Тэлли первая понимает, что Айе грозит опасность. Такие разоблачения добром не заканчиваются.
Что ж, Тэлли поможет, Тэлли спасет. «Она (Айя) вспомнила детство, год перед поступлением в интернат для уродцев. Тогда им рассказывали предысторию реформы свободомыслия: о Дыме, о чрезвычайниках, о страшной войне в Диего. И все эти предания заканчивались почти одинаково: стоило появиться Тэлли-сама — и у плохих ребят не оставалось никаких шансов».
Вторая стадия приключения, также типичная для истории о бедовом журналисте: бегство и погоня.
В процессе бегства и погони мы также многое успеваем узнать о мире, расширяем свои познания об этой, ну как бы так сказать, «посткислотной» вселенной. Той, что наступила после эпохи «ржавников». Кстати, поздравляю: ржавники — это мы. Люди, создавшие губительную цивилизацию железа. Которое проржавело.
И наконец наступает развязка. Айя с друзьями, а также Тэлли с друзьями оказываются в логове предполагаемого врага.
И вот тут происходит пшик. Воздух из мяча выпущен негромко и как-то безнадежно: ш-ш-ш... Столько было шума, столько треска, столько опасностей, выборов между смертью и смертью, столько рассуждений, разговоров, попыток понять, преобразовать, спасти мир, да просто попыток снять о мире правдивый репортаж... И все обернулось слащавым ничем.
Насколько хорошо описан и преподан «мир» в книге Вестерфельда, настолько паршиво, назовем вещи своими именами, закончен сюжет. Впрочем, сама по себе «Экстра» хороша как материал для ролевой игры, особенно настольной.
Писать о Пелевине после того, как продвинутая общественность его уже почитала, непросто. И все-таки я попробую: знаю, что не у всех еще руки дошли.
Начну с начала — с обложки. Ее придумал сам Виктор Олегович. Буквы S . N . U . F . F . на темном фоне желты, выпуклы и блестящи. Как будто намазаны, а не нарисованы, и причем какой-то гадостью. Настрой на чтение — соответствующий. Особенно если вспомнить, что такое этот снаф в современной трактовке: запись реального убийства, желательно после жесткого секса.
Во времена Пелевина — то есть, конечно же, во время действия его книги — значение этого слова не слишком изменилось. Но, хотя снафам в книге посвящено много текста, да и действие романа начинает разворачиваться из-за съемок, все-таки главные слова сказаны не о них.
А о резиновой женщине Кае. Она — этакая Суок тысячу поколений кукольной техники спустя. Толстяк при ней тоже имеется — лирический герой романа и пупарас . Это очень близко к тому, что вам сейчас пришло в голову, только любит дяденька кукол, а не других дяденек.
Так вот, Кая. Казалось бы, что там за достоинства у искусственной женщины? Если привести точную цитату, то «три сменных письки и гель ”Ярость Афродиты”». А еще — такие настройки, как «Духовность» и «Сучество», выставленные хозяином на максимум. В результате все законы работотехники отменяют сами себя, и Кая превращается в настоящую женщину. Ну, почти — сменных насадок у нее не отнять.
Также нельзя не упомянуть про войну людей с орками. Люди — существа цивилизованные, живут в летающем городе (привет Джонатану Свифту) над землей орков. Последние — не столько они орки, сколько урки: ибо их страна носит гордое название «Уркаина». Пьют вволю, быстро дуреют и спиваются, развалили собственную промышленность, сами себя не любят… А внешне — те же человеки. Правда, «настоящие люди» с верхотуры относятся к ним хуже, чем когда-то гуингмы к йеху (еще один привет Свифту). Могут, например, пристрелить пару десятков, чтобы начать войну...
И вот Кая бац! — влюбляется в орка! Это упрощенное видение ситуации — ее толстяк вам подробнее расскажет.
А я напишу о другом: ведь из книг Пелевина интеллигентные люди всегда делают выводы. Вот что у меня получилось: первый тезис — «И резиновые женщины любить умеют» и второй — «Развязывая войну, будь готов огрести по полной».
И еще: читая, я не уставала удивляться: ведь не мог же Пелевин, эта литературная глыба, перепутать понятия «утопия» и «антиутопия»? Его роман заявлен именно как утопия. Получается, что ныне мы живем хуже пупарасов… К последним страницам ситуация разъяснилась. Видимо, утопичность романа в том, что на постатомной земле живут не только пупарасы и орки. Мелочь? Да, но на фоне драматического развития сюжета — приятно!
Ну и, наконец, последний мой пассаж будет посвящен тем читателям, которые не задумываются об экзистенциальных выводах. И, даже, может быть, вовсе не знают, что Пелевин — краса и гордость современной классики. Дело в том, что « S . N . U . F . F .» — отличная интересная книга с динамичным сюжетом. Прочитать ее стоит, причем безо всякого глубинного анализа. Может быть, это единственно правильный подход. Почему-то мне кажется, что автор, подуставший от препарирования собственного творчества, его бы оценил.
В издательстве Альпина Бизнес Букс вышла книга известного российского экономиста Константина Сонина «Sonin.ru: Уроки экономики». Эта книга – не учебник в обычном понимании, тут не найдёшь подробного описания математических моделей и доказательств. Однако, эта книга - учебник в том смысле, что она учит смотреть на мир глазами экономиста, учит задавать вопросы и показывает, как современная экономическая наука на них отвечает.
Особенностью книги является то, что она состоит из отдельных глав-уроков. Каждый урок - самостоятельная история и чтение можно начинать с той, которая интересует больше всего. В первой главе объясняется значение информации: почему информация (а не товар или деньги) – самый важный элемент рынка и как создать механизмы, которые бы помогали её выявлять? Например, так ли уж прав был Соломон, решивший получить необходимую информацию, предложив поделить младенца пополам? Вторая глава посвящена экономике конфликта – разделу экономической науки, который, используя математические модели, предлагает решения споров, выгодные для всех вовлечённых во взаимодействие сторон. Даже взаимодействие вратаря и игрока, бьющего пенальти, может быть описано при помощи математической модели и может быть найдена стратегия поведения, оптимальная для обоих участников этого «конфликта». В третьей главе рассматривается роль государства в экономике – когда вмешательство государства необходимо? Какие инструменты может применять государство, чтобы участники рынка считались с последствиями своей деятельности: например, как создать правильные стимулы для автомобилиста, каждый день простаивающего в пробке на пути до работы и обратно, вместо того, чтобы воспользоваться общественным транспортом, и, таким образом, сократить длину пробки?
Четвёртый урок, посвящённый политической экономике, позволяет посмотреть на политиков глазами экономиста. Ведь это только кажется, что формирование коалиции из трёх партий в парламентской республике может напоминать сюжет известной басни. А экономисты анализируют стимулы политиков, строят математические модели и проверяют их соответствие реальным данным. В пятой главе рассматривается относительно молодой и стремительно развивающийся раздел экономической науки, посвящённый роли институтов в развитии стран. Почему некоторые страны богатые, а другие – бедные, и можно ли объяснить разницу в уровне экономического развития различием институтов? Последние два урока в книге посвящены макроэкономическим вопросам – почему кризис в нефтедобывающих странах может затянуться? Какие факторы влияют на уровень инфляции, и кто в конечном итоге расплачивается за политику протекционизма?
В «Уроках экономики» рассматривается очень широкий спектр вопросов - по каждому из них написано множество научных статей, а по некоторым учёные экономисты продолжают вести ожесточённые споры. Но книга очень ясно показывает, что объединяет эти, на первый взгляд, непохожие, области – какой бы вопрос не изучали экономисты, они, в первую очередь, изучают поведение людей. Студенту-экономисту книга укажет на связь между различными областями экономической науки и различными моделями, которые нередко представляются кусочками мозаики, никак не складывающимися в картинку. Человеку, далёкому от экономики, станет понятно, что экономическая наука вовсе не ограничивается анализом роста ВВП, уровня инфляции или безработицы - вопросами, которые в первую очередь приходят на ум, когда речь заходит об экономике.
Самое главное – эта книга заставляет думать и делает это так непринуждённо и увлекательно, что её будет интересно и полезно прочесть самой широкой аудитории – от людей, которым хочется понять, чем занимаются профессиональные экономисты до профессиональных экономистов.
Несколько слов об авторе книги. Константин Сонин – проректор Российской экономической школы (РЭШ), ведущего российского экономического ВУЗа, выпускники которого продолжают обучение в лучших университетах мира. Помимо преподавания в РЭШ, Константин занимался научной деятельностью в Институте передовых исследований в Принстоне, преподавал в Школе управления Kellogg Северо-Западного университета, его работы опубликованы в лучших научных журналах по экономике, он является самым цитируемым российским экономистом по международному рейтингу RePEc.Кроме того, Константин Сонин занимается популяризацией науки в России, публикует еженедельные колонки в российской деловой газете «Ведомости» и является автором популярного блога в Живом Журнале.
Ларри Кинг. А что это я здесь делаю? Путь журналиста М.: Альпина Паблишер, 2011
«Странная вещь — воспоминания. Бывает, помнишь то, что случилось с тобой полвека назад, но при этом забываешь, где вчера обедал,» — именно с этих слов начинается первая книга Ларри Кинга «А что это я здесь делаю? Путь журналиста». Воспоминания — вот ключевое слово в вышеприведенной цитате. Именно в этом жанре написана вся книга, причем в издание включены не только воспоминания автора, но и его близких — друзей, жены, коллег, знаменитых людей, на которых он произвел впечатление. «А что это я здесь делаю?» — детальное описание жизни, пожалуй, самого великого журналиста всех времен и народов, начиная с раннего детства и заканчивая настоящим днем. Это история простого бруклинского парня, который с самого детства знал, чего он хочет и всю свою жизнь упорно шел к достижению своей цели. Очень интересно прослеживается непрерывная линия крутых взлетов и резких падений, в конечном итоге приведших Кинга на пьедестал мировой журналистики. После прочтения книги начинаешь твердо верить в то, что можешь достичь в жизни любых высот, главное идти к своей цели не опуская рук, всей душой любить работу и быть уверенным в том, что обязательно добьешься успеха! На мой взгляд, «А что это я здесь делаю?» — книга, обязательная для прочтения всем журналистам, PR-специалистам, рекламистам, а так же просто всем, кто любит писать. Помимо историй из жизни, Ларри Кинг дает очень много хороших советов, которые определенно пригодятся в профессиональной деятельности. Вообще многие из реплик автора можно растащить на афоризмы, которые определенно бы пользовались успехом в журналистской среде. Еще одним немаловажный плюс — воспоминания читаются взахлеб. Согласитесь, намного интереснее читать жизненные истории с каким-то советом, чем поглощать сухую теорию. И с этой проблемой автор справился блестяще. Честно говоря, я пару раз чуть не пропускала нужную станцию – так меня затягивало чтение. Признаюсь, что меня, как PR-специалиста, в первую очередь привлекло, конечно же, имя автора. Ведь Ларри Кинг — живая легенда, человек, занесенный в книгу рекордов Гиннеса, самый популярный журналист в мире, да и вообще та персоналия, на которую в той или иной степени мечтает быть похож любой студент журфака. Но, прочитав эту книгу, я ни сколько не разочаровалась в собственном выборе, так как помимо удовольствия от прочтения, я еще получила массу дельных советов от самого Ларри Кинга, а это, согласитесь, многого стоит. Так что мой вердикт таков: покупайте, читайте, наслаждайтесь, учитесь!
Андрей Усачев. Малуся и Рогопед СПб.: Азбука, 2011
Если вы прочитали вместо «лицензия» — «рецензия», а вместо «Ушачев» — «Усачев» то вам непременно надо прочитать книжку «Малуся и Рогопед». Тот, кто знает, как правильно поменять буквы, без труда разберет смысл искаженных, порой до неузнаваемости, слов. А таких слов в книге Андрея Усачева предостаточно. Ведь она рассказывает о девочке, которая вместо буквы «р» говорила «л». Из-за такой неприятности ей всегда было ужасно неудобно знакомиться. Представьте, что каждый раз вместо имени «Маруся», у нее получалось произнести «Малуся». Обычно в таких случаях детей ведут к доброму доктору логопеду. Но, к сожалению, не всем везет. И наша Малуся вместо того, чтобы встретиться с логопедом попадает в мир, созданный ужасным Рогопедом! Хорошо еще, что добрая фея дарит ей волшебную палочку, с помощью которой девочка исцеляется от картавости, да еще и спасает бедную КоЛову и МоЛяка. Именно с ними ей предстоит пройти нелегкий путь по стране, населенной странными жителями: ломашками, кысами, вовками и букасками; преодолеть опасный Глот, обмануть вредного Верховного Шута, спастись от противного Заба и еще много-много всего и всех. Каждый раз Марусе придется выпутываться из переделки с помощью смекалки и хитрости, помня, что иногда одна буква может изменить вест мир.
Андрей Усачев уже давно завоевал всеобщую любовь. Его книги всегда наполнены юмором, понятным одновременно взрослым и детям. К тому же их не только весело читать, по ним весело учиться. Вот и теперь в развлекательную, на первый взгляд, повесть, автор сумел вплести легкий образовательный момент: хочешь, чтобы тебя понимали — учись говорить правильно! Примеры, к которым прибегает Усачев, чтобы доказать свою правоту, остроумны и заставят улыбнуться даже самого привередливого читателя. Если вы говорите вместо слова «корова» «колова», то будьте готовы встретить вместо обычной буренки нечто похожее на дубовый стол на четырех колах. Прежде чем заменить «корону» на «колонну», подумайте о бедном царе, который вынужден будет носить вместо царственного головного убора тяжелый столб. Завидев «пруд» не спешите говорить «плут», т.к. вполне можете повстречать последнего на своем пути. Собравшись перекусить спелыми «грушами», убедитесь, что это не заколдованные «глуши», от которых легко можно оглохнуть. Желая отдохнуть на «городском пляже» проверьте, не городской ли это «пляс», а не то придется отвечать за то, что пришли в город с «босыми ушами». И не удивляйтесь, если вместо того, чтобы «сварить ужин», повар «свалит» его в море.
Книга Усачева так и пестрит подобными забавными переделками. Еще один подарок от автора — стихи, которые сочиняет корова Розалия на протяжении всего путешествия. Читатели, знакомые с творчеством Усачева, наверняка уже лихорадочно потирают ладони. Да-да, стихов здесь предостаточно и все как один — настоящий клад.
«…Когда вы съедите Волшебные глуши , Вам незачем чистить И мыть свои уши, Поскольку они вам Теперь не нужны… Одно только люди Помнить должны:
Когда вы съедите Волшебные глуши , То вам никогда Не удастся послушать… Как птички щебечут, И речка журчит, И в поле корова Приятно мычит…»
И так далее, в том же духе и с тем же настроением.
Множество приключений, то и дело сменяющих друг друга, забавные ситуации, в которые попадают герои, отличные стихи и море позитива не оставят равнодушными ваших детей. Потому что какой ребенок не любит опасности, которые таят в себе веселости?
Только, приступая к чтению, не забывайте, что одна буква может изменить все, даже эту лицензию.
Хуэн Яшэн. Капитализм по-китайски М.: Альпина Паблишер, 2011
Книга профессора политэкономии Массачусетского технологического института представляет несомненный интерес с многих точек зрения. Во-первых, она раскрывает неизвестные страницы истории экономических реформ Китая. Во-вторых, выводы, полученные автором, базируются на богатой статистической и фактологической базе и потому заслуживают доверия. Ну и, в-третьих, исследование представляет новый альтернативный взгляд на причины экономического «взлета» Китая.
Как указывает автор, наблюдается явная тенденция к мифологизации китайских реформ. В этом процессе активное участие принимают лауреаты нобелевских премий, которые, отрабатывая полученный успех, в один голос заявляют, «что Китай обойдет США и Европейский Союз через 75 лет».
Возникает резонный вопрос, с какой целью общество взаимного восхваления так усердно старается убедить остальных в успехе китайских преобразований. Почему навязывается точка зрения о формировании нового мирового порядка, центром которого будет являться Китай. Ответ прост и ясен – закрепить сложившие в мировом сообществе социальные отношения, в которых Китаю отводится роль полу-периферии.
О необыкновенном китайском чуде судят по темпам экономического роста, по увеличению объемов ВВП. Но как правильно указывает автор, этот показатель «не отражает затраты на ресурсы, степень деградации окружающей среды или такое субъективное ощущение человека, как благополучие». Исследователь задается резонным вопросом, если Китай имел высокие темпы роста ВВП, начиная с конца 1970-х годов, то почему этот рост не обеспечил столь же ощутимое повышение благосостояния.
Ответ прост и ясен. В тех странах, которые относятся к центру (например, США и ЕС), для мониторинга своего развития используется показатель «социального благополучия». Он является композитным и включает в себя такие критерии как продолжительность жизни, уровень бедности, темп роста потребительских расходов, структуру расходов, степень «социального разрыва» и т.д. Для государств, относящихся к полу-периферии и периферии (например, РФ и Китай), навязывается показатель роста ВВП.
Автор отмечает, что наиболее впечатляющие темпы сокращения бедности наблюдались в Китае в то время, когда страна не имела иностранных инвестиций и проводила самостоятельную экономическую и социальную политику – в начале 1980-х годов. И кстати сказать, после того как Китай в 2001 г . вступил во Всемирную торговую организацию, уровень бедности в стране значительно вырос.
Книга представляет значительный интерес для лиц, интересующихся политологией и конфликтологией, занимающихся изучением процесса глобализации и исследующих семантику социально-экономических реформ.
Как разговаривать с кем угодно, когда угодно и где угодно
Ларри Кинг. Как разговаривать с кем угодно, когда угодно и где угодно М.: Альпина Паблишерз, 2011
Среди множества книг на полке в соответствующем магазине именно эта попросилась в руки благодаря не столько содержательным, сколько тактильным достоинствам. Переплет на ощупь такой же приятный и гибкий, как Кинг-собеседник, умеющий разговаривать и с волнующимися пилотами, и с независимыми кошками и даже с золотыми рыбками.
Ларри Кинг (в юношестве Зейгер) — человек, который застал то время, когда девушки НИКОГДА не звонили своим юношам. И даже не перезванивали. И когда женщина НИКОГДА не могла заговорить с незнакомым понравившимся мужчиной. Возможно, детство и юность в таких суровых (по нынешним меркам) условиях закалили будущего коммуникатора. В наши дни такие правила соблюдаются только в танго. «Пускай сеньор поработает» — как говорит знаменитая тангера Грассиэла Гонзалес. Эх, какие все-таки были времена! Почитать приятно.
Помимо простых и в этом смысле, безусловно, гениальных советов, как затеять и блестяще провести разговор с различными видами интересных персонажей, книга содержит и небольшую главу о том, как прекратить разговор с человеком неприятным. Для патологически вежливых людей — бесценный опыт!
Как и Карнеги, король коммуникации мыслит немножко слишком по-американски для того, чтобы в российских условиях можно было воспринимать все его рекомендации буквально. Среди американизмов особенно тронула мысль о том, что если вы разовьете в себе способность говорить, то почти гарантированно добьетесь успеха. В нашей стране способность говорить не так часто конвертируется в славу и деньги. Наверное, из-за того, что мастера слова встречаются куда чаще и подвержены инфляции.
Тем не менее эта книга прекрасна уже как повод поговорить о ней с друзьями и подругами. Спросить у них: «Что вы об этом думаете?» — и тем самым сделать первый шаг в формировании своей репутации прекрасного собеседника.
Нью-Йорк, как известно, город контрастов. Ну а Америка в целом — страна симулякров, символов, обозначающих явления и объекты, которых на самом деле в природе не встречается. Американская мечта, американское правосудие, американский образ жизни... Пустые слова, не имеющие отношения к реальности. Невозможно обладать тем, чего не существует: синдром обманутых ожиданий сводит с ума, бесит, пробуждает ярость — ту самую, что живет в сердце каждого из нас. «Фурии, воплощение ярости, порождают миры, даруют нам вдохновение, свежесть мысли, страсть, но также насилие, боль, абсолютное разрушение, вынуждают наносить и получать удары, от которых нельзя оправиться, — со знанием дела пишет Салман Рушди. — Фурии преследуют нас. Танцуя танец ярости, Шива разрушает, но одновременно и творит мир».
Пятидесятилетний британский политолог индийского происхождения Малик Соланка ищет в Нью-Йорке спасение от своих персональных демонов ярости. Давние приступы немотивированной агрессии становятся все острее, профессор уже не в состоянии контролировать их и всерьез опасается за безопасность семьи. Когда-то он покинул академический Олимп, оставил кафедру, предчувствуя «огламуривание» гуманитарной науки, и целиком посвятил себя ремеслу кукольника. Но и созданный Соланком на этом этапе карьеры образ интеллектуальной провокаторши по имени Глупышка вскоре перестал быть его индивидуальным проектом, и кукла мало-помалу превратилась в поп-идола новой эпохи, блистательного и пустого.
На рубеже нового тысячелетия Малик, интеллектуал левого толка, чьи надежды рассыпались в прах еще в эпоху тетчеризма, пытается раствориться в многомиллионном городе, где медленно тлеющая ярость, вызванная всеобщей внутренней неудовлетворенностью, в порядке вещей. Но и здесь профессору не удается скрыться от фурий: в памяти возникают провалы, и у Соланка появляются основания подозревать себя в жестоком убийстве трех гламурных див, представительниц нью-йоркской «золотой молодежи». Единственный способ отвлечься — с головой погрузиться в работу над новым проектом, взяться за создание очередного симулякра, фантастической гипертекстовой истории о Кукольных Королях с планеты Галилео-I...
Сэр Салман Рушди (посвящен в рыцари в 2007 году), объект ненависти всех правоверных мусульман, индиец, получивший блестящее европейское образование, виртуозно владеет языком символов и метафор. Трактовать его романы, вскрывать двойное дно, копаться в подтекстах — одно удовольствие. Тем более что для внимательного читателя автор «Ярости» оставляет кучу крючков и зацепок, пройти мимо которых попросту невозможно.
Книга легко читается: Рушди не только рассказывает об экзистенциальном кризисе своего героя, но и не дает читателю забыть о маньяке, рыщущем по Нью-Йорку и убивающем богатых цыпочек при помощи бетонных блоков (оружие пролетариата!). А заодно рассуждает о судьбах человека, живущего в современном обществе потребления, среди иллюзий и фантомов, где ни талант, ни богатство, ни даже горячее чистое сердце не гарантируют «сбычу мечт». Смело для писателя, чья жизнь почти четверть века, с момента объявления фетвы аятоллой Хомейни, целиком и полностью зависит от благосклонности тех, кто заказывает музыку в этом самом консьюмеристском вертепе.
К.А. Филатова (сост.) Византийский словарь: в 2 т. СПб.: Амфора: РХГА: Издательство Олега Абышко, 2011
Раскрываем любой том двухтомника и первым делом на авантитуле видим три издательства — эва как! Не часто такое встретишь. Значит, объединились, разом навалились и издали 2 тома, да каких! Совершенно замечательного справочного материала и не менее замечательного чтения под названием «Византийский словарь». Формально — да, безусловно, словарь: строго выдержан алфавитный принцип, им всё и упорядочено. Более 4 000 словарных статей. Компактно, внятно, доступно — абсолютно то, что надо заинтересованному читателю любого уровня. Хочешь навести справку — бери и пользуйся в своё удовольствие.
Но, как любят говорить в американских фильмах (причем всех категорий! — фраза универсальна!), не всё так просто. Ведь, если приглядеться и вчитаться (да хоть с первой страницы первого тома все статьи подряд, или же, следуя известной ситуации, описанной Высоцким: «Открою Кодекс на любой странице, И не могу — читаю до конца…»), обнаруживаешь, что это не просто словарь, а увлекательнейший экскурс в историю Византийской империи, которую мы, православные её наследователи, чего греха таить, отчего-то знаем гораздо хуже истории империи Римской. Охвачен весь тысячелетний период существования Византии (тот самый, который привычно называем Средние века): от основания Константинополя ( 324 г .) до его падения под натиском турок-османов в 1453 г . И хоть в аннотации сказано, что словарь адресован вполне определённому и не слишком широкому гуманитарному кругу (учащимся гимназий и лицеев, студентам гуманитарных — особенно трогательно здесь оговаривание: «прежде всего исторических» — факультетов и всем интересующимся историей Византии), но, по сути, хорошо бы это издание иметь в каждом доме, насельники которого полагают себя людьми не только культуры потребления, но и просто — культуры, в широком, уже едва ли не архаичном значении этого слова. Потому что какие-то вещи надо знать непременно. История Византии как раз и входит в этот первичный джентльменский набор, поскольку корни русской веры и весьма ощутимой, связанной с ней части русской культуры (с русской государственностью несколько сложнее, но, глядя на современный разгул бюрократии, не удержаться от соответствующих исторических параллелей) отнюдь не в Риме, а в Византии. Нравится нам это или нет, но — смирись, гордый человек, прими как данность, а дальше тоскуй по европейской культуре сколько угодно.
К тому же чтение для человека заинтересованного (даже для сугубого неофита, стремящегося к познанию), прямо скажем, завораживающее. И читать можно, в самом деле, все статьи подряд, как роман. Узнаете много интересного. Ну, то, что Аттилу римские хронисты именовали «Бич Божий», может, кто-то и помнит, а вот то, что аудиториум — первый средневековый университет, открытый по указу императора Феодосия в 425 г ., думается, смогут — и то после ожесточенного мозгового штурма — сообразить разве что знатоки клуба «Что? Где ? Когда?» Или вот еще, всем знакомое слово «горазд», вроде как краткое прилагательное. А приходило ли вам в голову, что оно может быть именем собственным? Оказывается (обращаюсь, опять же, к широкому малопросвещенному читателю, а не к специалистам), был такой епископ Горазд, самый образованный ученик епископа Мефодия, старшего из солунских братьев. Да-да, тех самых, которые Кирилл и Мефодий (по канону очередность — Мефодий и Кирилл), вероучители, просветители, реформаторы славянской азбуки и создатели церковнославянского языка .
А предваряет словарь 30-страничная статья составителя и осуществлявшего общую редакцию (как сказано в одной из энциклопедий, «современного продолжателя традиций византийской и древнерусской литературы») К.А. Филатова «Жизнь Константина Великого», который, как многие помнят, был зачинателем христианского мира, и при котором прошел тот самый Никейский собор с принятым на нём (уж это-то все знают) Символом веры. Статья, как камертон, задающая общий культурный тон двухтомнику. Кстати (и — к счастью), «культурный» здесь ключевое слово. Это по-настоящему культурное издание, которое приятно (и полезно!) держать в руках. 4 000 статей двухтомника — это и исторические персоны, и географические названия, и всё, относящееся к отправлению христианского культа. И ежели вы человек не воцерковленный, то, скажем, вряд ли знаете, что исповедник — это не тот, кто, как вы думали, принимает исповедь, а святой, прославленный Церковью за открытое провозглашение и отстаивание своей веры во Христе во время гонений, претерпевший мучения, но, в отличие от мучеников, оставшийся в живых. Ну, разве не хочется быть, по крайней мере, грамотным?
Безусловно, предвижу возражение — да зачем нам этот словарь, ежели нынче у каждого интернет под рукой? Понадобилось что-то уточнить — посмотрел. Да, интернетная статья даст справку (хорошо, если без ошибок), но не соблазнит читать дальше (прямо по алфавиту или вразброс), а вот словарь в виде книги — другое дело. И потом, знаете, как-то удобно, когда корпус знаний одной тематики собран под одной обложкой. Тем более что знания подобного рода лишними не бывают. Даже если вы не только не профессиональный историк, но даже не гуманитарий.
Александр Громов. Запруда из песка М.: Эксмо, 2011.
«Земля — колыбель человечества», — глубокомысленно заметил Константин Эдуардович Циолковский. А русский народ во всей кротости своей добавил: «Ребенка надобно сечь, покуда поперек лавки лежит». То есть в идеале — опять-таки с колыбели. В романе «Запруда из песка» загадочные инопланетяне действуют именно по этой схеме — секут человечество в колыбели, бомбардируют нашу планету астероидами из космоса, приговаривая: «Не ссорьтесь! Не ленитесь! Не мусорите! Не тратьте драгоценное время на пустяки! Ужо вам! Напортачите — забьем камнями!». В общем, воспитывают хомо сапиенса самым патриархальным способом, при помощи физических наказаний. Под эти нажимом бедному человечеству ничего не остается, кроме как сплотиться в единый Экипаж, позабыть о войнах и раздорах, стереть государственные границы, закрыть вредные производства, рационализировать инфраструктуру, разом придавить наркоторговцев, террористов и всяких там борцов за свободу личности, отправить орды нахлебников мостить дороги и убирать снег (вот порадовались бы судьи, выносившие приговор по делу «тунеядца Бродского»!) — в общем, в ударные сроки построить «казарменный социализм с человеческим лицом». Не ради идеи, сколь угодно высокой и светлой, а исключительно в целях самосохранения...
Но любому тоталитарному режиму мало загнать одних в лагеря, других в казарму. Ему непременно нужно, чтобы его полюбили. Искренне, неистово, всей душой. Хотя бы те, кто в казармах (а в идеале и те, кто в лагерях). Чтобы не видели альтернативы — а в случае, описанном Громовым, с альтернативами действительно туго. Промывкой мозгов и воспитанием верноподданнических чувств в этом мире занимаются настоящие мастера своего дела, куда там снулым клеркам из Министерства Правды. Даже откровенную, легко опровергаемую чушь они несут в массы напористо, с полным осознанием своей правоты: «— Политики никогда не договорились бы, — комментировал историю Ста дней лысый педагог. — Главнокомандующие вооруженными силами ведущих мировых держав сделали это через головы политиканов, и те мгновенно поджали хвосты». Не знаю, как где-нибудь в Нигерии, но догадайтесь с одного раза, кто является главнокомандующим ВС Российской Федерации? Правильно, президент РФ, главный наш политикан. Вот так работает хорошо отлаженная пропагандистская машина, смотрите и запоминайте: если факты противоречат доктрине — тем хуже для фактов. А учебники истории мы перепишем, не впервой.
В общем, если тебя секут, это на благо: расслабься и постарайся получить удовольствие. «Довольно часто путь к пользе человека лежит через насилие над ним», — внушает главному герою романа один из его учителей. Разумеется, эта позиция отдает извращением — как, опять-таки, в любом тоталитарном государстве. По сути, всему человечеству насильственно привита мазохистская поведенческая модель. «Любое наказание — на пользу, на пользу, на пользу!». Главная цель населения Земли, так называемого Экипажа, — полностью удовлетворить инопланетных господ. Даже если ради этого самим придется отправить в расход миллионы. О, сладостная участь раба! «Бей меня, бей, если хочешь любви».
Только вот человек не крыса, при всем сходстве видов, бихиеваристские методы на него не действуют. Точнее, действуют, но непредсказуемым образом. Как показывает земная история, практика децимации, когда за оплошность солдата отвечают его товарищи, выбранные по жребию, может принести победу одном сражении. Однако долговременный массовый террор ведет к результатам прямо противоположным. До двенадцати лет Фрол Пяткин, главный герой романа, оставался типичным представителем новой породы космических мазохистов, верящих в необходимость порки и гуманность массовых убийств. Но в двенадцать с мальчиком приключилась неприятность: на него накатилась волна чужих воспоминаний, принадлежащих великому русскому ученому Михайле Васильевичу Ломоносову. Человеку неуживчивому, вспыльчивому, амбициозному, неполиткорректному, мстительному, буйному во хмелю, абсолютно не подходящему под стандарты, принятые Экипажем. Гениальному и изобретательному социопату, попросту говоря.
С чего и почему произошло это переселение душ, Фрола не слишком занимает. Вновь обретенная сущность властно требует ответов на другие вопросы: кто эти неведомые инопланетные «воспитатели»? Чего на самом деле хотят от человечества? Почему вообще обратили на нас внимание? И как бы до них добраться, да взгреть по первое число, чтоб неповадно было?
Герой и мир, о которых пишет Александр Громов, стоят друг друга. Оба отчасти привлекают, отчасти отталкивают, но в любом случае провоцируют на сильные эмоции. Есть над чем поломать голову. К сожалению, автор не вытянул финал, скатившись к банальной конспирологии. «Теория заговора», конечно, отличная палочка-выручалочка для писателя-фантаста, помогающая безболезненно снять многие сложные вопросы, но от атеиста Александра Громова как-то не ожидаешь такого вот обращения к «богу из машины».
Элизабет Эймс, Стив Форбс. Спасет ли нас капитализм? Экономика эпохи iPod М.: Альпина Паблишер, 2011
Сторонники свободного рынка без ограничений получили еще один священный текст для заучивания: книгу Стива Форбса (того самого Форбса!) «Спасет ли нас капитализм? Экономика эпохи iPod». В пору, когда экономический кризис вырвался из-под контроля, правительства продолжают помогать банкам и финансовым учреждениям, вкалывая наркоману, который переживает явную ломку, одну дозу за другой (я думаю, сегодня вся мировая финансовая система как таковая доказала свою неэффективность). В это время даже самые твердокаменные либертарианцы (в России их называют либералами) начинают испытывать сомнения в догмах: в благодати «невидимой руки рынка», в чудесах приватизации, в святых дарах глобализации, и, наоборот, в дьявольской сущности государственного ценового контроля, государственного здравоохранения, государственного образования и вообще государства.
Но сильна вера тех немногих, кто спасется, и если факты противоречат догме, то тем хуже для фактов. «Верую, ибо абсурдно», — считал Тертуллиан, и Стив Форбс вместе с последователями своей секты вполне мог бы подписаться под словами карфагенского аскета: «Погребённый, воскрес: это несомненно, ибо невозможно».
Священный текст Стива Форбса написан простым языком и делится на короткие главы. Каждая глава начинается с мантры, которую нужно повторять до обретения просветления. Например, «Государственное управление…не должно применяться в отношении сложной системы авиаперевозок». Или: «Попытки ограничения действия рыночных сил в итоге…причиняют ущерб тем, кому они должны помочь». Или: «Реклама удовлетворяет абсолютно реальную потребность в информации в демократическом обществе».
После мантры следует вопрос усомнившегося, к примеру: «нравственен ли свободный рынок?», на который тут же следует ответ «Свободный рынок нравственен, потому что демократичен». Ответ подкрепляется выдержками из других святых книг (Милтона Фридмана и др.), а также свидетельствами о чудесах, творимых рынком и об озарениях его адептов.
«Я с увлечением начал читать Милтона Фридмана, Фридриха Хайека, Людвига фон Мизеса, Айн Рэнд, — приводит Форбс свидетельство основателя сети Whole Foods Джона Макки. — Я прочитал все их работы. И я сказал себе: «А ведь в этом есть смысл. Так на самом деле в мире все и происходит. Это невероятно».
«Известный драматург Дэвид Мэмет написал о похожем озарении, которое случилось с ним», — пишет далее Стив Форбс (Мэмет увидел свет, когда начал читать труды «нашего величайшего современного мыслителя» Томаса Соуэла, Милтона Фридмана и других).
Стив Форбс не ограничивается патристикой и свидетельствами религиозного опыта последователей Фридмана. Занимается он и апологетикой, то есть разоблачает происки нечистой силы, которая так и норовит поставить под сомнение постулаты веры.
«Критики свободной рыночной экономики обычно приводят преступность и коррупцию в посткоммунистической России в качестве типичного примера безнравственности, которая лежит в основе капитализма», — пишет Форбс, и тут же дает этому отповедь: капитализм-то в России — липовый.
Злобные критиканы утверждают, что во времена президента Клинтона, который обложил налогами самых богатых и запустил масштабные госпрограммы помощи малоимущим, в США наблюдался беспрецедентный экономический рост. Форбс отвечает: рост был связан с тем, что Клинтон через несколько лет снизил налог на прирост капитала с 28 до 20 процентов. Критиканы говорят, что президент Буш резко снизил налоги на богатых, но при нем экономическое процветание прекратилось, а страна оказалась на грани финансового краха. Проблема в том, что даже при Буше государственное вмешательство в экономику продолжилось, отвечает злобствующим Форбс. Мало верили в свободный рынок — вот и получили.
Когда отступники от веры говорят о странах с высоким уровнем жизни, где, при этом, высоки налоги на богатых, а свободный рынок сосуществует с государственными мерами против «дикого капитализма», приводят в пример Скандинавию. Но Форбс разоблачает и эти происки, открывая читателям глаза на истинное положение дел в Норвегии, Дании и других странах-изгоях (изгоях для обладателей истины). Жизненный уровень здесь вдвое ниже, чем в США, пишет Форбс, а у американцев куда больше автомобилей. Ведь и правда: безлошадные шведы и датчане вынуждены ездить на велосипедах! Форбс приводит свидетельство апостола о том, что на самом деле происходит в Норвегии: «Библиотечные фонды здесь удручающе устарели, общественные плавательные бассейны отчаянно нуждаются в ремонте…Когда моя теща недавно побывала в пункте первой медицинской помощи, там не оказалось средств от кашля. Наркоманы толпятся на улицах и в центре Осло…однако люди, подавшие заявку на участие в метадоновой программе, вынуждены ждать своей очереди месяцами…Я сразу заметил, что норвежцы…не отказываются от старой бытовой техники и мебели, которую мы бы выкинули. А ездят они просто на развалинах».
Очень многие норвежцы («от школьника до директора»), цитирует Форбс свидетельство верного, дошли до того, что приносят завтрак с собой на работу.
Почему же скандинавы мыкают горе, как-то пытаясь выжить в своем социализме, в то время как даже сантехники и водопроводчики Нью-Йорка, по свидетельству еще одного свидетеля из книги Форбса, между починкой унитазов похрустывают песком на роскошных пляжах карибского острова Сен-Китс?
«Более низкий уровень жизни в скандинавских странах — это цена, которую платит население за социальную защиту», — делает вывод Форбс.
Перечитав этот текст, я подумал: а уместен ли насмешливый тон рецензии на новую книгу Форбса здесь, в России? Это в Соединенных Штатах Форбс — политический маргинал, а в России его идеи очень даже в ходу — причем на самом верху власти. Именно Россия — полигон для экспериментов той секты, к которой принадлежит Форбс. Например, идея flat tax, подоходного налога, одинакового для богатых и бедных — чисто форбсовская (только в России этот налог еще ниже, чем предлагал Форбс — 13%, а не 17%).
Поэтому я думаю, что Россию ждет новая фаза «большого скачка» в правильный капитализм.
Водителю, который угробил школьный автобус, потому что решил, что он не требует регулирования, дадут новый автобус.
Альберто Васкес-Фигероа. Бора-Бора М., РИПОЛ Классик, 2011
Книгу Альберто Васкес-Фигероа трудно назвать романом в прямом смысле слова. Ни «потрясающей интриги», ни «захватывающих приключений», ни «ярких характеров», обещанных читателю некоей безымянной «испанской прессой» (на четвертой странице обложки) там нет.
Действие происходит в семнадцатом веке в Полинезии. Люди, живущие на островах, настолько оторваны от привычной нам европейской истории (цивилизации), что привязка к европейскому счету времени происходит уже ближе к финалу, когда полинезийцы встречают потерпевших крушение испанцев. Поначалу же мы вообще не можем поставить какую-либо зарубку на временной линейке. В сущности, это и не важно, потому что обитатели Бора-Бора тысячелетиями существуют в своей неизменности. Все могло случиться на сто, на двести, на триста лет раньше или позже.
На мирный и красивый остров Бора-Бора нападают злобные дикари. Какие-то другие полинезийцы, пираты, пришедшие очень издалека, из-за Пятого круга. Они «сожгли родную хату», убили короля и захватили в плен несколько красивых девушек, в том числе двенадцатилетнюю принцессу (дочь короля). Оставшиеся в живых решают защитить свою честь, т.е. догнать пиратов, уничтожить их и спасти девушек, в первую очередь — принцессу. Описание плавания-погони, во время которого ничего особенного (с точки зрения «интриги») не происходит, и составляет основное содержание книги.
Особым авторским приемом является использование современных терминов. Он оговаривает это в самом начале, в примечании: применяются привычные читателю меры (длины, скорости, веса), чтобы не загромождать повествование. То есть, полинезийцы семнадцатого века говорят, что их катамаран идет со скоростью семь узлов, а длина доски — три с половиной метра.
Но Васкес-Фигероа заходит в своей «модернизации» гораздо дальше. Он рассуждает о депрессии, о хандре (почему сразу не о «сплине»?), которые охватывают моряков при долгом плавании. «Аборигены никогда не доверяли всезнайкам, предпочитая вполне конкретных специалистов», сообщает автор, комментируя желание правителя острова посоветоваться с «простым» плотником. Что ж, если учесть, что на острове один плотник, один навигатор и т.п., то «простой плотник» превращается во что-то вроде министра.
Вполне современная лексика — «карательная миссия», «уникальный шанс», «солнце нагревало палубу до температуры кухонной плиты», «эластичная ткань», — встречается не только в авторской речи, но и в прямой. «Ты должен строго следовать моим инструкциям», «Остров большой, и нам нужно как минимум два дня, чтобы исследовать его».
Не то чтобы я ратовала за переизбыток «туземных слов» или «стилизаций», вроде «о великий маниту, ниспошли нам дождь», — но нарочитое осовременивание текста вызывает вопрос: а в чем особенность психологии полинезийцев? Автор в самом начале обмолвился, что это были люди другие. Не похожие на нас, офисных служащих начала двадцать первого века. Да, Капитан Очевидность, абсолютно точно. Но в чем конкретно заключается эта инаковость? Да ни в чем… Психологически они ровно такие же. Владимир Арсеньев, общаясь с Дерсу Узала, с огромным интересом подмечал все характерные черточки, присущие этому не похожему на него человеку: анимизм, особые воззрения на природу, обостренная наблюдательность и т.п. Васкес-Фигероа в этом отношении — прямая противоположность Арсеньеву. Может быть, потому, что он не наблюдал полинезийцев вблизи? Но местом написания книги указан остров Бора-Бора…
Вот забавный эпизод (стр.129): «аборигены» (так то и дело именует своих героев автор) прибегают к помощи жреца, чтобы отвести от себя опасность, грозящую им со стороны акулы-убийцы. «(Они) ранее никогда не сталкивались со столь неприветливым и тщеславным верховным жрецом, который вел церемонию и совершал жертвоприношения настолько церемонно и скучно, что половина участников празднества заснула и теперь сладко похрапывала».
Читателю нетрудно представить себе автора, сладко похрапывающего на нудной проповеди местного священника в жаркий воскресный день. Но если это дикари-с, с их твердой верой в духов, в силы природы, которые необходимо задобрить? И речь идет не о чем-нибудь, а о вполне конкретной акуле-убийце? И они, представьте себе, соскучились, потому что церемония была слишком церемонной. Что касается «тщеславности» жреца, то из текста это никак не следует. Жрец как жрец. Чем-то там обмазался, перерезал горло жертвенным животным, вошел в воду и там взывал к совести гигантской белой акулы. В общем, сделал все как положено. (Акула, кстати, отстала).
Еще одна любопытная деталь — в тексте упоминается некая секта «ариоев». Любопытно, кстати, что в одном месте не то автор, не то переводчик перепутал слова, и один персонаж умоляет другого «никогда не вступать в касту ариоев». В касту вступить, в общем-то, нельзя… а вот в секту можно.
Ну так вот, эта самая секта там присутствует и время от времени звучит. Она могущественная, вроде как тайная, хотя все о ней знают. И знают тех, кто в ней состоит. Члены секты пытаются завербовать туда молодежь. И даже настаивают. Потому что если ты не масон… э… простите, если ты не ариой, то тебе трудно сделать карьеру. А быть ариоем не сладко. Например, от некоторых ариоев требуют, чтобы они убивали своих сыновей. Мол, так они полнее будут принадлежать секте. Это не очень понятно (кто же будет продолжать светлое дело, если у ариоев не станет сыновей?), ну да ладно.
Среди участников «карательной миссии» есть влиятельный ариой — главный воин. (Мы уже помним, что в книге описан маленький народ, там один навигатор, один садовник — и один воин). И… ничего. Чем он плох-то? Чем опасен? Чем вообще характеризуется секта? Каковы главные занятия членов секты? Почему в ней состоять выгодно? Ничего конкретного. И в сюжете она вообще никакой роли не играет. Ну, есть и есть какой-то там ариой, непонятно какой и зачем.
Самое интересное в «Бора-Бора» — рассказ автора о навигационных навыках полинезийцев. Кто увлекался книгами Тура Хейердала, с интересом прочтет и эту.
У них нет письменности, но есть «человек-память». Это особенный человек, обязанность которого — запоминать все важные события. Его память — своего рода энциклопедия и летопись одновременно. Правда, не очень понятно, что будут делать жители Бора-Бора после того, как их «человека-память» убили злые злодеи. Что-то (энциклопедию звезд) помнили навигаторы, старый и его преемник, а летопись? Летопись пропала…
Есть и «человек-возвращение»: тот, на чью кожу наносится татуировка с картой островов, мимо которых проплывают путешественники. Разглядывая татуировку (которая растет и ширится по мере продвижения в чуждые воды), навигаторы смогут потом найти путь домой.
«Подсказки были везде. На теле Ветеа Пито, чью кожу уже украшала тщательно прорисованная татуировка со множеством деталей — настоящий путевой журнал, с помощью которого можно найти дорогу назад и избежать многих опасностей. На большой морской карте, сотканной из пальмовых листьев, на которой маленькие ракушки обозначали острова, а веточки и разноцветные перья — направления ветров и течений. И наконец, на палубе катамарана, где Мити Матаи (главный навигатор) выжег изображения звезд и созвездий, чтобы юноша (новый навигатор) мог везде, начиная от кормы и заканчивая форштевнем, прочесть все авеи'а, сопровождавшие моряков по пути на восток или восток-юго-восток. Именно на них надо ориентироваться, чтобы добраться до берегов Бора-Бора».
Устами Мити Матаи автор расскажет, как по плеску волны определить расстояние до ближайшего острова или как по внутренностям убитой чайки понять, преследует ли наших героев вражеская лодка. Мы узнаем, каким образом полинезийцы умели грести без плеска и как они понимали, что остров впереди — вулканический.
Сюжетных неожиданностей в тексте не будет: конечно же, наши герои найдут похищенных девушек и покарают пиратов; конечно же, главный герой осуществит свою мечту и станет навигатором; конечно же, «Летучая Рыба» (название лодки) с победой возьмет курс к родным берегам. Это все понятно буквально с первых строк книги. Ее сильная сторона не в этом, а в описании некоторых деталей полинезийского навигационного искусства. Впрочем, подозреваю, что у Хейердала то же самое описано гораздо содержательнее.
Джон Элиот. Сверхдостижения. Работая меньше, добивайтесь большего М.: Альпина Паблишер, 2011
О том, что в каждом из нас сидит «внутренний ребенок», знает любой человек, мало-мальски знакомый с психологической литературой. Но, если верить доктору философских наук Джону Элиоту, этому малышу придется потесниться. Ведь для того, чтобы достичь жизненных высот, тебе придется разыскать в себе еще и… «внутреннюю белку»!
Эта животинка хороша тем, что помогает в критический момент действовать инстинктивно, отбросив сомнения и страхи. По мнению автора, именно умение неординарно мыслить и реагировать в сложных ситуациях отличает людей выдающихся от всех остальных. Кому-то это качество дано от рождения (и их имена у всех на слуху), а всем остальным должна помочь эта самая книжка.
Конечно, одного только чтения (и даже успешных поисков «белки»!) будет недостаточно. Поработать над собой тоже придется. Но у этого пособия по самосовершенствованию есть несомненный плюс: читатель может определить степень своего текущего несовершенства и оценить предстоящий фронт работ. Теоретический текст (впрочем, изобилующий яркими практическими примерами из жизни крупных спортсменов и бизнесменов) разбавлен емкими таблицами. Они помогают разобраться в самых актуальных психологических вопросах. Например, в таких: подлинно ли ты предан своему делу или всего лишь ложно понимаешь эту преданность? Казалось бы, тут все очевидно…И тем не менее, благодаря этому несложному тесту можно обнаружить немало сюрпризов в собственном отношении к делу!
А дело должно быть несомненно любимым — тут Элиот Америки не открыл. Зато два других его посыла выглядят вполне свежими, актуальными и относительно выполнимыми.
Во-первых, нервное напряжение — это хорошо! Ведь это всего лишь физиологическая реакция организма, «сигнал» о том, что он готов к решительному рывку. И нужно не пытаться «успокоиться», а использовать вырабатывающуюся нервную энергию в своих целях — на всю катушку! Другое дело, что нервное напряжение обычно сопровождается совершенно ненужным беспокойством. Вот от него-то как раз и нужно избавляться — в книге рассказано, как можно попытаться это сделать.
Во-вторых, совершенно не обязательно ударно работать. Скорее, наоборот — в конце такого тяжкого трудового пути тебя ждет не признание, а язва желудка. Для того, чтобы достичь серьезного успеха, нужно научиться делать в работе прицельные, точные удары, уметь сосредотачиваться на главном и быстро переключаться с одного вида деятельности на другой. Вот это применить на практике уже посложнее, чем научиться радоваться стрессу. Впрочем, у автора книги есть рецепт и на этот случай. Точнее сказать, не рецепт, а своеобразный домашний тренинг для читателя. Выполняй заданные упражнения почаще — и все получится!
Немного снижает психологический градус книги ее «американистость». Все западные эксперты, рассуждающие о жизненном успехе, очень любят приводить примеры из большого спорта. И доктор Элиот — не исключение. Но его вдохновенные слова об успешных свингах в гольфе, или о бэттингах, хиттингах и питче в бейсболе читаются скучновато. Просто в силу того, что в нашей стране эти виды спорта не слишком популярны. И абсолютному большинству читателей сложно оценить красоту описываемых побед. Примеры из жизни американских бизнесменов в этом смысле кажутся более интересными — хотя бы потому, что, несмотря на малую известность упоминаемых персон в наших краях, их успехи очевидны, любопытны и соизмеримы в цифрах (и, разумеется, суммах).
Скажем так — немедленно после прочтения «Сверхдостижений» Биллом Гейтсом ты не станешь. Но несколько полезных мыслей, вполне реально применимых в обычной жизни, тебе обязательно запомнятся. Может быть, именно они и подтолкнут тебя к грандиозному успеху?
Ирина Кисельгоф. Пасодобль — танец парный М.: Эксмо, 2010
Глядя на засилье латиноамериканской музыки, кино и страстей, хочется, чтобы этот роскошный континент с его неумеренными охами и ахами, роковыми любовями и смертельными изменами никогда не открывали. Пожалуй, хуже латиноамериканских страстей может быть только любовь среднестатистических европейцев, вдруг возомнивших себя Эсмеральдами и Хулио. У бледнокожих детей больших городов, выросших на манной каше и рыбьем жире, кровь струится по-другому, легкие выталкивают не такие хриплые стоны, даже глаза мечут не ослепительные молнии, а бледные вспышки, похожие на аккуратные всполохи электросварки.
Но желание быть похожими на страстных гаучо и их ветреных подруг, падающих в обморок при виде усатых красавцев, заставляет наивных творцов педалировать эмоции до состояния болезненного напряжения, в котором любой нормальный человек похож на клоуна или неосторожного электрика, пронзенного чистой струей электрического тока.
Не удержалась от этого соблазна и Ирина Кисельгоф, представившая читателям свое произведение с роковым названием «Пасодобль — танец парный». Вероятно, автор хотел, чтобы название звучало как треск кастаньет, вплетенных в мелодию латиноамериканского танца, или как пронзительные хрипы испанской корриды. Об этом заблаговременно оповещает и издатель, который в аннотации без тени иронии пишет о героях: «Они кружат друг вокруг друга в сумасшедшем ритме смертельного танца…истязают себя любовью и ненавистью, ведь вся их жизнь — это страстный танец, это коррида». Бр-р-р, даже мурашки по коже!
Правда, кое-какая мелодия здесь действительно периодически слышна, хотя никакого отношения ни к любви, ни тем более к страсти она не имеет. Скорее всего, это больше похоже на что-то среднее между звуками поломанной пианолы и балалаечным треньканьем.
Структура этого «музыкального» произведения выстроена таким образом, что по ходу сюжета роман распадается на несколько частей, которые если и связаны между собой, то едва видимыми нитями, лишенными смысла и логики. Поначалу героиня романа предстает эдакой циничной, крайне высокомерной и горделивой девицей, хорошо знающей себе цену. Она презирает всех, кто рядом, не утруждая себя психологическими мотивировками. Чтобы подчеркнуть незначительность и душевную скудость второстепенных героев, автор наделяет их «говорящими» фамилиями — например, Серова, Червяков и даже Мокрицкая. Понятно, что обладатели таких фамилий достойны искреннего презрения, в лучшем случае, брезгливой иронии, что автор и демонстрирует при каждой возможности. Но потом вдруг ни с того, ни с сего (отсутствие логики — один из главных признаков этого «рокового» романа) критически настроенная молодая особа влюбляется в случайного знакомого — обладателя «газельего» взгляда (этот «взгляд газели», как костыль инвалида, будет сопровождать героя на протяжении всего романа).
Растеряв все свое презрение, героиня падает к ногам любимого с тихим криком : «О, возьми меня, возьми!». Носитель «газельего взгляда» имеет хороший слух и зрение — он не только читает страстную мольбу в девичьих глазах, но замечает, что девушка очень даже ничего.
Так как влюбленным по замыслу автора необходимо исполнять бурный танец страсти, они уезжают куда-то на восток — туда, где когда-то проходил Великий шелковый путь. Оказывается, избранник нашей Кармелиты — «черный копатель», он собирает всякие древности и в частности, старинные монеты. Авторский замысел здесь проступает во всей своей архитектурной выпуклости и величии: на фоне живописных развалин мечетей и смуглых барханов влюбленные предаются изматывающей страсти. В ход идет все: пот, грот, жара, Бухара, кусты саксаула, мудрость аксакала и пр. пр. Нет только самого главного: раскрытия характеров, достоверности описанного и психологических подробностей. Нельзя же влюбиться в человека только лишь потому, что у него «газелий» взгляд. Хотя в «романе страсти», судя по всему, только так и можно — всякое правдоподобие является никому ненужной помехой.
Далее следует возвращение в суровую действительность, где героиня находит себя беременной. Правда, здесь тоже не обходится без «страстных возвышенностей». Вот, например, диалог между дочерью (героиней) и ее отцом в палате роддома сразу после того, как врачи сообщили, что роженица (т. е героиня) может умереть. Отец, возмущенный безответственностью избранника дочери, спрашивает:
«— Он тебе что? Родина? — жестко спросил папа. — Да, — закричала я. — И я хочу вернуть ей долг! — Глупо! Так долги не отдают. Долги отдают забвением (!). Это хуже всего».
Пожалуй, даже в знойной Бразилии, где много диких обезьян, отцы, пахнущие ромом и соком гуарано, говорят по-иному. Подобный разговор возможен разве что в палате психоневрологической клиники, да и то после стаканы текилы на голодный желудок.
Но пародийные приметы высоких страстей лезут в глаза на протяжении всего романа, как верблюжья колючка из шерстяного одеяла. «Меня бросило в жар. Швырнуло в воздушную яму и закрутило. До тошноты». «Я визжала от смеха, как бешеная фаланга» (кто-нибудь слышал, как смеется фаланга?). «Пробили меня насквозь тупым канцелярским дыроколом до острой боли в затылке»(!) «Мы занялись сексом в прихожей, не закрыв дверь. Как животные палеозоя» (наверное, животные палеозоя от того и вымерли, что занимались сексом в прихожей, да еще и при открытых дверях).
Подлинные трагедии обходятся минимумом слов. Как в известном: «Я на правую руку надела // Перчатку с левой руки». Искусственным страстям необходим шум и треск. Читая это, хочется визжать, как бешеная фаланга. То ли от смеха, то ли из опасения за душевное состояние читателя.
Наталья Толстая. Я хочу быть с тобой: Учебник счастливой жены Ростов-на-Дону, "Феникс", 2011
В последнее время учебников, справочников, руководств, «советчиков», «подсказчиков» на все случаи жизни в книжных магазинах становится больше и больше. Современный ритм жизни не позволяет человеку остановиться, задуматься, даже если дело касается его жизни, его счастья, его семьи. Часто случается так, что вопросов много и ответы на них хочется получить здесь и сейчас, не рефлексируя, не раздумывая. Не останавливаясь. А все так же на бегу. Быстро, точно. Чтобы кто-то похлопал по плечу и сказал: «Дружок, я уже был в такой ситуации. Я знаю, что нужно делать. Слушай меня. Делай как я. И всё будет ОК!». И так хочется верить и слушать. Или хотя бы покупать и читать книги, на обложках которых написано «Секреты счастья», «Курс молодой стервы», «Заработать один миллион за год — легко!».
Человеку хочется верить в чудо. Например, в то, что авторы таких книг действительно готовы помочь в любой сложной ситуации, подсказать и рассказать, что делать и как поступать. И что самое главное — эти авторы действительно знают, как это сделать!
Наталья Толстая — известный «звездный» психоаналитик и телеведущая, специалист «антипикапер». Как не поверить, что уж она-то знает, как жить, как любить и как любовь свою сохранить и приумножить. Её книга так и называется «Я хочу быть с тобой. Учебник счастливой жены». Книга для тех, кто уже замужем и хочет свой брак сохранить.
«Я хочу быть с тобой» — действительно можно назвать учебником. Тут и лекции, и вопросы, и задачи, и примеры из жизни, и даже контрольные работы. Кажется, что проще уже некуда — открыла книгу, подготовилась, и вот ты уже действительно счастливая жена, мать семейства, любимая невестка. Но не будем забывать начало великого романа: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему…». Потому такой вот учебник может подойти далеко не для каждой семьи, в которой есть проблемы. А семьи, в которых все хорошо, на подобные учебники даже заглядываться не станут.
Учиться жить на чужих ошибках, слушать советы — просто. Такая вот иллюзия создается, когда читаешь эту книгу. Ведь у автора и по совместительству героини книги, самой Натальи Толстой, все получается. Она приятна во всех отношениях, легко справляется со своими проблемами. А с обложки на нас смотрит симпатичная ухоженная женщина. Появляется мысль: «Если у нее всё так здорово получается, то и я смогу». И это самое важное, что может дать книга. Она вселяет надежду и веру в себя.
А советы .. . Любые советы, подсказки нужно слушать с осторожностью. Ведь в жизни ничего универсального, для всех, не бывает! Каждый строит свою жизнь, по-настоящему не похожую и неповторимую. И подобрать «учебник», чтобы стать действительно счастливым ? невозможно. Потому что даже счастье у каждого свое. Одинаковым оно не бывает.
Те советы, что собраны в этой книге, возможно, действительно могут оказаться для кого-то полезными. Наставить на путь истинный. И это хорошо. Если женщина, прочитавшая эту книгу (а книга предназначена именно для женщин), сможет выбрать то важное и нужно именно для себя и своей семьи и правильно применить в жизни — значит, учебник ей действительно помог. Главное помнить: жизнь — это не контрольная работа, её не перепишешь.
Гордон Далквист. Черная книга смерти М.: ЭКСМО, СПб.: Домино, 2011
Гордон Далквист, как мы узнаем из аннотации, — нью-йоркский драматург, а цикл о «стеклянных книгах» — его дебют в мире большой толстой прозы. К дебютным книгам можно относиться по-разному; но обычно именно первую книгу человек пишет потому, что очень хочет ее написать, а последующие создает из самых разнообразных побуждений. Поэтому первая книга бывает если не очень искусной, то в любом случае вполне искренней. Любители блуждать по темным лабиринтам мозговых извилин нью-йоркских драматургов — тексты Далквиста для вас.
«Черная книга» написана в стиле фэнтези-паропанка, и само это обстоятельство, несомненно, делает ее весьма притягательной для читателя. Персонажи, действующие в этом заманчивом мире, задуманы интересно и ярко: энергичная наследница больших американских денег мисс Темпл, гувернантка сложной судьбы Элоиза, наемный убийца с изувеченным лицом и непростой душой по прозвищу Кардинал Чань, военный врач доктор Свенсон. А также разные злодеи. Все происходит сразу же после крушения дирижабля на пустынном берегу, где живут лишь полудикие рыбаки. По-моему, задумано и начато сильно, хорошо.
Но… Да, тут начинаются разные «но».
Хоть автор и заявляет, что «Черная книга смерти» представляет собой самостоятельное произведение, хоть он и дает в самом начале краткие вводные касательно каждого из ключевых персонажей, — а все-таки без первого тома, без «Стеклянных книг пожирателей снов», читать «Черную книгу смерти» сложно. Правда, персонажи постоянно возвращаются к событиями минувшего. Однако читатель чувствует себя человеком, который пришел к середине вечеринки и тщетно пытается разобраться — вон та девушка, она с тем парнем или они просто друзья? И что тут вообще происходило?
В первом томе было очень много смертей. Если прислушиваться к персонажам, постоянно пережевывающим минувшее, — так просто горы трупов. Все убили всех, кроме тех четверых и, может быть, еще какой-то кровавой графини.
Фэнтезийная завязка выглядит многообещающе. Некий безумный умник создал стеклянные книги. Книги из синего стекла, которое, в свою очередь, изготавливается из особой синей глины. Чистая, такая книга забирает у человека воспоминания. Все. И человек превращается в лепечущего идиота. Заполненная, такая книга передает воспоминания читающему. И это ужасно, потому что воспринимающий берет себе все чужие мысли без остатка, вместе с физическими и эмоциональными ощущениями. Книги эти были разбиты. Но и осколки, содержащие искаженные, «сплющенные» воспоминании, способны сводить с ума.
Спасшиеся с дирижабля оказываются, как уже было сказано, на малоцивилизованном берегу. Ни городов, ни приличных гостиниц. И здесь начинают происходить загадочные убийства. Людей находят с вырванным горлом. Крови нет, зато есть следы проклятой синей глины. Понятно, что кто-то из злодеев уцелел и действует. Местные жители, однако, грешат на волков (или волколаков). В любом случае, чужакам здесь не рады.
Книга написана длинно и не вполне внятно. Много эпизодов томительно долгих и неясно, для чего преподнесенных. Какие-то бесконечные походы на конюшню и разговоры с конюхами, двусмысленные взгляды и намеки (причем зачастую на пустом месте и, главное, не несущие никакой смысловой нагрузки — они не работают ни на сюжет, ни на образ героини). Какие-то погибшие люди в больших количествах и малопонятные, полные угрожающих намеков, долгие разговоры мисс Темпл с Элоизой. Иногда кто-нибудь задает вопрос, касающийся непосредственно сюжетного или характерного интереса, но… как раз такие вопросы остаются без ответов. Персонажи мгновенно переключаются на пустую и многозначительную болтовню ни о чем. И это раздражает больше всего.
Мешает и язык, которым написан роман. Я понимаю, что это перевод и что за большинство тягучих недоумений несет ответственность сам автор. И все же удручающе выглядит текст, который требует постоянных пояснений после каждого абзаца.
«Проснувшись после первого сна, которому предшествовала целая ночь отчаянной борьбы за жизнь мисс Темпл, доктор Свенсон наконец заснул. А проснувшись, испытал необъяснимую легкость в теле…»
— Ну это он сначала, наверное, быстро задремал от усталости, потом проснулся, помогал спасти мисс Темпл, а потом опять заснул, а потом опять проснулся…
«Свенсон заглянул в черные стекла его очков и снова ощутил, насколько необычно он (Чань) выглядит, насколько узок (как у южноамериканской птицы, которая питается только долгоносиками, обитающими в коре одного-единственного вида мангровых деревьев) ареал обитания этого человека. Потом Свенсон подумал о себе и презрительно усмехнулся: тоже мне — сравнил Чаня с попугаем! Он и сам чем-то напоминал тритона».
— Ну это, мнэ-э, наверное, имелось в виду, что Чань… Э… Не знаю… Если он наемный убийца, то, по идее, должен легко переносить тяготы любой среды обитания, иначе как он выполняет свою работу? А тритон… Ну, наверное, тритон не имеет право судить попугая…
Еще читателя порадует «тень межножья» мисс Темпл, а если поискать — то и другие чудесатости. В одном месте мисс Темпл проглатывает слюну трижды на двух страницах. Читателю, в общем, повезло, поскольку автор хотя бы не концентрируется на том, что и как жуют герои. Книга изобилует причудливыми сравнениями: «Мисс Темпл присмотрелась к торчащим осколкам, похожим на редкие зубы моряка»… — Почему именно моряка? И если моряка — то какого? И разве редкие зубы — признак именно моряка? Не торговца? Не лжеца? Не еще кого-нибудь?
«Мисс Темпл стала кое-как спускаться. На середине склона пришлось подчиниться силе тяжести и присесть, а остальную часть пути преодолеть на манер краба». Какой манер у краба — об этом читателю предстоит догадываться самостоятельно. Вероятно, мисс Темпл ползла боком, отталкиваясь клешнями.
Стильный мир, населенный стильными героями и преступниками, совершающими крайне стильные, извращенные преступления, преподносится некрасивым языком. И это большой минус.
Яркие картинки паропанковского бытия тонут в мутном потоке необязательных происшествий, которые отвлекают читателя и не дают ему сосредоточиться на происходящем — второй большой минус книги.
Толковый сценарист, поломав некоторое количество времени голову, несомненно, может создать основу для неплохого фильма (а еще лучше — мини-сериала). И если создатели его не изойдут на спецэффекты, трюки и назойливую динамичность, а обратят основное внимание на проработку образов (Далквист задумал их достаточно ярко и выпукло и даже отчасти сумел воплотить собственную задумку), — то выйдет очень хорошо. Но что-то гложут меня сомнения…
Развязка романа предельно кровава. Вероятно, ожидается третий том. Мы уже убедились: герои «дирижабля и цилиндра» так просто не погибают. Они живучи и коварны. Оставшийся в живых (полуубитый) персонаж из последних сил движется в город. Чтобы там умереть. «Но сначала отомстить». Берегитесь, берегитесь. Скоро все начнется сначала.
Абилио Эстевес. Спящий мореплаватель М.: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2011
Куба, несомненно, принадлежит к числу земель, обладающих резким запахом. Можно даже сказать — резким «литературным» запахом: кубинский текст представляет читателю нечто невообразимое — тропический рай, окрашенный в серые краски. Это не жуткий мясисто-болотный цветок Гаити из романов Грэма Грина; это прежде всего скудно и некрасиво. Такова ли реальная Куба? (И стоит ли углубляться в дебри неразрешимого вопроса — что есть реальность и существует ли она вообще?)
Абилио Эстевес — не первый писатель, который воспринимает Кубу через тяжкий, полный призраков сон (можно вспомнить, например, роман Кристины Гарсиа «Кубинские сновидения»…) Эта страна, «похожая на крокодила» (в известном стихотворении кубинского поэта Николаса Гильена — на ящерицу «с глазами как влажные камни»), тяжело ложится на душу своих обитателей.
«Спящий мореплаватель» создает «ощущение Кубы» на протяжении почти столетия: от Кубы постколониальной, Кубы, где были богатые в белых штанах и бедные в лохмотьях, где были виллы, и плантации, колониальные разочарования, американские казармы и преследования негров, — до Кубы социалистической, «когда случилось то, что случилось».
Давным-давно жил некий состоятельный американец. Он построил дом на «некрасивом пляже». Хороший дом из дорогой древесины, которую привезли из Соединенных Штатов. Дом, который устоял перед всеми бурями и циклонами, перед причудами климата и истории почти в течение столетия. Затем доктор умер, а дом завещал своему кубинскому помощнику (слуге? прихлебателю?) И вот в этом-то доме живет несколько поколений одной семьи, живет и грезит, и мучается сновидениями — почти как в том стихотворении Гете (переложение Лермонтова), где южная пальма и северная сосна взаимно видят друг друга во сне.
Начало семьи теряется в конце девятнадцатого века: «Белая приходская церковь с кривой колокольней; несколько грязных улиц; несколько лавок, торгующих мясом и соленой рыбой; магазины военной одежды; китайские прачечные; знаменитая булочная воинственного баска из Бильбао, который время от времени в припадке гнева поджигал собственный магазин, чтобы потом плакать на пепелище; маленькая больница на двенадцать коек; и несколько роскошных вилл, окруженных садами, в которых росли все воображаемые тропические фрукты. И американские казармы». — Вот Куба 1910 года, когда будущий глава семьи, которого потом назовут «Полковник-Садовник» придет в казарму и объявит, что хочет быть солдатом…
Событием, формально объединяющим все сюжетные линии, становится ожидание урагана. Нагнетание атмосферного давления (а вся жизнь на «этом острове» — сплошное ожидание катастрофы) сопровождается рассказом о каждом из действующих лиц.
Среди членов семьи много стариков, каждый с собственной долгой, горькой историей — историей надежд, разочарований, с собственной личной легендой о том, как могла бы сложиться жизнь, и как она чуть было не сложилась, если бы не некоторые обстоятельства.
Разобраться в родственных связях персонажей книги довольно сложно, но возможно. В «Кубинских сновидениях» автор начертила генеалогическое древо, чем сильно облегчила читателю работу. Абилио Эстевес этого не сделал. Но, если честно, при перечитывании романа стоит выписать имена и соединить их стрелочками. С одной стороны, это явит картину в ее сложных связях, с другой… с другой стороны подчеркнет одиночество каждого из героев.
«На самом деле мы умираем и рождаемся много раз, и каждая смерть окончательная, и каждое новое рождение нее имеет ничего общего с предыдущим, и каждый из нас — это всего лишь вереница наложенных друг на друга личностей, без всякой связи между ними… Кроме нескольких разрозненных и нелепых воспоминаний, осколков воспоминаний, ничего не осталось от той Андреа в этой сегодняшней Андреа, семидесяти семи лет, старой и уставшей. Теперь я старуха, которая убирает коровье дерьмо, никогда не смотрит на мор и вяжет… никому не нужные носки…» Может быть, поэтому автор и не стал чертить стрелочки и проводить линии: каждый из его героев не равен сам себе… Но это слишком сложно. Сложные книги следует читать просто, с доверчиво раскрытыми глазами проглатывая любые измышления, которые изольют на тебя персонажи и автор.
Постепенно они расскажут все. Паузы между рассказами легко заполнить собственными — нет, не домыслами, а ощущениями.
Нам подробно объяснят, откуда взялась Мамина — чернокожая старуха, которая изначально воспринимается как член семьи, как родственник. Объяснят, почему она поменялась именем со своей собакой — не той самой собакой, Маминой Первой, но с такой же самой собакой, с Маминой Неизвестно Какой… Человек проживает несколько жизней, собака — одну. Один и тот же человек — это разные люди, разные собаки — это одна и та же собака…
Нельзя сказать, чтобы они были так уж проамерикански настроены, эти старики и юноши, эти старухи и девушки, запертые в доме и в тюрьме своих вожделений. Скорее, они преданы исключительно собственной мечте, неявной, невыраженной, невозможной: вернуться в молодость, прикоснуться к возлюбленному, вновь сесть в тот самый поезд, который повезет к неосуществившемуся счастью.
Проблема лояльности режиму Кастро преобразуется в проблему честности. Диктаторы приходят и уходят, а твоя душа остается навеки. Элиса, актриса одного из гаванских театров, — единственная из всех — проявляет некоторую общественную активность. Она голосовала против диссидента. Иначе она лишилась бы работы в театре. Двоюродный брат Оливеро был единственным, кто высказался по этому поводу: «Моя дорогая Элиса… глупо прыгать и кричать от радости, если ты чего-то боишься. Но и стыдиться нечего. Прости меня за тривиальность, но напоминаю тебе, что мы всего лишь люди… В подлые времена нет ничего удивительного в том, что и в тебе открывается подлость. Пусть самая маленькая… Можно сказать, что это закон, смелость не просто дается с трудом, иногда она просто невозможна. Жить в такое время, пройти по грязи и не запачкать одежды… это не отвага, не героизм и не божий дар, это просто невозможно».
Единственный путь — устраниться. Запереться в доме. Заколотить окна, чтобы не проник циклон. Молчать и прятаться.
И все же они не перестают мечтать о бегстве с Кубы. Приросшие к «некрасивому пляжу» и дому, они спят и видят, бодрствуют и грезят — одно и то же: другая страна. Снег. Озеро, покрытое льдом. Сосны.
Отъезд с Кубы был вначале возможен, и сотни тысяч кубинцев воспользовались этим. Но не члены «нашей» семьи. Они остались в своем прекрасном доме. Мысли об эмиграции начали появляться тогда, когда это стало невозможным. Смертельно опасным. И все же один из них бежал, пользуясь циклоном, надвигающимся ураганом, когда в море выходить так опасно, что пограничники не рискнут разыскивать беглеца. Как во сне, сел он в лодку и отплыл. Он грезит и плывет, и любящие его грезят о том, как он грезит, — и продолжают вязать носки, ругаться между собой, заколачивать окна, вспоминать прошлое.
Где-то далеко есть озеро, покрытое льдом. Где-то за окном идет снег. Мореплаватель спит, мореплаватель открывает глаза. За пеленой грез остался остров, «похожий на крокодила».
Абилио Эстевес — кубинец, живущий в Барселоне. В какой-то мере это, возможно, освобождает его книгу от «Американской Мечты», позволяет оставаться объективным и беспощадным, по-европейски стильным. Когда-то потеря Кубы — последней заморской колонии — породила в Испании мрачное «поколение 1898 года». Теперь голос этого острова, «никогда не знавшего хороших времен», звучит из Испании.
Декларация Прав Человека в пересказе для детей и взрослых
Андрей Усачев. Декларация Прав Человека в пересказе для детей и взрослых СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2011
Не так давно прошла встреча президента… то есть премьер-министра Российской Федерации Владимира Путина с писателями. Я сразу обратила внимание, что на фотографиях со встречи рядом с Владимиром Владимировичем сидит, скучая, Андрей Алексеевич Усачёв. Подперев голову кулаком, он грустно смотрит вперёд. Мне стало интересно, какой вопрос Андрей Алексеевич задал на встрече. Просмотрев стенограмму события, я не нашла в нём фамилию Усачёва. И действительно — зачем что-то говорить на встрече, если всё можно сказать в книге…
Хотя в книге «Декларация прав человека в пересказе для детей и взрослых» речь идёт, конечно же, об общечеловеческих правах. Первое издание книги под названием «Приключения маленького человечка» увидело свет в 1993 году, когда новенькое знамя демократии ещё не выцвело. Главный герой книги — маленький зелёный человечек. Раньше, когда мне доводилось видеть маленьких зелёных человечков, я знала одно — что пора переходить дорогу. Теперь я знаю, что при этом надо соблюдать права этих маленьких и очень зелёных. Тем более — в наше время.
Сейчас, спустя почти 20 лет, текст книги заиграл совершенно другими красками. Так всегда происходит с хорошими книгами: они остаются актуальными, в них отыскиваются новые смыслы. Если бы я случайно не узнала, что книга была издана ранее, я бы сочла, что описанные истории — современные, смелые и актуально-политические. Более того — критикующие нынешнюю власть. Критика сдержанно-ироничная, но всё же! Если рассматривать книгу в целом, то получится, что критика властей идёт от лица партии «Зелёных» — ведь именно эту партию организовывает герой книги.
Горькая ирония проглядывается даже в названии серии, в которой выпущена книга — «Весёлые уроки профессора АУ». Название как бы говорит нам — АУ! Где вы, права человека? Ау!..
А дальше появляются аллюзии и на несправедливое содержание людей в тюрьмах, и на строительство дорог, ради которых срубается всё, что встанет на пути. Интересен раздел о выборах мэра и рассказ о том, что каждый человек имеет право выбирать и быть выбранным. Да, когда-то мэров и губернаторов выбирали обычные люди. Сейчас об этом можно рассказывать детям, будто сказку.
И Андрей Усачёв представляется мне теперь не меньше чем Нострадамусом — кажется, будто он предсказал все дальнейшие политические события. Только подумайте — ещё в 1993 году он дальновидно назвал сотрудников министерства внутренних дел Милицией-Полицией. Так кто же вы, Андрей Алексеевич? Стоит ли нам перечитывать «Умную собачку Соню», чтобы узнать, что ждёт нас в будущем?
Книга живая и весёлая, а маленький зелёный человечек лично у меня вызывает большую симпатию. Потому что он — человек с активной гражданской позицией. А людей с активной гражданской позицией остаётся всё меньше и меньше. А он — из тех, кому не всё равно.
А этот маленький человек с большой буквы хочет, чтобы люди, большие и маленькие, соблюдали Всеобщую декларацию прав человека, принятую в 1948 году. Не так уж и много, правда? В книге перечислены не все права, а лишь удобные для объяснения детям, изложены они просто и понятно.
Маленький зелёный человек кажется супер-героем — ведь ему удаётся урезонить буквально всех. В его руках страшное оружие — он знает свои права! К сожалению, далеко не у каждого даже сейчас есть это оружие. Он отстаивает право личной переписки, залезая в конверт — ведь он такой маленький! Мне приходилось получать разорванные и вновь заклеенные скотчем конверты. Поэтому я бы с удовольствием посмотрела бы на выражение лиц работников почты, когда на них из конверта посмотрит отправитель…
И, в то время как писатель создал отличную книгу на все времена (а поправки в декларацию прав человека вряд ли предвидятся), то стоит посмотреть на издание — предназначенное и для детей, и для взрослых. В аннотации книги говорится: «Иллюстрации к этой книге нарисовал известный художник-карикатурист Александр Валерьевич Зудин. Зоркий взгляд художника подметил много смешного в социальных противоречиях, о которых говорит автор». На мой взгляд, иллюстрации книги диссонируют с текстом. В первых изданиях зелёный человечек был маленьким, молодым и бодрым. В новом варианте он — бодрый старичок. Бодрые старички часто имеют активную гражданскую позицию, поэтому к старичку сразу же относишься настороженно — не будет ли бурчать? Может, он не так уж серьёзен в защите своих прав, а делает это в силу соответствующего возраста?
На одной из иллюстраций детей порадуют натуралистичные картинки, которые рассматривают жители города. Среди картинок — не прикрытый фиговым листом Адам, с сомнением смотрящий на яблоко (и Ева рядом с ним во всей красе). По иллюстрациям совершенно не понятно, в какой стране и в какое время происходит действие. Судя по одежде простых граждан, они живут в дореволюционное время. Но зелёный человечек, скорее, в костюме скаута, а в его доме горит свет.
Рядом на иллюстрации присутствуют мужчины в костюмах, шляпах и с пушкинскими бакенбардами, рядом — женщины с корзинами, а в корзинах французские багеты и булочки. Уже на следующей странице — злой мужик в тельняшке и трениках с подтяжками. На плече Большого Начальника мы видим надпись «Шэф милиции-полиции», газеты разносят русские парни в лаптях и красных рубахах, домик маленького человечка приезжает ровнять с землёй бульдозер… Нестыковок во времени и месте действия множество, но больше всего поражает бабушка маленького зелёного человечка, которая моложе своего внука. Но внук, хоть и стар, тоже не промах — берёт себе в жены молоденькую блондинку.
Получается, что текст и иллюстрации рассказывают две совершенно разные истории. Какая вам больше по душе — выбирайте сами. Ведь каждый человек имеет право выбирать и быть выбранным!
Э. Гроув. Выживают только параноики М.: Альпина Паблишер, 2011.
«Такие книги опасны… Они заставляют людей думать» П. Друкер
Сложно что-то добавить после эпиграфа Питера Друкера, помещенного издательством «Альпина Паблишер» на развороте суперобложки.
Да, эта книга заставляет думать. Думать любого современника ее автора Эндрю Гроува, являющегося свидетелем глобализации мировой экономики, ужесточения конкурентной борьбы и ограниченности ресурсов, непрерывных инноваций и изменений технологий. В условиях постоянного поиска синергии, интеграции не только отдельных компаний, но и экономик стран в целом, не только перед наукой встают задачи трансформации традиционной идеологии управления и управленческого инструментария. Любой прочитавший книгу Э.Гроува « Выживают только параноики» ( Only the Paranoid Survive ) понимает, что современное ускорение изменений будет иметь и для него определенные последствия.
Действительно, в своей книге автор через призму истории компании Intel и других представителей компьютерной индустрии (фирм IBM , Dell , Hewlett Packard и других) легко и просто показывает изменения, связанные с необходимостью конкурентной борьбы, дальнейшей горизонтальной интеграцией и специализацией бизнеса. При этом «открытия» ждут читателя в каждой главе – от нового для отечественной школы менеджмента понятия «стратегически переломных моментов», которое появляется уже во вступлении, дополнения пяти сил конкуренции Майкла Портера шестой силой (силой смежников), до объяснения того, что подобные изменения могут произойти не только в индустрии высоких технологий.
Являясь одним из основателей компании Intel , Эндрю Гроув объясняет, что подобные изменения легко могут коснуться не только любой отрасли, но произойти и с карьерой, а также жизнью отдельного человека. При этом Э. Гроув, выросший в «сфере промышленного производства», как свидетель постиндустриального развития общества в доступной форме знакомит с читателей с примерами переворота в индустрии кино и индустрии перевозок.
Однако, знакомясь с успешным опытом, мы и сегодня продолжаем использовать, в том числе и в стратегическом менеджменте, методологии, которые хорошо показали себя в другом мире - прошлом. В результате, читая, завидуешь слушателям курса стратегического управления Школы бизнеса Стэнфордского университета, которым, как я думаю, Гроув на своих лекциях также легко раскрывает не только «аморфную природу» стратегически переломных моментов, но и рассказывает о реальном практическом опыте их прохождения.
Кому полезна эта книга?
Э. Гроув сам отвечает на этот вопрос еще во вступлении, отмечая, что опыт прохождения через стратегические переломные моменты одинаков для отдельного индивидуума и компании (любой отрасли и сферы бизнеса) в целом.
Обращаясь к российским читателям и надеясь на устойчивое развитие России, он предлагает российским деловым кругам учиться на ошибках компаний, работающих на зрелых рынках. Российскому менеджменту он раскрывает свое видение действий компании Intel в стратегически переломные моменты.
В контексте отдельного индивидуума , посвятив десятую главу переломным моментам в карьере и объяснив, что «Ваша карьера - это исключительно ваш бизнес, а вы – его генеральный директор», Э. Гроув рекомендует не использовать старый порядок вещей. В соответствии с его советом следует направить энергию «на приспособление к новому миру, на приобретение навыков, которые понадобятся вам, чтобы процветать в нем и придать ему нужную форму». Чем всем я в заключение и желаю заняться!
От себя лишь добавлю, что в условиях пересмотра временных рамок, границ стратегического менеджмента, трансформации его инструментария книга крайне полезна и преподавательскому составу ВУЗов , призванному донести истину до своих подопечных.
Айн Рэнд. Возвращение примитива М.: Альпина Паблишер, 2011
Вы считаете необходимым разрешить проведение гей-парадов в Москве? Вы считаете обязательным преподавание основ православной культуры в школах? Вы считаете, что социально незащищенные жители Москвы должны получать жилье бесплатно? Если вы трижды ответили утвердительно, то книгу «Возвращения примитива» Айн Рэнд, наверное, вам читать не стоит. Собранные в ней статьи — это ода индивидууму и интеллекту, а потому мысли, которые излагает автор, вряд ли будут по нутру тем, кто считает, что общество что-то кому-то должно. Резкая на эпитеты и примеры, Айн Рэнд как будто описывает не Америку конца 60-х, а Россию «нулевых». «Ни отдельный человек, ни народ в целом не могут существовать без какой-либо философии», — утверждает она и, читая страницу за страницей, ты понимаешь, почему современное российское общество находится в том нехорошем месте, название которого произносить неприлично.
В первых статьях сборника Айн Рэнд анализирует американскую систему образования, видя в ней основную виновницу кризиса капитализма, разлагающегося под влиянием социалистических идей о равенстве и коллективизме, в виде подчинения интересов личности интересам общества. В статье «Компрачикос» она обрушивается на «прогрессивные детские сады», в том числе работающие по системе Монтессори. Будучи отцом двоих детей, я, до прочтения данной книги, ни разу не сталкивался с такой последовательно и беспощадной критикой подходов к раннему развитию детей в составе разновозрастных групп: «Прежде чем ребенок сможет наслаждаться компанией ровесников, он нуждается в формировании чувства самоидентичности». Коллективизм групп учит ребенка приспосабливаться, притворятся, прятать свое «Я». С подобной позицией можно — и нужно — не соглашаться, в особенности потому, что она базируется на личных суждениях Айн Рэнд, а не на каких-либо научных исследованиях, но сама постановка проблемы и аргументация заслуживает уважения и заставляет задуматься, а не просто следовать модному тренду.
Айн Рэнд призывает к одному: использовать свой интеллект, иметь собственную точку зрения и не прятаться за мнением общины. «Интеллектуальная целостность — [это] отказ от жертвования разумом и собственными знаниями под любым давлением со стороны общества». В этом можно увидеть некий идеализм или, в противоположность, кому как будет угодно, — упертость (не гибкость), но самое ценное здесь — последовательность. Айн Рэнд не меняет своих взглядов в угоду конъюнктуре, хотя может и ошибаться, например, критикуя желание этнических общностей сохранить свою идентичность приравнивая это фактически к новой форме расизма (в одноименной статье). Ее главный призыв — использовать свой разум, не отдавая это главное отличие человека от животных, — на волю толпе, потому что именно в этом Айн Рэнд видит возвращение примитива, именно в этом происходит возвращение современного общества в первобытнообщинное состояние, когда племя — важнее конкретной личности.
Тайны женского мозга. Почему умницы способны на глупости
Елена Ризо. Тайны женского мозга. Почему умницы способны на глупости СПб: Питер, 2011
Сразу разрушу главную интригу издания: прямого ответа на сей сакраментальный вопрос (почему умницы способны на глупости?) читательница (или читатель, если таковой найдётся) так и не получит. Обычная заманиловка, которой вовсю пользуется нынешнее ТВ в своих анонсах. Наобещают черт знает чего, а в результате — закольцованный монтаж из давным-давно известных и надоевших якобы сенсаций, повторяющийся по 20 раз за 15 минут. Кушайте на здоровье!
Более того, берешь в очередной раз книгу из этого бесконечного ряда обсуждений женских и мужских тайн, уходящего за горизонт, и думаешь — какого черта? Какого черта вновь заводить эту бодягу про белого бычка и бежать по хорошо знакомому кругу? Какого черта еще раз с умным видом читать, что мужчины с Марса, а женщины с Венеры, и что добиться понимания (он же — ментальный компромисс, причем непременно с женской стороны — мужчины на такое не способны, они в отношениях вообще мало на что способны, одно слово — дети малые, и это не мнение досужих кумушек, а серьезной науки) можно, только прислушавшись к советам еще одного автора?
Но какой-то чертик, прикидывающийся внутренним голосом, подзуживает — а вдруг? А вдруг именно на этот раз скажут что-то совершенно неведомое, но существенное? Вот и прямо на обложке уже кое-что: «Известно, что женский мозг по весу на 100- 300 граммов меньше мужского. Ученые утверждают, что это никак не влияет на интеллект. Мужчины кивают головой, но продолжают подшучивать над дамами». Честно говоря, была бы автор этой заметки редактором, исправила бы «меньше» на «легче», как-то вроде бы грамотнее, говоря о весе, пользоваться этим словом, «меньше» — всё-таки о числе или объеме.
Но это так, к слову. Обратимся же к сути. Ну, меньше у нас мозгов — что с того? Транзисторный приемник тоже меньше лампового. Мал золотник, да дорог. Может, структура женского мозга и не требует большего объема? Вот именно. Там совсем иные нейронные связи, и при малейшей интеллектуальной деятельности задействованы сразу оба полушария (а вот у мужчин, даже у великого и могучего математика Перельмана и гения эрудиции Вассермана, такого быть не может; там попеременно — всегда и только — то одно, то другое). К тому же еще и стареет женский мозг в 2, а то и 4 раза медленнее. Понятно, почему нынешних успешных женщин так тянет на молоденьких? Чтобы быть вровень по интеллекту, не иначе. Идем дальше: «Если у женщины основные эмоции — страх и радость, то у мужчины — гнев и радость». Т.е. женшина страшится, мужчина гневается. Запахло Домостроем, однако. Но не пугайтесь — всё просто. Это женская развитая эмоциональность заставляет их чувствовать, а у мужчин атавистические и не подавленные до конца инстинкты толкают их к действию. Так и сказано: «Мужчина живёт инстинктами, допускаемыми современными нравами». Короче, изучи их инстинкты и научись ими управлять. А некоторым особо отмеченным поцелуем неведомой феи женщинам это вообще даётся как дар — от рождения. Вот откуда берутся все эти неотразимые дамы-вамп и роковые дивы. К слову, Мэрилин Монро, обладая сногсшибательной внешностью и магически действуя на мужчин до определённого предела, увы, этого дара была лишена (как известно, она была несчастна и в браках и во внебрачных отношениях с мужчинами, а её смерть и вовсе до сих пор непонятно на чьей совести), а небезызвестная Лиля Брик, будучи не самой главной красавицей столетия, была наделена им в избытке до самых своих последних времён (хотя, увы, и закончила самоубийством, будучи не в силах выносить свою старческую дряхлость, не по-христиански, конечно, но — кто бросит камень?).
А теперь — крепитесь. Еще одна на этот раз горькая цитата: «Женщины намного чаще прекращают отношения. Почему? Потому что именно нам понятно, что такое «отношения», Мужчина по природе незнаком с таким понятием. Ему может быть комфортно, удобно, тепло и уютно, а вот романтика — это потребность женского мышления». (Тому, кто сомневается в этой непреложной истине, рекомендую посмотреть одиозный «Дом-2» — там мужские инстинкты и желания явлены во всей их неприглядной полноте и красе, которой они, тем не менее, гордятся как проявлением истинно мужского. )
Но этак я вам всю книжку перескажу, и читать будет нечего. А почитать там, как выяснилось, очень даже есть чего, думаю, вы уже и сами это поняли. В книге сказано очень много действительно дельного, что позволит понять какие-то вещи, не обращаясь ни к семейному психологу, ни тем более к психоневрологу. Перечислю хотя бы названия глав: «Разрушая мифы о блондинках», «Вспомнить всё. Мозговой штурм», «Почему хорошо быть женщиной» (о, великая лишняя хромосома, слава тебе!), «Секс без обязательств — мужская привилегия?» (вот здесь поподробнее, пожалуйста!), «Женское общение», «Женская логика», «Брачный союз», «Незапланированное отключение мозга» (это совсем не то, что вы подумали, а о девиантных, асоциальных и криминальных проявлениях), «Дети — активаторы идей», «Женский взгляд на рабочие будни», «Без различий жизнь скучна, а без женщин — невозможна» (как бы не так! Ну-ка сосчитайте всех мужчин с нетрадиционной ориентацией, кого вы знаете! Можно не только из шоу-безнеса.) и, наконец, «Календарь женских праздников». И если вы думаете, что он состоит из двух позиций — 8 марта и последнее воскресенье ноября (российский День матери, о котором вспоминают исключительно журналисты, и то только если дыра в родном СМИ, которую надобно срочно залатать), то глубоко ошибаетесь. Календарь женских праздников — четыре с половиной страницы мелкого шрифта. Правда, это всемирный календарь, но всё же приятно.
Так что, книга эта вовсе небесполезна. И не пытайтесь прятать её от своих мужчин, мол, они там все женские тайны выведают. Во-первых, это им совершенно неинтересно, и сколько бы вы им не говорили о преимуществах женского интеллекта, в лучшем случае в ответ увидите лёгкую ухмылку, а то и услышите что-нибудь и вовсе навсегда обидное. Во-вторых, даже если они что-то и прочитают, то ни за что с прочитанным не согласятся. А, в-третьих, даже если и не вступят в ожесточенную полемику с написанным, то тут же всё забудут, поскольку есть дела и поважнее, а отношения с женщиной — любой в их жизни — всё равно занимают следующую позицию за любовью к автомобилю. И не думайте, что именно вы способны изменить эту иерархию. Так жизнь устроена. Умные женщины не пытаются её переделать, умные женщины пользуются предоставляемыми ею возможностями. А их, уверяю вас, немало. И для того, чтобы быть счастливой вовсе необязательно становиться законченной стервой.
Несовершенный человек. Случайность эволюции мозга и ее последствия
Гари Маркус. Несовершенный человек. Случайность эволюции мозга и ее последствия М.: Альпина нон-фикшн, 2011
Осторожное «Несовершенный человек» в названии есть лишь по-русски, что свидетельствует о культурном багаже и деликатности переводчика, ориентирующегося на отечественного неподготовленного читателя. В оригинале термин «клудж», которым широко пользуется на страницах своей книги автор, вынесен прямо в заглавие, с пояснением: «нелепое строение человеческого разума».
Что называется, быка за рога, по-американски. Скромное «профессор Нью-Йоркского университета» не полностью соответствует действительному званию Гари Маркуса: в Америке он его называют «award-winning Professor», что можно понять как «профессор-орденоносец», хоть бы и с маленькой буквы. Область научных изысканий – психология, когнитивистика и эволюционизм.
Тем не менее, с фотографии в Интернете на нас смотрит симпатичный молодой человек с явственным чувством юмора в прищуренных глазах, прячущихся за культурными овальными очочками. Добро пожаловать в демократическое общество.
С начальных страниц книги становится ясно, что лекции сегодня не будет. Будет практический семинар в американском университете. Причем, непонятно, предполагалось ли первоначальное прослушивание лекций по данному курсу или же мы попадаем на первое занятие по предмету. Живейший язык, раскрепощенные примеры, шутки на грани приличия, юмор, переходящий в иронию, которая не исчезает никогда. Шутливость изложения, комизм самой темы. Веселая наука!
Герои комиксов, телешоу, мультфильмов, кумиры спорта и музыкальных олимпов, ряд имен, остающихся загадкой, политики, вплоть до президентов, актрисы сериалов, названия блюд и ресторанов – все это на фоне странности восприятия и неразумности поведения обычного американского человека, к которому автор охотно относит себя, целиком, с какой-то радостью, даже энтузиазмом, разделяя общее нелегкое бремя потребления. Помогая непосвященным разобраться в винегрете из жиров, белков, секса и углеводов.
Первая глава книги называется «Пережитки прошлого» и таких пережитков выявляется много, может быть, даже больше, чем предполагал автор. В главе приводятся многочисленные примеры нелепых конструкций организмов, возникших в результате эволюции, которая понимается как бездумное нагромождение одних устройств поверх других, в зависимости от получения новых задач и вызовов. Однако очень скоро становится ясно, что к собственно «психологии» та наука, которой занимается профессор, отношения не имеет. «Душа-психея» его не интересует, его занимает «поведение» ( behaviour ). Бихевиоризм, извини, старик, ничего личного. Стимул – реакция, хочу есть – ем, в чем вообще проблема? С этим грандиозным открытием поздравили американцев в двадцатом веке. После чего им открылась радужная перспектива сознательно следовать предложенной схеме.
Пытается не отстать от своих именитых предшественников и молодой профессор престижного университета. Он смело вводит новый термин для прояснения специфики работы мозга – «клудж», радостно разъясняя, что термин обязан своим происхождением немецкому «клюге» (привет противному немецкому фельдмаршалу из киноэпопеии «Освобождение»), что значит «умный», и шотландскому cludgie , означающее, наоборот, «отхожее место». Приехали.
На самом деле все несколько сложнее. Если раньше полагали, что для счастья человеку чего-то не хватает, ну, например, веры, или усилия, или понимания («сесть и додуматься до чего-нибудь навроде счастья»), то теперь объявляется виновником то лишнее, что в нем есть. Правда, лишнего оказывается довольно много, практически все, за исключением способности рассуждать и делать так, как решил (или решили за него, можно здесь осторожненько добавить). Последнее особенно важно в свете удивительной податливости людей в области убеждений, чему посвящена отдельная глава.
Поражает воображение количество и разнообразие опросов, проведенных исследователями, так сказать, соратниками автора по избранной специальности. Так же, как и ничтожество того, что хотели узнать одни люди у других. Двоичный код, да-да-нет-да, третья графа уже роскошь. А ведь занимались этими опросами наверняка студенты, гуманитарии, будущие психологи, руководимые мудрыми орденоносными профессорами. И если задавать подобные вопросы еще полбеды (деньги, практика, зачет, сессия, декан велел), то отвечать на них составляет глубокую, сводящую скулы, саднящую пошлость. Ибо тут, наверно, «два существа сошлись в бесконечности», как писал один русский, и кому как не им догадаться бы. К сожалению, количество нежелающих отвечать никак не отражено в статистике.
Впрочем, результаты, по мнению Гари Маркуса, зачастую «ошеломляющие». С ними можно ознакомиться, действительно интересно.
Вообще книга построена как постепенно нарастающее, от главы к главе, обличение людей в неразумности (память), непоследовательности (убеждения), капризности (выбор), невнятности (язык), невоздержанности (удовольствие) и, наконец, доходящее до своего апофеоза в главе «Когда все рушится» признания в общей конструктивной несостоятельности. После чего следует «Истинная мудрость». Интрига налицо.
Отдельно «доставляют» сетования автора о том, как трудно научить человека по-настоящему думать. Разобраться, скажем, какое количество секса необходимо человеку в действительности, или как добиться окончательного успеха в жизни.
В предпоследней главе, несмотря на название «Когда все рушится», речь не идет о самоубийстве. Предсмертные записки, стихотворения, полные ослепительной ясности, вопрос, что пытается сохранить человек, самоубиваясь – это все не по адресу. «Эдита Пьеха именно здесь и живет». Рушится все тогда, когда у человека наступает депрессия . Сложные чувства должен испытать отечественный читатель по мере прочтения.
Зато в последней главе «Истинная мудрость» студенты выбирают презервативы. Мало того, вы будете смеяться, но выбирают они их неправильно . А как правильно, необходимо прочитать.
Книга, без всякого сомнения, заставит задуматься тех, кто решил отправиться получать образование за океан, или послать учиться туда детей. Вполне вероятно, даже задуматься тяжело .
Может возникнуть, например, в воображении грандиозная картина глобального социального эксперимента, обрушившегося на бедных русских и несчастных американцев. Нам достался кнут (без затей, при всем кошмаре масштаба), а им пряник (но уже прямехонько в мозг). Русские стали злые друг на друга (с чего бы это), а у американцев приключилась депрессия (счастья своего не поняли), плюс отвертки из голов торчат для добрых ручек. В результате все недовольны. Клудж получился, народ не тот. Оказалось, что отверткой откручивается не все (ну, надо же). Как и молотком до конца рельеф не выравнивается, остаются отдельные многочисленные шероховатости. Впрочем, вполне вероятно, что речь идет о разных стадиях одного процесса: одно общество не до конца отполировано (гладко, да не блестит), а другое – кривое и косое (после молотка-то), теперь пора брать в руки напильник (все тем же умельцам).
Составитель Дж.Тёрнер. Мифы Ктулху СПб.: Домино. М.: Эксмо, 2011
Антологию «Мифы Ктулху», подготовленную Джимом Тёрнером, ведущим специалистом по творчеству Г.Ф.Лавкрафта и его последователей, можно смело рассматривать как ретроспективу «ктулхианы»: самые ранние произведения написаны еще при жизни ГФЛ, самое позднее — в начале 1980-х. Выборочный отчет за полстолетия, лучшие рассказы классиков хоррора, загипнотизированных зовом Ктулху, «the beast of beast».
В предисловии к антологии составитель представляет Говарда Филипса Лавкрафта пророком релятивизма, ниспровергателем характерных для XIX века антропоцентрических представлений о вселенной и о почетном месте, которое занимает в ней хомо сапиенс. Трудно не согласиться — по крайней мере, отчасти. Лирический герой ГФЛ, альтер-эго писателя, действительно то и дело впадает в кромешный ужас, осознавая ничтожность человека (и человечества в целом) перед лицом холодного и безразличного Космоса, наполненного невыразимо древними сущностями. Но в том-то и прелесть релятивизма: Эйнштейн стер границу между бесконечно малым и бесконечно большим, каждый наблюдатель волен произвольно выбирать точку отсчета и уже от этой печки плясать. Видеть же в любой инаковости «неправильность», «извращенность», испытывать иррациональный ужас перед непривычным и непонятным — типичное свойство консервативного, косного, патриархального сознания. По сути, Лавкрафт точно описывает шок, испытываемый обывателем, простодушно считающим себя пупом вселенной, а свой образ жизни — единственно правильным, когда его вера вдруг дает трещину под напором фактов.
К сожалению, этот важнейший аспект лавкрафтовской космогонии прошел мимо сознания большинства учеников и подражателей «затворника из Провиденса». Для них Великие Древние — хтонические чудовища, пришельцы из доисторического прошлого, из холодных глубин космоса, из чуждых человеку измерений... В общем, опасные гости, а не хозяева подлинной реальности, рядом с которой наш уютный обжитой мирок так же надежен и устойчив, как карточный домик на склоне Везувия. Большинство авторов двадцатых-сороковых (Кларк Эштон Смит, Август Дерлет, Роберт Говард, Генри Каттнер и другие) просто копирует лавкрафтовскую фабулу и в меру таланта подражает его тяжеловесному, перегруженному расплывчатыми эпитетами стилю. Чудовищные древние алтари, зловещие георгианские особняки, запретные книги, отвратительные идолы... Салем, Инсмут, Аркхем, Азатот, Ктулху, Ньярлатхотеп, Шуб-Ниггурат, Йог-Сотот, «Некрономикон»... Самодавлеющий антураж, давно утративший изначальное содержание, сродни маскам, которые американские дети надевают на Хэллоуин.
Свежие ветры подули только в 1950-х. Роберт Блох привнес в ктулхиану иронию, прежде ей не свойственную («Тень с колокольни»), и оживил стиль («Тетрадь, найденная в заброшенном доме»). В 1969 британский мастер хоррора Рэмси Кэмпбелл в изобретательной новелле «Черным по белому» ввел в мир «Мифов Ктулху» новый типаж, героя, абсолютно не похожего на тонкую поэтическую натуру, мыслителя и сновидца, к коим Лавкрафт питал особую привязанность. Во второй половине XX века на глазах меняется язык и стиль, «ктулхиана» обогащается новыми изобразительными приемами, сюжетные повороты становятся менее шаблонными и предсказуемыми — примерно с середины антологию стоит читать не только ради погружения в историю жанра. «Первокурсник» Филипа Фармера, «Иерусалимов Удел» Стивена Кинга и в особенности пронзительно-романтичная «Моя ладья» Джоан Расс, отсылающая читателей к «Сомнамбулическому поиску Неведомого Кадата», — это уже живая, современная литература, а не пыльный засушенный натюрморт. Для авторов шестидесятых-восьмидесятых мэтры «лавкрафтоского круга» уже не единственный ориентир, классические «рассказы об ужасном» скорее повод для самостоятельного высказывания, чем образец стиля и источник жизненной философии. И да простят меня пуристы, но «Мифам Ктулху», на мой взгляд, это пошло только на пользу. При прочих равных лукавый интерпретатор всегда даст фору простодушному подражателю. А с интерпретаторами, не обделенными эрудицией и талантом, как видно по этой антологии, Лавкрафту повезло не на шутку.
Дуглас Кеннеди. Особые отношения М. : Рипол Классик, 2010
Этот толстый роман написал мужчина от лица женщины («я сказала», «я пошла»). Как это комментировать? У Дугласа Кеннеди прекрасно все получилось. Текст звучит естественно, без натуги. Девочки, переодетые мальчиками, — в смысле, произведения, написанные женщинами от лица мужчины («я сказал», «я пошел»), — нередко выдают себя: эмоциональностью, описательностью, вниманием к внешности и одежде. «Литературный кросс-пол наоборот», мальчик, переодетый девочкой, выглядит изумительно: это не имитация женской прозы, это женская проза в мужском исполнении. Чуть более сдержанная, чуть менее описательная. Впрочем, рассуждать о «мужской» и «женской» литературе сейчас, сдается, дело бессмысленное, окончательные выводы не поддаются выведению; но раз уж подвернулся повод, то можно слегка очертить тему.
Роман замечателен тем, что трижды поворачивает в новую колею. Начинается как история любви двух крутых журналистов, привыкших работать в горячих точках планеты. Готовишься зевать, пролистывая постельные сцены, и покачивать головой при изображении репортерских подвигов, сопровождаемых профессиональными состязаниями в лихости (как у Гимли с Леголасом: «Я убил двенадцать орков!» — «А я — пятнадцать!»)
Но тут крутой поворот — героиня обнаруживает, что беременна. А ей уже тридцать восемь. И если не сейчас, то когда? Ребенка она решает оставить. Последний шанс стать матерью. Да и вообще — сколько можно тянуть?
Тони (Его зовут Тони, а Ее — Салли) повел себя неожиданно. Он предлагает Салли руку и сердце. Он соглашается бросить интересную работу в горячих точках планеты и ехать на административную должность в Лондон. Чтобы создать там с Салли и малышом новую ячейку общества — крепкую семью.
Тревожный звоночек прозвонил еще в самом начале отношений Тони и Салли. Дело в том, что Салли — американка. Да, она родом из глубинки. Из простой семьи. Получила образование, выстроила хорошую журналистскую карьеру. Американская мечта. «Человек, Который Сделал Себя Сам».
Тони же — англичанин. Весь такой загадочный парень с Острова. Не любит говорить о себе. Но журналист храбрый, опытный и умелый. И в постели хорош. И ребенка, опять же, хочет воспитывать.
И тут один крайне неприятный тип (тоже журналист и тоже англичанин) спрашивает у Тони — откуда он родом. Тони нехотя называет свой родной городок. Второй англичанин презрительно пожимает плечами. Тони в бешенстве. Почему? Салли не понимает. Тони объясняет: этот городок — глубинка, он, Тони, — простого происхождения, из маленького городка, населенного очень простыми людьми. Для американки это не имеет никакого значения. Как и для российского читателя, кстати. Поэтому мы вместе с Салли пожимаем плечами и негодуем на второго англичанина. Что это, в самом деле, за пережитки сословного общества!
Ан нет, не такие уж пережитки. Как только Салли переселяется в Лондон, она сталкивается с совершенно другим жизненным укладом. Роман принимает бытописательское направление. Читать о том, чем англичане отличаются от американцев (видеть англичан американскими глазами) очень любопытно. В частности, выясняется такая милая деталь: англичанин простого происхождения, добившийся в жизни каких-то высот, никогда не забывает о том, что он на самом деле нечто вроде самозванца. Как бы он ни пыжился, он не станет сэром, мэром и пэром. То есть останется никем. Происхождение будет его угнетать и вести он себя будет соответственно. Для американки это стало шокирующим открытием.
Бах! После рождения ребенка Салли впадает в депрессию. Депрессия описана клинически. Читать очень интересно, но тягостно.
А дальше — последний поворот: книга приобретает характер судебного романа. С заседаниями, выступлениями адвокатов и поисками свидетелей. Пользуясь депрессией Салли, Тони пытается добиться лишения ее материнских прав. Салли остается один на один с английской юридической системой. По роману Диккенса «Холодный дом» мы помним, насколько эта система бесчеловечна и запутанна. А у Салли нет в Лондоне ни знакомых, ни друзей, ни даже просто приятелей. Она здесь совершенно чужая. И английский суд, как равнодушный Молох, перемалывает несчастную бывшую крутую журналистку.
Начинается одинокая борьба, в которой Салли терпит поражение за поражением. Эту часть романа читаешь, не отрываясь. Интересно, что автор не предается гневному осуждению той самой системы, которая у нас на глазах жует бедняжку Салли своими стальными челюстями. Везде работают люди. Иногда эти люди — жадные сволочи с ледяным сердцем, которые берут деньги за то, что проваливают порученное им дело (первый адвокат Салли). Иногда они — сочувствующие и пытающиеся быть объективными специалисты. Таков, в частности, судья, выносящий окончательный вердикт. А иногда это прямые потомки диккенсовских персонажей — бескорыстные гении юридического искусства, чудаковатые и странные в общении. Даже в Лондоне, где Салли месяцами не встречала простого человеческого участия, обычного добрососедского тепла (к которому привыкла в Америке, вот так-то), — даже там находится милая женщина, которая поздоровалась с ней на улице. Соседка. «Давайте-ка вместе выпьем чаю да поговорим». Везде люди, везде. Есть надежда даже в самой темной ночи. С этого мгновения начался трудный путь Салли к победе.
Я ведь не раскрываю тайны, написав, что Салли все-таки победила? Такая книга не может закончиться иначе. Но главный интерес романа не в том, что произошло, а в том, как это происходило. Детали, тонкости дела. Нельзя сказать, чтобы автор был таким уж глубоким исследователем тончайших движений человеческой психики, книга хоть и «про жизнь», но достаточно простая. И тем не менее он наблюдателен и не скупится на подробности.
Это книга о том, как человек не сдается. Не позволяет обстоятельствам сломать себя. Не стесняется просить помощи. Умеет принимать помощь — благодарно и, главное, плодотворно. Оказалось, что добиться признания своего права быть матерью для умницы журналистки оказалось труднее, чем не дрожать под пулями (свойство, которым она прежде так гордилась). Естественный порядок вещей победил. С каждым годом ему побеждать все труднее. Иногда случается еще и вот так — приходится вступать в настоящую битву с обстоятельствами и нечистоплотными людьми. Но пока что мир держится, и мать держит на руках своего ребенка.
Мы возвращаемся к тому, что автор книги — мужчина. Что ж, мужчины стремятся загнать женщин в киндер-кюхе-кирхе? Да нет, как мне показалось — Дуглас Кеннеди показывает: материнство — гораздо более трудный подвиг, чем репортаж с поля боя.
Джереми Кларксон. Рожденный разрушать М.: Альпина нон-фикшн, 2011.
Многие автолюбители, в основном мужчины, любят передачу « Top Gear ». Причем иногда любят ее даже те, у кого, в общем-то, нет машины. Когда я впервые увидела ее, я подумала — да, этот человек создан для автомобиля, а автомобиль создан для того, чтобы он ездил на нем неделю, а потом вынес все, что он про него думает, на суд общественности.
Джереми Кларксон — первоклассный автомобильный журналист, несмотря на его несколько скандальную репутацию. Его программа, без преувеличения, одна из самых рейтинговых передач про машины, и я не вижу никакой причины, чтобы его книга не обрела такой же популярности.
В «Рожденный разрушать» вошли восемьдесят колонок о самых разных моделях автомобилей — от пикапов до элитных спорткаров. Начиная с политического казуса, своих новых кроссовок или путешествия по зимней Норвегии, он плавно подводит читателя к рассказу о новом опробованном им авто.
Когда Джереми описывает достоинства и недостатки очередной модели, он не прибегает к какой-то особенной терминологии, не использует тех длинных и сложных слов, которые обычно очень любят те, кто считает себя профессионалами в автомобильной сфере. Напротив, он рассказывает о своих впечатлениях и наблюдениях так просто и понятно, что интересно читать даже тому, кто вообще не может различить педали газа и тормоза, а о том, что такое «турбонаддув», знает только благодаря словарю.
Более того, несмотря на то, что основной темой книги является автомобиль, интересен не только он. «Рожденный разрушать», хотя автор, конечно, вряд ли ставил перед собой такую цель, прекрасно иллюстрирует жизнь современной Британии, пусть эти иллюстрации и несут с собой отчетливый запах бензина и моторного масла.
Джереми, ироничный, с отличным чувством юмора, трезво смотрящий на самого себя и окружающий мир, не позволит вам ни на секунду забыть, что ваш автомобиль — это отражение вашей индивидуальности. На протяжении всего повествования он раздает меткие характеристики владельцам той или иной модели. И даже несмотря на то, что порой он бывает грубоват — эти описания вызывают у вас только улыбку, никакого негатива. «Довольствуйся малым — неплохой девиз, когда выбираешь подружку в ночном клубе Ньюкасла. Но не машину…» — вот такой у него взгляд на вещи.
В конце есть еще шесть небольших рассказов о тех или иных эпизодах его жизни. И вот что любопытно: даже описывая случай из собственной биографии, он не забывает упомянуть марку машины, которую водит тот или иной участник повествования, или порассуждать о двигателе яхты. В общем, люди рождаются в рубашке, с золотой ложкой во рту, а младенец по имени Джереми Кларксон, очевидно, появился на свет с рулем в пухлых ручках.
Книга, безусловно, стоит прочтения — и неважно, проводите ли вы все свободное время в гараже или в жизни ни разу не завели мотора. Положительные эмоции и заразительное жизнелюбие вам гарантированы.
Евгений Криницын. Акулы интервью М.: Альпина Паблишер, 2010
Недаром говорят, что журналиста, когда он берет интервью, должно быть как можно меньше. В случае с этой книгой, которая как раз представляет собой сборник тринадцати интервью, это правило тоже работает. От Евгения Криницына там только предисловие и вопросы. И, пожалуй, с предисловием я бы охотно рассталась. Его, в отличие от остального содержимого книги, вы можете с чистой совестью не читать.
Книга выглядит так, будто тринадцать людей просто собрались вместе и сообща ответили на пару десятков вопросов. Ответы Венедиктова, Канделаки, Познера, Сванидзе и других во многом тесно связаны между собой. И, по моему мнению, книга ценна именно этим плотным общим контекстом, ощущением включенности во внутреннюю кухню. Да, знаменитые журналисты дают какие-то практические советы, но все они носят характер вполне очевидных даже для того, кто, в общем-то, никогда дела с журналистикой не имел.
А вот послушать то, как они говорят друг о друге, о ситуации в стране, выражают собственную позицию по многим немаловажным для большинства россиян вопросам – вот это уже очень и очень интересно. Книга не носит характер чего-то супер-сенсационного, то есть не стоит ждать под обложкой откровений. Срывать покровы не будут. Но в то же время начинаешь совсем по-другому видеть людей, которых, казалось, уже вдоль и поперек изучил, пока они выступали по радио или вели программу по телевизору.
Оказывается, что многие лица на самом деле – маски, что некоторые люди гораздо глубже, чем ты предполагал до этого. Для меня, например, таким открытием стала Тина Канделаки. Для большинства она – бессменная ведущая программ «Самый умный» и «Детали», женщина, которая справится с любой скороговоркой, яркая, стильная, живая. Но ведь мало кто знает даже ее полное имя, а оно очень красивое, певучее – Тинатин. И сама Тина – скромный, вдумчивый человек, который уважительно отзывается о коллегах и в то же время может «уколоть» острой фразой какого-нибудь блоггера или чиновника.
Из очевидных плюсов книги еще и наличие небольшой справки о каждом из представленных в ней журналистов. Так что сможете познакомиться с краткой биографией каждого, списком основных мест работы и «полкой наград» перед тем, как переходить непосредственно к их точке зрения на интервьирование.
А вот из минусов один достаточно существенен. На обложке гордо сияет золотистая медаль с надписью «Лучшие журналисты России», но в список включены только те, кто работает на телевидении и радио, а мастера пера, которые занимаются интервью в печатных изданиях, практически отсутствуют, что очень обидно.
Подводя итоги, нужно сказать, что книга читается на удивление быстро и легко. В некотором роде это заслуга и простого, удобного оформления, и формата «вопрос-ответ», и интересности всего, что говорится и… не говорится. «Акулы интервью» еще и для любителей читать между строк. В общем, приятного прочтения, эта книга точно не будет лишней на вашей книжной полке.
WikiLeaks. Избранные материалы М.: Альпина нон-фикшн, 2011
Не могу сказать, что после прочтения этой книги у меня произошел прорыв в сознании (о том, что дурят нашего брата, в наше время догадываются даже самые наивные люди), но зато возникло совершенно отчетливое ощущение, что вместо новостей нам до сих пор показывают «Лебединое озеро». Причем такое «Лебединое озеро», либретто которого хранится под грифом особой секретности, если еще не сожжено автором сразу после написания.
И вот сейчас это либретто каким-то Воландом было добыто и оказалось у меня в руках.
Конечно, я отдаю себе отчет в том, что перевод документов и даже сам факт их отбора — это такая штука, которая снижает всё-таки уровень объективности информации, однако, не владея английским в совершенстве, я лично не имею возможности черпать из первоисточника: сайт wikileaks.ch для меня пока что «зеленый виноград» и может быть — стимул к реализации своего лингвистического потенциала.
Книга WikiLeaks — это такой альтернативный учебник истории без мифологии для тех, кто понимает, что история происходит здесь и сейчас, но немедленно начинает пересказываться во всё более и более извращенном виде. Так что лет через 50 даже непосредственные участники событий уже не смогут воспроизвести в памяти, как оно было на самом деле. WikiLeaks — это такая уникальная возможность «вспомнить всё». Хотя для большинства, конечно же, сначала — узнать.
Слегка напрягает то, что люди-источники информации в тексте обозначены многоточием. С другой стороны, не думаю, что эти имена дали бы мне что-то кроме более отчетливых границ высказываний. Зато в тексте черным по белому — имена Путина, Медведева и Лужкова, например. А это уже любопытно. Помнится, когда Медведева выбрали Президентом, в народе ходила шутка «Путин меняет ник и аватар». Оказывается, всё несколько сложнее и гораздо интереснее.
Глава про дагестанскую свадьбу и груды золота представляет не только политический, но и этнографический интерес. Честно говоря, почувствовала себя ксенофобом в самом буквальном смысле слова: как-то не по себе от мысли, что мы вроде как пытаемся построить отношения с народом, к нашей цивилизации отношения практически не имеющим. Впрочем, европейцы по отношению к русским, наверное, испытывают приблизительно такие же чувства.
Но самая обширная и увлекательная часть книги — это разделы «Кто есть кто у российских границ» и «Кто есть кто в дальнем зарубежье». Объединить их можно было бы заголовком «Против кого мы будем дружить». С одной стороны, поражает степень лицемерия, а с другой стороны, если бы по телевизору вместо этого «Лебединого озера» говорили и показывали всё как есть, мол, правительствам всех стран наплевать на демократические и вообще какие-либо ценности, кроме материальных, конечно… Не знаю, что было бы, воображение рисует картины, напоминающие Армагеддон: тотальная утрата нравственных ориентиров, массовые самоубийства, гибель цивилизации…
Так что, наверное, хорошо, что доступ к этой информации имеют только культурные люди, умеющие читать по-английски или хотя бы имеющие желание покупать и читать хорошие книги. Надеюсь, что на нашу с вами психику правда не окажет столь уж разрушительного действия.
Этери Чаландзия. Стадия зеркала М.: Альпина нон-фикшн, 2011
«Таааак, всё ясно. Мужчинам читать запрещается» — подумала было я, наткнувшись в начале книги на классификацию женщин — забавную, но воспринятую мною как коллаборационизм. Женщине, конечно, полезно заглянуть в зеркало и посмеяться над собой, а вот мужчины и так охотно навешивают на нас ярлыки. Не стоит им в этом потакать. Тем более, что приведенную в конце этой классификации оговорку, мол, на самом то деле мы гораздо сложнее и, как правило, представляем собою смешанные типы, представители сильной половины, разумеется, отфильтруют за ненадобностью.
Так же как рекомендацию по обращению с женщиной, которую следовало бы распечатать и повесить на все стены в качестве социальной рекламы: мол, если вам кажется, что с вашей дамой что-то не так, нужно «…добавить любви, понимания и сострадания, обнять и поцеловать в нос с ободряющей улыбкой. Это всегда хорошо для любой женщины». Золотые слова! Так нет же. Этого ни один гад не запомнит.
Стремительно, но как-то незаметно книжка, которая вроде как должна иметь некий прикладной характер: помочь женщине разобраться со своими проблемами, правильно выстроить приоритеты и научиться строить и сохранять отношения с теми мужчинами, с которыми это в принципе возможно, так вот эта книжка начинает производить впечатление художественной литературы. Никаких практических советов, никаких новых знаний, а читать увлекательно и приятно.
Впрочем, один энергетический посыл был мною все-таки получен. Возникло неукротимое желание немедленно побежать за волшебными самшитовыми палочками для кофе… а заодно купить наконец турку и собственно кофе… В общем, не такое уж оно неукротимое это желание. Но при случае, если вдруг самшитовые палочки мне подвернуться где-нибудь в магазине, обязательно куплю. А потом уж и про турку и кофе подумаю.
Словом, «Стадия зеркала» — это такой хороший женский роман, правда, без сюжета и героя. И даже без героини (не считая образа автора). Думаю, что любая интеллигентная женщина испытает удовольствие от чтения — удовольствие, которое действительно сродни тому, которое испытываем, рассматривая себя в зеркале — не то чтобы любуясь, но по крайней мере с искренней симпатией.
Не знаю, насколько это чтиво будет увлекательно для мужчин. Скорее всего тут получится два варианта: большинство мужчин, не испытывающих желания узнать, что хочет женщина, о чем она думает и КАК она думает, захлопнут книгу на первой же странице, так же как они отключают свое сознание, когда ненаглядная пытается вступить с ними в вербальный контакт.
Но те милые негодяи, которые испытывают к нам искреннее любопытство и благодаря полученной информации вьют из нас веревки, воспримут книгу как неплохой источник информации о загадочной женской душе.
Тем более, что в отличие от большинства подобной литературы «Стадия зеркала» рождена на отечественной почве, хоть и с учетом иностранного позитивного опыта. Так что книга это о нас, а не о каких-нибудь далеких недалеких американках.
Автор, тексты которого отмечает невероятная искренность, глубина и Нобелевская премия по литературе.
С тех пор, как в России вышла последняя книга Кэндзабуро Оэ, прошло 20 лет. Поклонники творчества самого известного японского автора, полюбившие в свое время его романы « Опоздавшая молодежь», «Личный опыт», «Футбол 1860», «Игры современников», успели порядком повзрослеть.
Роман «Эхо небес» был впервые опубликован в 1989 году, но только недавно его перевели на русский язык. Он сохранил в себе те узнаваемые черты, что отмечали все предыдущие произведения Кэндзабуро Оэ. С более ранними книгами автора его роднит в первую очередь автобиографичность. В центре сюжета — судьба родителей, чей ребенок родился умственно неполноценным. Кэндзабуро Оэ, на долю которого выпало такое испытание, пишет в данном случае (уж извините за потрепанное сравнение) кровью сердца. Но возможно, именно собственный печальный опыт позволяет ему в своих произведениях подниматься над несчастьем.
В романе «Эхо небес» с присущей, кажется, все японским авторам какой-то деликатностью, без показной эмоциональности и надрыва рассказывает он о трагедии матери, которая потеряла обоих своих детей. Два сына главной героини, яркой и сильной духом японки Мариэ Кураки (один из которых — отголосок ядерного взрыва — родился умственно отсталым), сбежали из дома и оба погибли, в приступе отчаяния сбросившись со скалы. После трагедии, которая столь велика, что большинство людей предпочло бы о ней просто не знать, Мариэ должна найти в себе сначала силы, для того чтобы не умереть, а после — силы, для того чтобы снова жить. Она старается сначала пройти путь от абсолютного отчаянья к осмыслению случившегося, а после — постараться искупить вину за случившееся, которую чувствует. В своих духовных поисках, в которых она опирается на религию и на друзей, Мариэ приходит в конце концов к пониманию того, что в ее случае единственный способ помочь себе — это помочь людям, и неожиданно для всех уезжает трудиться и проповедовать на далекую мексиканскую ферму. Местные жители в конце концов начинают называть ее святой.
Та бесстрастность, с которой автор ведет повествование, лишь подчеркивает масштаб несчастья и поднимаемых в книге проблем. Неспешно, с поистине эпическим спокойствием, и очень искренне, рисует он трагедию, пишут об испытаниях, равные которым трудно вообразить. Размышляет о чувстве вины, о самом трудном решении, которое нужно принять человеку, о вере и истинном, не напоказ, смирении.
Карен Армстронг. Иерусалим: один город, три религии М.: Альпина нон-фикшн, 2011
Слово Иерусалим у человека иудео-христианской культуры пробуждает если не священный трепет в груди, то, во всяком случае, стойкий ряд ассоциаций. И у человека, принадлежащего к миру ислама, пробуждает тоже — хотя ассоциации эти и будут несколько отличаться. Строго говоря, все эти три религии имеют один корень, и так уж сложилось, что укоренился сей «корень» в том месте, где находится город Иерусалим.
Между тем в далеком прошлом трудно было даже вообразить, что этот заштатный город (городишко, точнее сказать) в перспективе станет едва ли не самым святым местом на планете. Лежащее в стороне от торговых путей поселение долгие века прозябало под властью то хеттов, то египтян, и достоинство у города было одно — расположенный на горе, он был «крепким орешком» для любой осаждающей армии. Тем не менее, завоеван Иерусалим был не единожды, несколько раз он разрушался и приходил в упадок, чтобы потом вновь впустить в себя новых жителей.
Этот город населяли поначалу вовсе не евреи, как принято считать, а иевусеи — один из ханаанских народов, этнически близкий к хеттам. Если отталкиваться от Библии, то этот город был завоеван Иисусом Навиным, хотя еврейским он после этого все равно не стал. Только «при Давиде Иерусалим из второстепенного ханаанского города-государства превратился в столицу империи. При Соломоне… он сделался значимым региональным центром и вдвое увеличился в размерах».
В ту эпоху Иерусалим стал по-настоящему многонациональным городом и грандиозной стройплощадкой, где Соломон, согласно той же Библии, выстроил Храм. Об этом сооружении нам известно только из письменных еврейских источников, но это, в общем-то, неважно. Священное связано не столько с реальными местами и сооружениями, сколько с представлением об этих местах, и Иерусалиму выпала именно такая судьба — сделаться местом, где присутствовала божественная энергия.
Теперь самое время сказать о методе автора книги «Иерусалим: один город, три религии» Карен Армстронг. Автор не берет за основу миф, то есть, предпочитает не только «отталкиваться от Библии» или других преданий, а привлекать еще множество различных источников, прежде всего — исторических. Конечно, что-то необычное в Иерусалиме есть, коль скоро три религии (две из которых — мировые) считают этот город священным местом. Но Карен Армстронг предпочитает не повторять догматы, она показывает, каким образом образуется в умах и душах людей чувство почитания места, демонстрирует основания, заставляющие людей верить в священный характер некоего пространства.
И это, как представляется, разумно и интересно. Любая религиозная доктрина представляет смесь божественного откровения и «человеческого, слишком человеческого» (по выражению Ницше), так что любое место почитается адептами и по тем, и по этим причинам. Если, допустим, ковчег Завета был бы размещен Давидом в ином месте, очень вероятно, оно и стало бы священным для древних иудеев. Судьба, однако, была благосклонна именно к Иерусалиму, так что спустя столетия туда уже, что называется, валом валили паломники. «Во времена Ирода в Иерусалим стекалось гораздо больше паломников, чем когда-либо раньше. В большие паломнические праздники… стекалось от 300 000 до 500 000 человек».
Еще одно достоинство книги — широкий контекст, прежде всего, историко-религиозный. Если рассматривать историю Иерусалима в отрыве от происходящего в других местах, то цельная картина становления иудаизма, христианства и ислама в сознании читателя вряд ли сложится. Поэтому Карен Армстронг дает много попутной информации, способствующей более полному восприятию прошлого.
После очередного штурма восставшего города войсками императора Тита Храм был разрушен, множество светских построек тоже было уничтожено, и Иерусалим опять на время пришел в упадок. Набиравшие силу христиане по-разному относились к Иерусалиму: кто-то считал его Святым городом, кто-то — городом, не принявшим Иисуса Христа. В любом случае христианству как прозелитической религия требовалось распространение вширь, поэтому последователи Христа и разбрелись по всему миру, чтобы проповедовать новое религиозное учение. В Иерусалиме же в первые два века новой эры продолжалось противостояние иудеев и Рима, закончившееся изгнанием из этого места практически всех евреев. А Иерусалим усилиями римлян превратился в языческий город Элия Капитолина, в котором воцарились культы Юпитера, Минервы и Юноны.
Между тем христианство медленно, но верно набирало силу. Насколько значим для первых веков христианства был этот город? Карен Армстронг пишет, что в это время «на священной карте христианства Иерусалим не был выделенным местом. Во главе христиан Палестины стоял епископ Кесарии, а не Элии Капитолины». Должно было пройти время, чтобы Масличная гора, Гефсиманский сад, Голгофа и прочие места, связанные с жизнью Иисуса, сделали Элию Капитолину (экс-Иерусалим) священным для христиан местом. Первые христианские культовые постройки появились здесь при византийском императоре Константине, с этого, по сути, и началось укоренение сугубо «духовного» и «небесного» христианства на бренной земле, в конкретном месте.
Многочисленные археологические находки, связанные с жизнью Иисуса и его учеников, с течением времени сделали этот город поистине святым городом для приверженцев христианства. Там продолжалось строительство многочисленных церквей, так что к VI веку этот город сделался признанным центром никейского православия.
Для появившихся в следующем столетии последователей пророка Мухаммеда город был святым изначально, поскольку ислам, как известно, почитает многих фигур из Ветхого и Нового завета: Авраама, Соломона, Давида, Иисуса и т.д. Еще святее он сделался после того, как Аллах «перенес ночью Своего раба из мечети неприкосновенной в мечеть отдаленнейшую (аль-Масджид-аль-Акса)». Спустя несколько десятилетий после смерти Мухаммеда в умах мусульман укоренился факт, что та самая мечеть Аль-Акса расположена именно в Иерусалиме (Коран, вообще-то, на это прямо не указывает). И хотя Иерусалим совсем не «место №1» в иерархии мусульманской веры, а лишь «место №3» после Мекки и Медины, в этом городе тоже начали строить мечети, что со временем превратило Иерусалим в город, где проживало определенное (хотя и не очень большое) количество приверженцев ислама.
Карен Армстронг показывает очень тонкие (но существенные) различия в понимании священного пространства, которые отличают друг от друга иудеев, христиан и мусульман. В книге вообще очень много малоизвестных подробностей, деталей, которые весьма трудно почерпнуть в других источниках. Автор рассматривает историю этого города на протяжении более трех тысячелетий — от полумифических иудейских царей до наших дней, и везде мы отмечаем компетентность, внимание к деталям, глубокий анализ фактов. Все это не мешает воспринимать Иерусалим как один из величайших городов мира с совершенно невероятной судьбой. Этот город невозможно принизить, он выше и глубже отдельного человека. Однако предметное знание — всегда полезно, и автор этой книги дает читателю такое знание.
От любовной прозы вообще и от отечественной любовной прозы мы уже давно ничего не ждем. Но книга Наталии Соколовской — это что-то совершенно особенное. С первой страницы, с первой строчки захватывает язык. Настолько хорошо написана эта книга, настолько литературно, настолько интеллигентно … Да, сюжеты простенькие, их и в мексиканском сериале можно использовать, но как они рассказаны, как просто и красиво, с какими чувствами и взглядами на жизнь — таких уже не бывает, кажется. Благородство, чистота, глубина — потрясающие.
Каноном называется с одной стороны традиционная совокупность законов и правил, а с другой — полифоническая музыкальная форма, в которой основная мелодия сопровождается другими, очень похожими, но вступающими через некоторое время после начала. И эта книга названа так не зря.
Две повести и несколько рассказов. Герои всех рассказов живут в одном старом ленинградском доме, и их судьбы так или иначе связаны, переплетаются и дополняют друг друга. Что случилось после окончания яркого эпизода, что было прежде и что стало потом, почему и откуда все это взялось — мы узнаем из других рассказов. Очень грамотный и техничный метатекст.
Что же до канона как нерушимого правила… эта книга рассказывает нам эталонную историю любви. Одну-единственную, пусть и повторившуюся десяток раз с разными людьми. И столько здесь старомодной правильности и порядочности, хорошей наивности. Хочется плакать и стать лучше. Наталия Соколовская не боится показаться смешной, не боится расписаться в «слабости» и говорит о серьезных вещах, не скатываясь в цинизм и шуточки.
Сами по себе все ее истории тривиальны, даже банальны — но все они рассказывают об истинной, священной любви, а не о той ерунде, что мы привыкли называть этим словом. Все герои — самые обычные люди со скучными проблемами и стертыми жизнями. Но, читая эти рассказы, внезапно вспоминаешь, что «обычных» людей не бывает, что все уникальны и удивительны. В этих героях безумно много доброты и душевной красоты, хотя и человеческих недостатков у них полно — самые настоящие люди, не персонажи. А любовь в их жизни… « Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится …» Но при этом «Любовный канон» — ничуть не евангельская проповедь. Это хорошая, интересная и глубокая книга, напряженная и сильная. Удивительно, мне казалось, что писателей, способных писать так откровенно, уже давно не делают.
Чуть-чуть особняком стоит рассказ о ленинградской блокаде («Вид с Монблана»). Нет, это тоже любовная история, но главное не в ней. Он именно о блокаде, он пронзительно-искренний и до ужаса настоящий. Поневоле вспоминается, что Наталия Соколовская — автор проекта «Ольга Берггольц. Запретный дневник», и тема известна ей хорошо.
Трогательная, добрая, теплая и ничуть не слащавая вещь об истинных, но забытых ценностях. Единственный недостаток этой книги — кому-то она может показаться излишне сентиментальной и наивной. Но в этой сентиментальности почему-то нет ничего плохого, настолько все ясно и чисто.
Шилпа Агарвал. Призрак Бомбея М.: Фантом Пресс, 2010
Хиджры — не мужчины и не женщины, особая каста индусских евнухов и уродов. Разодетые в грязные, изорванные наряды, вульгарно накрашенные, они разгуливают по улицам, и пристают к мужчинам. Они хуже неприкасаемых… но так ли хороши те, кто отталкивает и презирает несчастных?
В романе разворачивается история двух семей, живущих бок о бок, их родственников, слуг и друзей. Кровь, грязь, алкоголь, ссоры, смерти, самоубийства, неаппетитные физиологические подробности. Видимо это свойство индийской прозы вообще — телесность, естественность плотских отправлений, молока брызжущего из груди, менструальной крови, промежности гигантских трусов старой Маджи — одной из главных героинь, властной бабушки и хозяйки дома. Великолепно воссоздана атмосфера древнего Бомбея — вместе с персонажами мы изучаем устройство старого, ветшающего дома, видим тамаринды и птичек-нектарниц, ощущаем запах биди и едкий вкус паана , сидим в душных кинотеатрах, держим в руках газетный репортаж с фотографиями жертв страшного голода. И золотой нитью по краю грубого холста в повествование вплетается мистика — тень мертвой девочки и темный дух-мститель так же реальны, как свежий карри и невесомая шаль-дупатта. Неповторимое ощущение абсолютной подлинности этой потусторонней линии придает книге особую привлекательность. Призрак младенца ухмыляется из вентиляции, умирает от жажды над ведром со стеклоочистителем, топит в ванной девочку Мизинчика, его видит служанка Парвати — и невозможно усомниться в происходящем.
Сюжет закручен так туго и так неправдоподобно, что волей-неволей проводятся параллели с индийским кино — тот же градус возвышенной мелодрамы, та же патетика, те же цепочки фантастических совпадений и родственных связей. Видимо для индийских читателей семейные и кастовые моменты так же важны, как для «сахибов» — описания шопинга, диет и карьерных перипетий главных героев. Много внимания уделяется чувствам персонажей — первой страсти мальчиков и девочек, глухой ненависти невестки к свекрови, подспудному отвращению мужа к жене, предсмертной, бессильной ярости стареющей проститутки. Интересно наблюдать, как сплетаются американские и национальные сюжетные ходы в тексте. Хаджал, сын Вимлы, брат и насильник Милочки, формируется как типичный маньяк и садист из голливудского фильма. Джагиндер, сын Маджи, муж Савиты, отец трех сыновей и старший мужчина в семье — типичный, можно сказать канонический американский алкоголик. А вот сакральная связь призрака младенца, мстительного духа его няни, девочки-сироты, влюбленного слуги, нерожденного ребенка и упрямой старухи не приснилась бы и Стивену Кингу в самом кошмарном сне.
Помимо собственно литературных достоинств романа (а они высоки, это цельное динамичное повествование) интересна этнографическая составляющая. «Призрак Бомбея» — замечательное наглядное пособие по иному образу жизни, иной ментальности, где нельзя огорчить мамочку, но нормально продать в бордель вдову покойного сына, где принято рыгать, пускать газы и испражняться на людях, но невозможно разорвать помолвку с девушкой, с которой один раз отобедал в ресторане. Можно сказать, это прививка от ксенофобии, демонстрация вариативности норм человеческого поведения.
Впрочем, если отвлечься от высоких материй, книга занимательна, даже если не вдумываться в неё глубоко. Читается на одном дыхании, оторваться от текста невозможно, финал неочевиден и до последних страниц не знаешь, чем все кончится. Рекомендую всем, кроме людей чувствительных и брезгливых.
Грег Мортенсен, Дэвид Оливер Релин. Три чашки чая М.: Эксмо, 2011
Серия «ЖЗЛ» знакомит читателя с биографиями уже «канонизированных» личностей: надежно умерших и определенно внесших некий вклад в историю и культуру современного человечества. Распространенный сейчас жанр биографии еще вполне живого человека — работа не столько историка и литературоведа, сколько журналиста, — вводит читателя в мир современности. Разумеется, читатель и без того находится в мире современности (потому что где же еще ему находиться!), но в данном случае ему предлагают подробный, неспешный разговор на некие актуальные для «здесь и сейчас» темы. Заодно можно прояснить для себя, что, собственно, происходит в голове у собеседника.
В этом отношении книга «Три чашки чая» чрезвычайно интересна.
Главный ее герой — американский альпинист Грег Мортенсен, человек странный и, судя по поступкам и фотографиям, определенно не от мира сего. В какой-то мере это — «простодушный», как Вольтеровский Кандид.
История начинается с того дня, когда Грег не сумел покорить вершину К2. Вообще, узнаем мы дальше, Грег был хроническим неудачником. И не то чтобы ему не везло. Интересные родители, достаточно благополучная семья — если не считать младшей сестры, которая была больна эпилепсией и скончалась в свой 21 день рождения. Небогатые люди, это да. Главную роль в «неудачах» сыграл собственно характер Грега: довольствоваться обыденной, невысокой карьерой — не мог, сразу получить что-то великолепное и прекрасное — денег нет, пуститься на авантюры — не тот склад натуры. В результате Грег идет в армию (в колледж не попасть из-за бедности), потом получает начальное медицинское образование, работает медбратом, в свободное время занимается альпинизмом. Перспектив в общем нет, в спорте тоже не преуспевает. Он как будто не в своем времени живет — или не с той ноты начал, и вся песня пошла фальшиво, наперекосяк… Что выручает — и что, в общем, делает Грега героем? Эта его знаменитая неотмирность. Он может годами ночевать в машине, поскольку нет денег снять квартиру. Может не обращать внимание на грязь и отсутствие бытовых удобств. Не потому что грязнуля, а потому, что сосредоточен абсолютно на другом.
Журналист Дэвид Оливер Релин, записавший историю Грега, сумел — возможно, не желая того, — создать яркий и правдивый образ человека, который сумел вынести главные свои жизненные устремления как бы за скобки личной судьбы.
Потерпев очередную неудачу, Грег оказывается в бедной деревеньке в Пакистане. Сострадательный по натуре, он не может не обратить внимания на то, как существуют местные дети. Дети, которым негде получить образование.
Грег дает слово местным жителям, что вернется с деньгами и построит здесь школу. У детей появится будущее.
Дальше поневоле ожидается, что книга преподнесет обычный ход, характерный для биографий миллионеров. Там, как правило, пишут: «Главное — поверить в себя. Я начал с десятью центами в кармане, и через год у меня уже лежало на счету десять тысяч долларов». В таких историях всегда имеется некий провал. Потому что одной веры в себя маловато. Нужно что-то еще. А вот что такое это «еще» — об этом в биографиях миллионеров почему-то не пишут.
История Грега Мортенсена в этом отношении «разочаровывает»: во-первых, он не стал миллионером, во-вторых, прямо назван источник финансирования. Да, в какой-то момент Грег попросту нашел богатого и готового рисковать спонсора.
Строительство первой школы не было сказочно-безоблачным. Имелись и лукавые пакистанцы, пытавшиеся обмануть глупого американца, и стихийные препятствия, и финансовые сложности, и обычные кражи. Но «Простодушный» везде находил друзей — людей, которые поверили в его намерения и помогали ему на всех этапах строительства.
Забавный эпизод, живо характеризующий как Грега, так и его окружение. В какой-то момент Грег попросил местного портного: «научи меня молиться». Вообще-то Грег — сын христианского пастора-миссионера, но он хотел молиться как мусульманин. Портной его научил — но по-суннитски, складывая руки. Оказавшись среди недружелюбных пакистанцев, Грег решил им показать, что он «свой» и стал молиться вместе с ними. Естественно, как суннит. О ужас, его окружали шииты!.. Но они не тронули американца, в полной мере оценив его простодушие…
Первая школа была возведена.
За ней последовали другие. Потом был образован Институт Центральной Азии, который возглавил Грег. Карьера означала для него постоянную работу на износ, бесконечные разъезды по неспокойным районам Пакистана и Афганистана, опасности и вечную угрозу безденежья.
Поначалу книга настораживает. Особенно в первой главе: «Неграмотные носильщики, работавшие в пакистанском Каракоруме, бросали свою поклажу, чтобы работать вместе с ним и дать своим детям образование… Водитель такси, подвозивший Мортенсена в исламабадский аэропорт, продал машину и стал активным сотрудником его организации. Бывшие боевики движения Талибан после встречи с Мортенсеном забыли о насилии и угнетении женщин: вместе с ним они начали работать над строительством школ для девочек»… Так и хочется прибавить, что «слепые начали ходить, а хромые — говорить». Но, к счастью, в книге все не так безоблачно, и Грег Мортенсен не умер и не воскрес на третий день, а продолжал работать, совершая ошибки и часто выходя сухим из воды исключительно благодаря своему простодушию.
Основная идеологическая парадигма книги такова: мусульмане — такие же хорошие люди, как и христиане (вопреки мнению, появившемуся после 11 сентября); насилие в мусульманских странах происходит от невежества; нужно не столько истреблять боевиков, сколько предотвращать насилие, давая образование детям в бедных мусульманских странах, прежде всего в Пакистане и Афганистане. И таким образом их надо научить любить Америку.
Книга вовсе не обходит стороной острые углы. Она насквозь пронизана американской идеологией — таким образом читатель получает возможность прояснить для себя некоторые вещи. Грег Мортенсен, например, огорчен тем, что американская авиация разбомбила школы в Кабуле. Надо срочно восстанавливать школы. О том, кто строил эти школы, — ни слова.
Книга помогает лучше понять определенную часть американского общества. Она не приукрашивает и не затушевывает, она преподносит как есть. Вот так мы думаем, так мы считаем, это мы говорим, об этом мы молчим, так мы хотим, этого добиваемся.
И еще книга изображает человека «простодушного» — человека, который нашел себя и не сойдет с орбиты, покуда жизненный путь его не будет завершен.
А может быть, все обернется иначе…
Мы не можем знать. Мы находимся посреди «этого момента». Что ждет нас завтра? Что ждет завтра Грега Мортенсена? Америку? Пакистан? Афганистан? Как сложится судьба девочек, получивших образование благодаря Грегу? Открытый финал, который будет дописан в нашем присутствии, — дополнительный интригующий фактор книги.
Ее действительно стоит прочесть. И ощущение, которое она оставляет, — очень хорошее.
Автор рецензии: Елена Хаецкая
---------------------------------------------
Плач юных сердец
Ричард Йейтс. Плач юных сердец. СПб.: Азбука, 2011
«Плач юных сердец» — путешествие одновременно во времени и пространстве, путешествие сквозь жизнь главного героя Майкла Дэвенпорта. Мы сопровождаем его на протяжении большей и наиболее значимой части жизни — с восемнадцати до пятидесяти двух лет. Перед нами проходят молодость и зрелость героя, его поиски призвания, любви, дружбы, места в жизни и, в конечном счете, себя.
Книга лишена классической композиции. Это последовательные рассказы о событиях, составляющих жизнь Майкла, и о людях, эту жизнь с ним делящих. Вместе с ним мы знакомимся с Люси, девушкой, ставшей его женой, вместе с ним с удивлением узнаем, что Люси очень богата и что брак с ней, оказывается, может решить очень много житейских проблем. В этой непростой ситуации мы вместе принимаем нелегкое решение не пользоваться неожиданным богатством, а пытаться добиться признания и успеха собственным литературным трудом. Здесь, правда, мы вынуждены доверять Майклу — он имеет представление о себе как о поэте, а мы — нет. Автор нигде не приводит ни строчки из того, что создал его герой. Даже знаменитое стихотворение «Если начистоту», которому, судя по всему, уготовано бессмертие, остается для нас неизвестным. Но таких творений у Майкла мало, и слава, а с ней и богатство, к нему не спешат. Надо сказать, что сам Майкл вовсе не нищий, он выходец из среднего класса, сын адвоката, никогда не знавший нужды. Им и сейчас хватает на жизнь того, что зарабатывает Майкл. Однако для Люси, привыкшей к обеспеченной жизни, это серьезное испытание, и мы вместе с Майклом восхищаемся тем, как она его переносит.
Постепенно в жизни героя (и в книге) появляются и другие люди. В основном, это художники, поэты, артисты, режиссеры — Йейтс дает очень специфический срез американского общества… Все эти люди, талантливые и не очень, творят, любят и ненавидят, ссорятся и мирятся, а еще обсуждают друг друга. Из их разговоров любознательный читатель может почерпнуть много интересных сведений об американской культуре, хотя, конечно, все эти сведения даются через призму отношения даже не самого автора, а его героев.
Проходит время, герой продолжает добиваться известности, растит дочь, ведет разговоры об искусстве с женой и с друзьями. В какой-то момент Люси понимает, что разлюбила мужа, и они расстаются. Автор легко и непринужденно передает повествование ей, и примерно треть романа мы следим за жизнью Америки и за Майклом глазами Люси. Америка продолжает писать картины, сочинять стихи и ставить пьесы, словом, живет своей обычной жизнью, герою же приходится нелегко. Он с трудом избегает пьянства, болезни, безумия, а главное — полного разочарования в своем поэтическом даре. Да, Майкл не гений. И он, и мы постепенно в этом убеждаемся. Но это уже не так важно. Иначе почему рядом с ним всегда оказывается очередная молодая, красивая, любящая его женщина? В самом деле, почему? Майкл человек неглупый и образованный, к тому же он всегда обдумывает свое поведение, свои слова, стараясь контролировать любой разговор, в котором принимает участие. Но и это, видимо, не главное. В какой-то момент он совершает почти подвиг — бросается на выручку попавшей в беду дочери, уже выросшей и ставшей ему почти чужой (неспроста Йейтс посвятил роман своим дочерям). Этот поступок, которым он гордится (и способность на который в нем ощущается, по-видимому, в обычной жизни), и стихотворение «Если начистоту» — вот достижения героя. Немного, но и не так уж мало для обыкновенного американца. Далеко не каждый из его старинных знакомых может похвастаться чем-то большим. Встретившись в конце повествования с Люси, Майкл видит, что и она, перепробовав литературу, театр, живопись, не добилась успеха, хотя и не нуждалась в деньгах. Как сложилась бы судьба героев, если бы у Люси с самого начала не было денег? А если бы Майкл согласился их взять? Трудно сказать. Им уже не вернуть сорок девятого года, когда они были молоды и делали первый выбор. Теперь гораздо важнее осознать, что все, сделанное ранее, и есть их жизнь.
Автор создал умный и тонкий психологический роман в лучших традициях. Отрадно узнать, что в Америке он был принят благосклонно, хотя и после смерти автора. Если бы роман был написан хотя бы на пять лет раньше, он бы прославился в Советском Союзе как «пронзительная критика бездуховности американского общества, приводящего к краху даже лучших его представителей». Но в 1986 году такие книги были не нужны нашей литературе. Роман попал к нам вовремя. Теперь мы можем попытаться взвесить отказ Майкла от богатства Люси и попытки Люси достичь известности, не связанной с коммерческим успехом. Мы даже можем попытаться представить себе стихотворение Майкла, то самое «Если начистоту».
Нил Гейман. Песочный человек. Том 1. Прелюдии и ноктюрны: Графический роман. М.: Эксмо. СПб: Комикс-Арт, 2010
Рушатся башни и возносятся города, рождаются и умирают боги, корабли несутся сквозь шторм, спасаясь от хтонических чудовищ, соблазнительные гурии поводят пышными бедрами, супергерои и сверхзлодеи рвут друг дружку на мелкие клочки, лепестки сакуры осыпают влюбленных... А над всем этим незримо парит фигура бледного юноши в черных одеждах — Морфея, Песочного Человека, повелителя текучей, непрочной, постоянно меняющейся и невыразимо древней материи снов...
«Прелюдии и ноктюрны» — первая часть знаменитого графического романа Нила Геймана «Песочный человек» («The Sandmаn»), выходившего в издательстве «Vertigo» (филиал «DC Comics») с 1989 по 1996 год. В России эту книгу ждали давно и с нетерпением — несмотря на то, что многие поклонники жанра успели прочитать «Сэндмена» на английском или в любительском переводе. Роскошное издание в суперобложке с послесловием и подробнейшими комментариями редактора, киевского литературоведа Михаила Назаренко, надо сказать, не разочаровало. По крайней мере, тех, кто примерно представлял, чего ждать. Язык графического романа вообще непрост, он требует особого типа восприятия и немалого опыта (который западный читатель получает с младых ногтей «тренируясь на кошках» — то есть на простеньких «супергеройских» комиксах), а Гейман и его соавторы-худжники питают особую страсть к разного рода формальным экспериментам. Один эпизод «Сэндмена» может быть отрисован в манере малоизвестного комиксиста XX столетия, а следующий стилизован под художественную инсталляцию начала 1980-х — но в пространстве снов и не такие переходы возможны. Сложнее со ссылками на вселенную DC Comics. Если в графическом романе «1602» Гейман использовал супергероев из мира Marvel, широко известных благодаря экранизациям (люди X, Фантастическая четвёрка, Капитан Америка), то в «Сэндмене» он цепко выхватывает персонажей в основном второстепенных, полузабытых, о которых российский читатель слыхом не слыхивал. Но тут, во-первых, на помощь спешит дотошный Михаил Назаренко со своими постраничными комментариями, а, во-вторых, суть происходящего почти всегда ясна из контекста. Да и вообще подробно растолковывать все детали сновидения — дурной тон, к какому авторитету ни обратись, хоть к Фрейду, хоть к Мерлину, хоть к девице Ленорман.
С главным героем «Сэндмена» мы знакомимся в тяжелые для него дни. Соперник Алистера Кроули, амбициозный британский оккультист Родерик Берджесс, охваченный гордыней, пытается пленить саму Смерть. Но вместо Разлучительницы влюбленных в ловушку попадается ее младший брат, Морфей. Лишенный атрибутов власти — маски, рубина и того самого мешочка с песком, — он оказывается заточен во тьме и тишине, в непроницаемой сфере, куда не просочится ни одно сновидение. Год проходит за годом, в реальном мире гремят войны и революции, как кролики плодятся супергерои, вселенная снов, лишенная повелителя, приходит в упадок и запустение... Однако сколько ни борись с бессознательным, как ни отрицай его власть, рано или поздно оно свое возьмет. Но чтобы в полной мере восстановить свои силы, Морфею мало вырваться из оков — ему предстоит собрать атрибуты, рассеянные по нескольким вселенным и пережить серьезный внутренний кризис... Чем он, собственно, и занимается на протяжении всех «Прелюдий и ноктюрнов».
Гейман-комиксист, безусловно, заслуживает все те комплименты, которыми засыпают его восторженные поклонники. Но если бы не грамотный выбор центрального персонажа, вряд ли выход «Сэндмена» стал бы знаковым событием для современной массовой культуры наравне с «Хранителями» Алана Мура, его не изучали бы в европейских университетах, а эпизод «Сон в летнюю ночь» не получил бы Всемирную премию фэнтези в номинации «рассказ» — случай уникальный. «1602» или «Черная орхидея» того же Геймана, например, так и остались изящными побрякушками. «Сэндмен» возвышается на этом фоне как Монблан над Среднерусской возвышенностью. Гениальный ход — сделать главным героем повелителя снов (а также видений, грез, иллюзий и т.д. — английское понятие «dream» чрезвычайно емкое). Вся совокупность сказок и мифов, созданных человечеством на протяжении тысячелетий, все фильмы и книги, картины и хоралы, все это — варево из котла Подсознательного. А рядом с котлом, с длинной ложкой наперевес, стоит он — Морфей, повелитель Страны Снов, чью власть боятся оспорить даже правители Ада.
Нил Гейман занимает чрезвычайно привлекательную позицию: ведь в конечном счете все истории, от Ветхого Завета до античных мифов, от трагедий Шекспира и поэмы Данте до графических романов Алана Мура и Фрэнка Миллера, принадлежат к единому Пространству Снов. Границы между ними — искусственные и надуманные, на самом деле это единая вселенная, безграничный мир воображения. Мило, чертовски толерантно, но... Отрицание всяческих иерархий — ахиллесова пята постмодернистского дискурса, и Нил Гейман его выдающийся представитель. Особенно соблазнителен такой подход для сочинителей всяческого трэша: написал про чувака с топором — и уже чувствуешь себя немножко Достоевским.
Единственное, что внушает некоторую тревогу, так это дальнейшая судьба «Песочного человека» в России. Как указывает в послесловии М.Назаренко, «Сэндмен» Геймана насчитывает 75 нумерованных выпусков, не считая позднейших дописок, «вбоквелов» и параллельных проектов других авторов. Сколько времени понадобится нашим издателям для завершения проекта, если на первый том, включающий 8 эпизодов, ушло несколько лет? А главное, не охладеют ли они к этой затее? Для случайного читателя графический роман все-таки чересчур сложен, да и стоит книжка немало. Вся надежда на экранизацию, которую планирует «Warner Bros»: продажам это всегда способствует...
Владимир Шпаков. Счастливый Феликс М.: АСТ: Астрель, 2010
Владимир Шпаков, которого мы числим писателем, тяготеющим к мерцанию и дроблению реальности, к насыщению художественной ткани мистическими элементами, малообъяснимыми на первый взгляд и требующими разрешения хотя бы в финале (те самые чеховские ружья, обязанные выстрелить), вдруг взял да и написал сугубо реалистический — по крайней мере, по форме — роман с сугубо реалистическим героем. Мало сказать реалистическим, практически — расхожим, типическим для нынешних времен.
Новый русский средней (по доходам и имеющимся в распоряжении ресурсам — не по амбициям) руки, поставивший на новую технологию, которая якобы сможет оседлать финансовый хаос и сделает его новым Джорджем Соросом. Ни больше, ни меньше. Кстати, именно этот биржевой спекулянт, держащий финансовый мир под уздцы, современный Наполеон, завоевавший мировое пространство, — образец для подражания у нашего героя. Догнать и перегнать его — вот задачка планетарного масштаба, на меньшее счастливый Феликс (его имя и значит — счастливый) не согласен.
А пока в глубокой тайне готовится эта информационная бомба, наш герой всего лишь не самый крупный питерский риелтор, к тому же одержимый идеей мести когдатошней подруге отца и ради этого ввязывающийся в долгую и разорительную историю расселения совершенно неинтересного с точки зрения рынка недвижимости дома в гиблом месте. И все это только для того, чтобы лишить свою пожилую и жалкую в нищете врагиню насиженного угла. И идет наш герой к своей до смешного невеликой цели с упорством бультерьера, сжавшего горло жертвы.
Растоптать врагиню (а вместе с ней и память об отце-неудачнике, покончившем с собой) удается, а вот оседлать хаос — увы… Да и кому и когда посчастливилось выиграть пари с сатаной? Каким бы изощренным ни был человеческий ум, но охватить всю картину, учесть все детали и все подводные камни он, к сожалению (а, может, к счастью?), не в силах. Обязательно какая-нибудь мелочь оказывается вне поле зрения, обязательно какая-нибудь малозаметная неточность (и в формулировке, в том числе) вырастает до планетарных масштабов, оказываясь решающей — и вся тщательно выстроенная комбинация рассыпается ветхим карточным домиком.
Шпаков — опытный рассказчик, умеющий удерживать читательское внимание. Поэтому действие хоть и летит со скоростью болида, но история нашего героя при этом разворачивается весьма подробно, с глубокими нырками в прошлое. От детства с его как бы случайными и невинными занятиями нумизматикой (внимание, вы уже на крючке, первое ружье повешено на стену, любовь к деньгам — а, значит, и власти — станет основным в личности героя); через советский период с неизбежной для человека с коммерческой жилкой спекуляцией и фарцовкой — до нынешних времен, вроде бы и благоволящих предпринимательству, но не насыщающих аппетит нашего счастливчика. История малопривлекательная. А все ее реалии — коррумпированное чиновничество и не менее коррумпированные правоохранительные органы, узаконенные откаты и хищническая дележка «пятен застройки» (особенно отвратителен, хоть и узнаваем так, будто мы рядом сидим, эпизод вертолетного облета Санкт-Петербурга с высматриванием лакомых кусков) — до боли знакомы нам по многочисленным детективным и криминальным сериалам.
Каков антураж, таков и герой. Малосимпатичный, чтобы не сказать — антипатичный. Ясное дело, Феликс являет собой все необходимые успешному — по российским стандартам — предпринимателю черты: хваток, безжалостен, внеморален; как робот, «заточен» исключительно на одну операцию — извлечение прибыли; моментально находит в людях слабые места и умело оборачивает их в свою пользу; просчитывает ситуации на несколько шагов вперед, овладевает ими и выигрывает и т.д., и т.д., и т.д. Как говорится, нужное подчеркните, важное впишите. Портрет трафаретен, как гипсовый пионер с горном в советских пионерлагерях. Есть у него и свой талисман, приносящий удачу (не удержался господин сочинитель, подпустил толику мистического тумана) — древняя монета неустановленного происхождения, своеобразный барометр успеха. Она у Феликса все время при себе, и в затруднительные моменты принятия решений он непременно обращается к ней: если монета теплая — стоит ввязываться в дело, если холодная — лучше отойти в сторону.
Попутно возникают и некие юные девы, полушаманки (еще одна самоуступка автора своей привычной манере), дочери миллионщика-оленевода. Одну из них наш герой походя, без каких-либо чувств (они у бедолаги все задействованы исключительно на монетарном плане) обесчестил, после чего эта экс-девственница, разумеется, пускается во все тяжкие, не забыв мрачновато предсказать нашему герою не самое лучезарное будущее. Но стоит ли обращать внимание на такие пустяки, когда впереди — грандиозная цель, призванная в корне изменить правила мировых финансовых игр? Могущество почище соросовского! Увод всех платежных систем в тень, когда никаких концов не найти — вот это размах!
Увы, увы, увы, наш герой как-то упустил из поля своего зоркого хищного зрения главное российское правило: если хочешь, чтобы дело было сделано хорошо, делай сам. Хочешь изменений в законе — избирайся в Думу, ищи единомышленников, создавай коалицию, может, что и получится, если не прикончат по дороге. Никому ничего не передоверяй — обманут, кинут, голым по миру пустят, завалят дело, сорвут сроки, подставят, а потом еще и шантаж организуют и т.д. по списку. Наш счастливчик рискнул, понадеялся на давнего знакомого, гения программирования, закрыл глаза на его раздолбайство и пофигизм, забыл, что не все живут по краеугольной для общества потребления триаде «Обогащайтесь–наслаждайтесь–развлекайтесь!» — вот и результат. Гений программирования, опережавший в своих изысканиях заокеанского соперника, вдруг взял да и вместо того, чтобы заработать для своего хозяина миллионы, а, может, и миллиарды, бесплатно слил в сеть все свои наработки. Бери и пользуйся! Вот и все. Finita la comedia. Поскольку на карту было поставлено все (запущенное риелторское дело без энергетической подпитки босса само собой увяло) — крах и банкротство. Вместо триумфа и власти над миром — полубезумное, хорошо нам знакомое по романам Достоевского состояние особого петербургского бреда с сиденьем в утлой лодке посреди Невы и ощупыванием заветной монетки, ставшей адски ледяной. Кончилась твоя удача, господин соискатель сатанинских побед.
Вот такая история. Вместо пути на самый верх мирового могущества — низвержение на самое дно. О чем это? Об отдельно ли взятой судьбе счастливчика, поставившего ва-банк и вдруг проигравшего? О двойственной природе денег, могущих не только все дать, но и все отобрать, вплоть до разума и жизни? Идея, разумеется, не нова и хорошо разработана классиками, но новый век дает и новые обстоятельства, и новые повороты т, возможно, новые моральные коллизии. О том, что прекрасный новый — для России — мир (не оппозиция войне, а тот самый Божий мiр, как в названии романа у великого Толстого) это война, где все друг другу если не прямые враги, то — через конкуренцию — косвенные? Да и роман ли это? Может, скорее, современная притча? Читатель разберется. Кто-то воспримет как почти детектив, а кто-то как нечто более сложное. Каждый считывает доступный ему слой. Каждому — свое. И счастливому Феликсу — тоже.
Кроличья нора, или Что мы знаем о себе и Вселенной
Уильям Арнтц, Бетси Чейс, Марк Висенте. Кроличья нора, или Что мы знаем о себе и Вселенной М.: Эксмо, 2011
Жили-были-не тужили три энергичных, любознательных и предприимчивых (а как же! —нация такая!) американца — Уильям Арнтц, Бетси Чейс и Марк Висенте. И вдруг в одночасье сначала в одну голову этой дружной троицы, а потом и во все остальные пришла крайне удачная мысль: выяснить границы знания современной науки. Сказано — сделано. За три года упорных и дотошных разговоров с самыми разными учеными, среди которых были физики, философы, психологи, медики, а также богословы и практики различных учений (включая таинственного нематериального Рамту), наши энтузиасты сняли фильм, который вопреки прогнозам прокатчиков оказался востребованным самой разной публикой. Более того, начал пользоваться необыкновенной популярностью, превратившись в столь вожделенный для любого производителя товар нарасхват. Ну и как было не воспользоваться этим счастьем? Естественно, фильм — по горячим и настойчивым просьбам зрителей — переформатировали в книгу (нынче это повсеместная практика в медийном бизнесе — не пропадать же добру!), назвав ее по-новому — «Кроличья нора». А слегка измененное название фильма сделав подзаголовком. Так что, нечего охотиться за фильмом (к тому же, он на английском, а книгу-то перевели) — бери, читай и все узнаешь. Тогда и поймешь, откуда этот зрительский, а позже и читательский ажиотаж взялся.
Про кроличью нору, надеюсь, ничего объяснять не надо. Здесь все очевидно: метафора позаимствована из «Алисы в стране чудес» — Алиса, провалившись в кроличью нору, оказалась в непредсказуемом пространственно-временном континууме, где с ней начали происходить самые странные вещи, которые наверху, на привычной нашей земле, казались бы совершенно невероятными, не могущими быть никогда и ни при каких обстоятельствах. А тут — пожалуйста, все, что угодно! Но, как вы узнаете по мере чтения, все мы живем в этой самой кроличьей норе, и каждый из нас всесильный волшебник рангом никак не ниже Гарри Поттера, только (к великому нашему счастью!) пока не все еще об этом знают. А вот когда узнают… Последствия будут равносильны тому, как если бы у каждого в доме появился правительственный чемоданчик с красной кнопкой, и весь ядерный потенциал был бы доступен любому террористу или сумасшедшему. Хороша перспектива? Ученые же, конечно, ничего подобного и представить себе не могут. Где им! Они же не технические вузы заканчивали, не приучены к тому, что в любую конструкцию должен быть заложен пятикратный запас прочности. Чистые теоретики! И по их благодушному мнению Земля наша населена исключительно святыми, каждую секунду жадно выискивающими, каким бы еще подвигом духа украсить этот лучший из миров. Телевизор они не смотрят, в интернет не заглядывают, все новости мимо них пролетают. Они только формулами упиваются и полетом мысли.
Но — вернемся к основному предмету разговора. Так вот, если оставить в стороне глубокие нырки (450 страниц не на пустом месте взялись!) в дебри теории относительности и квантовой физики с парадоксом наблюдателя и прочими премудростями (эти экзерзисы крайне порадуют заядлых и неисправимых любителей научпопа, а также одержимых старшеклассников — среднему же человеку, чтоб не сказать обывателю, важен окончательный результат, разумеется, с неким бонусом и для себя, а иначе — что в этом интересного?), то выясняется, что материя и сознание одно и то же, и что мы с вами мало того, что влияем на происходящее, но, по сути, формируем его силой своих мыслей и желаний. Во как! Отсюда и ажиотаж оптимистов-американцев: они-то всегда были убеждены, что каждый — полновластный кузнец своего счастья в своем идеальном обществе равных возможностей. «Жизнь — утверждают авторы — это не просто цепь случайных мутаций, она берет начало из нефизического источника, который определяет ее эволюцию. Сознание создает реальность». Вот так разрешается современной наукой давний спор о том, что первично — сознание или материя. Не о чем больше спорить.
Но возникает законный вопрос скептика: отчего же не все мечты сбываются? Ответ абсолютно тождествен объяснениям служителей культа о невсесильности мирской молитвы: а потому что не можешь правильно сосредоточиться (там — правильно славить Бога). Вера — по определению — двигает горы и солнце останавливает, а человеческой мысли — при правильном сосредоточении — и вовсе все подвластно. Так что, к счастью, пока (!) никакой амбициозный Адольф не сможет овладеть всем миром одной лишь силой своей мысли. И, опять же пока, не сможет покопаться в вашей голове и подчинить ваше сознание своим интересам. Но все это, как вы понимаете, всего лишь до поры до времени. Наука неудержимо движется вперед, а ее плодами с фатальной неизбежностью пользуются отнюдь не альтруисты и радетели за светлое будущее человечества.
Есть и еще один вывод, который не всякому понравится: каждый живет именно так и в таких обстоятельствах, которые подспудно считает для себя оптимальными и желанными. А тот, кто в своих неудачах и бедах винит родителей, окружающую среду (помните, расхожее у разночинцев — «среда заела»?), страну происхождения, неблагоприятные обстоятельства и фатальные случайности, неблаговоление небес, в конце концов, плохие законы, власти и правительство, всего лишь обожает роль жертвы, хотя не в силах признаться в этом даже самому себе. Вот и великий английский драматург Джордж Бернард Шоу дует в ту же дуду: «Люди всегда винят обстоятельства. Я не верю в обстоятельства. В этом мире преуспевает тот, кто ищет условия, которые ему нужны, а если не может найти, то создает их сам». Превосходное универсальное объяснение для отдельных личностей, проживающих в мирном времени. Но если вспомнить войны ХХ века? Неужто массовое сознание европейских народов столь дружно и яростно возжаждало самоуничтожения, равно как массовое сознание евреев — исчезновения в жерле холокоста? Конечно, относительно благополучным американцам эта незначительная логическая неувязка как-то и в голову не пришла, точно так же, как им и сейчас легко и приятно формировать свою удачливую заокеанскую реальность вне досягаемости разбуженных толп североафриканцев, ломящихся в Италию и сопредельную Францию. Территориально Америка всегда счастливо остается в стороне от всех мировых разборок.
Тем не менее, книга вовсе небесполезная. И человеку, озабоченному не только устройством собственного быта, но и собственного бытия, она может дать довольно много пищи для размышлений. К тому же каждая глава заканчивается списком вопросов, о которых рекомендовано подумать читателю. Нельзя сказать, что они как-то адаптированы к невысокому уровню широкой публики. Планка задана вполне высокая, без всяких скидок. Скажем, такой: «Обозначьте пять различий между сознанием (или разумом) и материей». Каков орешек? А он всего лишь один из восьми, завершающих главу «Власть разума над материей». Интересно знать все пять различий — внимательно читайте главу.
Приведем здесь и заключительный гимн квантовой физике доктора философии, физика и писателя Фреда Алана Вольфа: «Квантовая физика ставит основные вопросы, с которых надо начинать поиск ответов на Великие Вопросы. Но это только начало. Прошло не больше столетия с тех пор, как мы поняли, что задаем неправильные вопросы, воспринимая внешний мир отделенным от субъективного опыта, или нашего внутреннего мира. Эту ошибку исправляет квантовая физика. Она говорит: надо немножко подождать, здесь есть глубинная связь. Можно считать, что квантовая физика в ХХ веке заложила основы слияния науки и духовности, которая осуществится в ХХI столетии». Авторы же книги подводят итог следующим образом: «Вокруг многих из концепций и теорий, о которых мы говорили, лучшими умами планеты велись споры и дискуссии в течение тысяч лет. Таким образом, в царстве мысли мы присоединились ко многим замечательным людям. Вы могли бы спросить: смеем ли мы надеяться понять то, что не смогли постичь эти гении? Скорее всего, они думали так же, но все-таки решительно входили в воды непознанного. В конце концов, ответы на вопросы «Что реально?», «Кто я?», «Создаю ли я реальность?», «Что такое материя?», «Как достичь просветления?», «Какова моя парадигма?» — вообще говоря, сугубо личные. Каждый должен ответить на них сам».
А если вам, дорогие читатели, отвечая на эти вопросы, хочется иметь в собеседниках бесспорно умных и отважно мыслящих людей, то эта книга для вас. Дерзайте!
Татьяна Соломатина. Отойти в сторону и посмотреть М.: Яуза-пресс: Эксмо, 2011
Татьяну Соломатину, по профессии врача акушера-гинеколога, в Сети почти два года величают писательницей, часто с прибавлением эпитетов «популярная» и «замечательная». В аннотации к одной из прежних книг Соломатиной, «Приемный покой», обещан «вольтеровский сарказм» в избытке, а на рекламной странице нового романа ее имя связывают с «возвращением к старым добрым литературным традициям» и включают в ряд Тэффи — Аверченко — Саша Черный. «ЭКСМО» создало для книг Соломатиной целую серию. Самый свежий в ней роман на сегодняшний день — «Отойти в сторону и посмотреть», чей тираж составил 26 100 экземпляров, и уже заявлено продолжение…
В новой книге на смену медицинским и околомедицинским сюжетам («Акушер-ХА!», «Кафедра А&Г», «Девять месяцев») пришла полуфантастическая история с путешествием во времени и любовью девочки-подростка к другу ее отца. В 2046 году, будучи 77-летней женщиной, она начинает наблюдать себя внутри времени — «прошлого», спасает юную себя/ее от гибели на скале (девочка любит полазать по скалам), затем от гибели под водой (нырять девочка тоже любит) и посылает сама себе/ей письмо из «будущего», где предупреждает о возможной гибели Макса, друга девочкиного отца и ее/своей давней симпатии.
Вычленить эти сюжетные элементы из двухсот страниц вязкого текста непросто. Вот как, например, описана сцена, когда героиня, уже живая и невредимая, мысленно переживает минуты своей гибели под водой, видит себя со стороны. Там, на дне, она захлебывается новой волной, а отец ждет ее возвращения, ходит по берегу…
«А вот отец… Это другое. Он там. Правда, там. Ты видишь знание о его фигуре, что выходит к полосе прибоя и смотрит вдаль. Но и он сам там. <…> В тебе. Но там. Не здесь. И знание того, что там — это берег. <…> А отец там, но не здесь, но в тебе… <…> Фигура отца вновь у кромки прибоя. Она нервная. Ходит туда-сюда… Но это там. А в тебе что-то надрывается от того, что это не здесь.
Там, в знании, прошло уже два часа. Два часа, как тебя нет. Но это ещё не здесь. Это есть в твоём знании про то, что там. А здесь, но из там, за твоим знанием, поднимается волна. Этот сгусток… Маленькая тень чего-то огромного, страшного. Там… У него в сердце. В сердце отца. Твоё знание о его сердце — это твоё сердце… Он должен знать, что ты здесь! Так высоко паришь над волнами <…>
Но это твоё знание о его сердце! А там его сердце накрывает волна!
Но твоё знание о его сердце — это твоё сердце».
И дальше, и дальше в том же духе… Всё это напомнило один из восхитительно безграмотных армейских афоризмов: «Здесь вам не тут, здесь вас быстро отвыкнут водку пьянствовать и безобразия нарушать!»
Получается парадоксальная ситуация: если понимать под текстом не всякую записанную речь, но предложения в определенной связи, образующие литературное произведение, то под обложкой новой книги Соломатиной текста нет! Вместо словесной ткани — пустота… «А король-то голый!»
Роман изобилует бессмысленными красивостями, как дряхлыми («аромат любви и неги», «взмыть в слепые небеса ночи», «парение над бездной»), так и новорожденными авторскими, с претензией на Метафору — например, «за розовым туманом собственной эгоистичности» или неповторимое «И нетрудно увидеть, как под выбеленными небесами на поверхности озера мерцают сонмы отражений крупиц времени света…»
На самом деле «нетрудно увидеть» лишь то, что автор очень хотел сделать красиво, местами — сделать печально. «И бабушкино сердце плачет слезами, и влажный тополиный пух облепляет её милое лицо…» (Лицо в пуху и слезах — картинка по теме «Суд Линча»...)
C этими псевдоэлегическими напевами чередуются бытовые «Ты обычный мудак!», «Совсем, что ли, под сраку лет крыша съехала!» и «…что-то я как автор лопухнулась» (что правда, то правда!). Такого рода фразы, которые Word щедро подчеркнет красным, у Соломатиной безупречны и удаются ей лучше всего. Особенно убедительны семейные диалоги — с живыми и раздраженными родительскими «Сделай, пожалуйста, так, чтобы я знала, где ты и что!», «Сопля ты зелёная!» и «Эта сикилявка…» Вот язык, который не понаслышке знаком автору и на котором он мастерски мог бы писать, если бы захотел. Не как Вольтер или Тэффи, конечно, но неплохое легкое чтиво получиться могло бы…
Соломатина, судя по всему, — простая женщина, на-гора выдает ругательства разной степени крепости вперемежку с житейскими афоризмами вроде «ход вещей просто происходит», даром что по второму образованию доктор философских наук… Благоразумный совестливый издатель уговорил бы ее продолжать серию акушерских баек либо просто не писать на вечные темы — жизнь, смерть, любовь. Потому что когда романтичный автор-медик берется описывать двух влюбленных как единое существо, случаются лексико-анатомические курьезы: «…Прижаться всем сердцем к мужской половине себя…» Если же «старые добрые литературные традиции» и впрямь не дают автору покоя, остается только облегчить его муки — и при подписании нового договора подарить толковый словарь и эксклюзивную Памятку.
Памятка Т.Соломатиной (С примерами того, как писать больше не надо)
1. Нельзя что-либо «одеть на себя», можно только — «НАдеть».
2. Есть такие глаголы, которые требуют дополнения. Проверить легко (зная алфавит и имея словарь): например, совладатьс кем-чем, соответствоватьчему.
Писать «Твой дух не совладал. Никто бы не совладал» и «Тогда старая планировка и архитектура перестанут соответствовать» — нельзя!
3. Замахнувшись на сложное предложение и написав союз, надо сочинить остальные слова! Это нетрудно, на уроках русского даже такие схемки были: ( ), [ ].
«Малик обживался среди людей. Не то чтобы… но жить как-то надо», «Вот хочется то ожерелье… А оно такое… Такое! Не то чтобы…» — дальше, дальше развиваем мысль!
4. Написали — проверяем себя:
4.1. может, не хватает слов? «У подножья… плоские глыбы. По ним легко».
4.2. может, слова лишние? Убираем мысленно три, четыре, пять… десять фраз… Ничего не изменилось? Обойдемся без них! (См. выше: «А вот отец… Он там. Правда, там… Но и он сам там» и т.д.).
4.3. может, слова употреблены неверно? «Она снова крепко, но с видимой нежностью пинает локтем птицу». (Срочно ищем в словаре глагол «пинать»!)
Справедливости ради надо сказать, что такая памятка пригодится не только Автору — но и редактору, и корректору, имеющим с Автором дело. Если уж объявляет издатель Соломатину кем-то вроде новых классиков, пусть хоть не выдает простодушную на осмеяние, со всеми ее «неувязки, связанные с…» и «ты выглядишь, как тридцатилетняя молодая женщина».
Впрочем, нет-нет да и возникнет сомнение в безответственности издателя и наивности автора: может, хвалебные сопроводительные слова для романа писала сама Соломатина?.. Тогда надо отдать ей должное: аннотация и текст на рекламной странице — лучшие фрагменты книги. (А не стать ли Соломатиной редактором — раз писателем она уже стала?..)
В завершение отмечу, что набран роман отличным кеглем, крупным, читать удобно. И понравились пятая и шестая строки на сто девяностой странице, где часы определяются как «тикающие погремушки для взрослых детей…»
Вито Брускини. Великий Крестный отец М.: РИПОЛ Классик, 2011
Бывают слова-карлики, например, «пиар-менеджер», а бывают слова-великаны. К числу последних, несомненно, относится слово «отец» (в нашем случае — The Father. Подзаголовок оригинала — «Il Padrino dei Padrini», как, впрочем, и русское название — «Великий Крестный отец» — создают некоторую суетливость и снижают высоту простого, цельного и мощного наименования ОТЕЦ.
Потому что граф Фердинандо Ликата — это, собственно, человек-всё, отец для всех, он сразу после Бога. Он отец для крестьян, которые свято верят в его могущественное покровительство, отец для своих арендаторов, для которых он — источник жизни и благосостояния, отец для всех своих людей, для племянницы и внучки, он — отец для своего сына... Родная Сицилия не смогла удержать его, быть может, не только в силу реальных жизненных обстоятельств, но и по мистической, однако весьма конкретной причине: для Родины человек должен быть сыном, а граф Ликата пришел на эту землю отцом и исключительно отцом.
Книга перегружена действующими лицами, как пароход, вывозящий беженцев из района боевых действий. Каждый персонаж наделен именем и минимальной биографией. Обычно авторы дают читателю намек: мол, этот герой здесь для мебели, можешь его не запоминать, а вот на того обрати внимание, он нам еще пригодится. Создатель «Отца» в поддавки не играет. Толпы сицилийцев хлынут с первых же страниц романа, они начнут говорить и кричать, жестикулировать и стрелять.
Медленно и постепенно формируется на Сицилии мафия — власть крупных землевладельцев, феодалов, неограниченных владык на своей земле. Поначалу мы даже не можем выделить графа Ликату из сонма ему подобных — и лишь несколько глав спустя автор доносит до нас простую мысль: подобных «отцу» просто нет.
Что дальше... А дальше, товарищи, начинается фашизм. Давайте пристально вглядимся в лица местных фашистов, изучим их биографии. Кто эти парни в черных рубашках? Да в общем, неудачники, бедняки, которые не пошли на поклон к «отцу», а решили воспользоваться моментом и подержаться за власть собственными руками. Против «отца» они просто щенки. Но со временем фашизм набирает силу — и в какой-то момент возникает противостояние: банды чернорубашечников против феодальной (жестокой и милостивой) власти «отца», фашизм против мафии.
Мафия, несомненно, симпатичнее фашизма. Ее программа долговечнее и конкретнее: земля — доход — каждый в ответе за всех — «отец» над всеми. Кроме того, мафия интересуется исключительно Сицилией, ей не приспичило завоевать Советский Союз.
Еще один плюс в пользу мафии — «отец» не страдает антисемитизмом. Параллельно с историей графа и его вассалов (арендаторов, подданных, рабов — годится любое слово) развивается история врача-еврея, доброго интеллигентного человека, который вместе с родной дочерью вырастил мальчика-подкидыша и который тратит свободное время на то, чтобы обучать грамоте старых бедняков, своих соседей. Граф не требует от доктора подчинения, граф уважает его как достойного и равного — на другом поле, конечно.
Но фашисты оказались сильнее. И граф Ликата отправляется в изгнание. Сбежал и приемный сын доктора — Саро. Другим повезло меньше.
Ох, знала бы Статуя Свободы!.. На землю Америки ступил «отец».
На ту же землю сошел и юноша Саро. Повествование перенеслось вслед за героями в Нью-Йорк.
В Нью-Йорке уже были ирландцы. Граф Ликата недолго наслаждался покоем. Местные рэкетиры плохо обошлись с его племянницей, у которой было в Нью-Йорке собственное кафе. «Большая ошибка», — сказал бы Джек Слейтер. Шаг за шагом, действуя исподволь, с расчетливой жестокостью (а потом, когда его разозлили еще сильнее, — то и со зверством) милый старичок граф Ликата уничтожил ирландские банды.
И, разумеется, сам занял их место.
Вторая история — история Саро — это, собственно, джаз. Музыканты, девушки, разочарования, драки. Сицилиец тянется к сицилийцу — сама судьба притягивает Саро к графу. Еще немного... и вот уже симпатичный юноша Саро, по-рыцарски нежный с каждой женщиной, но страстный возлюбленный лишь для одной, почтительный сын приемного отца эт цетера, эт цетера, — этот милый антифашист Саро превращается в правую руку отца мафии.
В изображении Вито Брускини подобная неизбежность не выглядит как ловушка. Может быть, потому, что персонажи не стремятся из нее убежать. Наоборот, войти в лоно мафии — это означает вернуться домой, обрести сыновность, обнять колени отца.
Чем, несомненно, хороша книга, — так это выразительными и яркими образами. Некоторые очерчены двумя-тремя штрихами, но забыть их действительно трудно. В романе нет ни морализаторства, ни стремления расставлять точки над «и». Плоха ли преступность? Давайте посмеемся, а когда закончим веселиться над этим дурацким вопросом, то взглянем на него под другим углом: должна ли преступность (коль скоро она пока что неискоренима) быть организованной? Еще раз посмеялись... Ладно. Существует организованная преступность. Сицилия организовала преступность вот таким образом. Это произошло в силу таких вот причин. Крестный отец (если вам доведется с ним встретиться), скорее всего, будет похож на графа Ликату. Теперь вы подготовлены, теперь вы во всеоружии.
Чего книге недостает — так это более полной прорисовки всех сюжетных линий. Их в романе слишком много. Это как мириады ручейков на лугу, который в конце концов размякает и превращается в болото. Развязка любовного сюжета вообще проборматывается: ну вот, а потом они снова встретились, поняли, что всегда любили друг друга и жили долго и счастливо... Сводная сестра Саро вообще куда-то сгинула. А мы, может быть, беспокоимся!
Еще, на мой предубежденный взгляд, в романе все же маловато джаза. Нью-Йорк тридцатых, боже мой!.. Некоторые считают это место и это время наилучшим во всей мировой истории. Побывать там лишний раз, пусть даже в воображении, — удовольствие редкое. Но у Вито Брускини маловато «вкуса» Нью-Йорка тридцатых, маловато ощущения. Город и время названы, обозначены, но не проникли к читателю под кожу. В отличие от Сицилии, «горькой земли моей».
В целом роман хорош. Люди, которые утверждают, что прочитали его за два дня, на одном дыхании, читали до часу ночи и т.п., — эти люди не лгут.
Джозеф Стиглиц. Крутое пике. Америка и новый экономически порядок после глобального кризиса М.: Эксмо, 2011
Споры о том, кто виноват в глобальном экономическом кризисе 2008 года, не стихают до сих пор. И дело не в том, что уж очень хочется найти виновника случившегося и заставить его оплатить убытки — нет, установить причины кризиса необходимо хотя бы для того, чтобы впоследствии не допустить чего-либо подобного.
Знаменитый экономист, неокейнсианец (сторонник вмешательства государства в рынок), нобелевский лауреат Джозеф Стиглиц в своей книге «Крутое пике. Америка и новый экономически порядок после глобального кризиса» со свойственной ему прямолинейностью заявляет: новый экономический кризис, масштабы которого сопоставимы с «Великой депрессией» тридцатых годов 20-го века, начался с великой американской мечты — с неукротимого желания рядового американца иметь собственный дом. Так как мечта эта, подобная двигателю внутреннего сгорания, заставляет бесчисленных тружеников двигаться по пути реализации желания, хитроумные банкиры предложили им свои услуги. Дескать, вот вам ипотека, вот кредиты, а с выплатами можете не торопиться. По мнению Стиглица, миллионы людей взяли ипотечные кредиты в размерах, которые они на самом деле не могли себе позволить. А банки, верные духу стяжательства и накопительства, вместо того, чтобы сбить этот собственнический пыл взвешенными процентами и разумными сроками, принялись поощрять клиентов всеми возможными способами. Образно говоря, клиенты, банкиры и государство в том числе, стали надувать гигантский мыльный пузырь, который не был обеспечен ни живыми деньгами, ни реальными возможностями. Когда ж этот пузырь лопнул, под его токсичными отходами погибли весьма авторитетные организации — Lehman Brothers, Bear Stearns и Merrill Lynch. Их гибель потянула за собой крушение множества менее известных, но очень нужных организаций, кризис перешагнул границы Америки и, подобно цунами, грозным валом вломился в рыхловатую плоть мировой экономики.
Можно ли было остановить вращение этого маховика на первоначальном этапе? Джозеф Стиглиц считает, что можно. Для этого и банки, и государство должны были действовать более решительно и рационально. Но даже начавшийся развал системы не обуздал алчность банкиров. Когда правительство предоставило банкам деньги для осуществления рекапитализации и восстановления кредитных потоков, многие руководители вместо решения важных задач использовали полученные средства для выплаты рекордных бонусов себе, любимым. Получается, что банки премировали сами себя за рекордные убытки!
Автор приводит следующий пример вопиющей прожорливости банкиров: девять крупнейших организаций-кредиторов, в совокупности понесшие ущерб в размере 100 млрд. долларов, получили по специальной программе спасения деньги от правительства в размере 175 млрд. долларов. Из них 33 млрд. пошло на выплату бонусов, в том числе почти 5000 тысяч сотрудников получили по 1 миллиону долларов, а то и выше. А остальные деньги были потрачены на выплату дивидендов, которые, как известно, являются формой распределения прибыли среди акционеров. Одним словом, ребята себя не обидели. В результате только около 3 млн. американцев потеряли свои дома, работу, а то и жизнь. Сколько же людей по всему миру в результате кризиса потерпели крушение всех надежд, и вовсе никакому учету не подается.
Книга Джозефа Стиглица хороша тем, что помимо бескомпромиссного и жесткого анализа нынешней ситуации, в ней приводится перечень мер, которые необходимо реализовать для восстановления разрушенного хозяйства. Сделать предстоит немало, но едва ли не самым главным пунктом, по мнению автора, является восстановление доверия людей к разнообразным финансовым и государственным институтам. Ведь мир не может существовать на прежних принципах, густо замешанных на несправедливости и обмане, и они с неизбежностью будут меняться.
Таковы законы экономики, странной науки, которая объясняет, почему желание мистера Смита из Оклахомы иметь собственный дом доводит до самоубийства господина Иванова из Челябинска, потерявшего работу, но никак не может этому помешать. Но тем, кто жаждет в этом разобраться, книга Джозефа Стиглица обязательно поможет. А пока будете продираться сквозь трудности перевода и дебри экономических терминов, глядишь, умные люди окончательно разберутся с последствиями экономического кризиса. И можно будет снова отправляться в банк за очередным кредитом. Или взваливать на себя неподъемный груз ипотеки. Надо полагать, тем, кто вооружен подсказками господина Стиглица, нести его не так тяжело.
Известно, что люди с физиологическими дефектами нередко сталкиваются с таким явлением, как «компенсаторные возможности организма» — это когда включаются внутренние резервы, позволяющие заменить утерянный орган или функцию на другом уровне.
Профессору Майклу Хоросту, автору бестселлера «Всемирный разум» в свое время после полной потери слуха вживили кохлеарный имплант – мини-компьютер, который переводит звуковые шумы в слуховые сигналы. Благодаря технологическому новшеству, профессор не только получил возможность жить полноценной жизнью, но и впервые задумался над тем, что будет, если в мозг внедрить не просто имплант, воспроизводящий некую функцию, а самый настоящий компьютер. Технологически это возможно уже сейчас, но автору замечательной книги не дают покоя вопросы этического и функционального порядка: зачем? почему? к чему это может привести?
Надо сказать, что после прочтения «Всемирного разума» убежденность Майкла Хороста разделяешь если не на все сто, то процентов на восемьдесят. Профессор умеет убеждать и делает это так увлекательно и красиво, что хочется подставить свое ухо (или надо полагать, все-таки, голову) для очередного эксперимента.
В самом деле, пуркуа па? Ведь все преимущества, даруемые этим новшеством, налицо: к вашим услугам гигантские возможности компьютера, которые с каждым годом только возрастают. И что самое любопытное, обладатели такого «богатства» смогут не только, допустим, обмениваться информацией, циркулирующей в сетях Интернета, но и получать мгновенные почтовые сообщения и даже на расстоянии ощущать настроения друг друга.
Разумеется, сегодня это пока еще звучит фантастически. Да и опасность того, что кто-то захочет воспользоваться предоставленной возможностью для закабаления человеческого сознания, очень даже вероятна (если даже такая простая вещь, как сохранение тайны телефонных переговоров, и та под вопросом, то, что можно говорить о «компьютерной» безопасности нашего сознания).
Читать книгу Майкла Хороста все равно что читать увлекательнейший научно-фантастический роман, но с тем отличием, что между читателем и писателем всегда стоит облако воображения, которое втягивает тебя в свою орбиту, но не позволяет забыть, что описанные события в реальности невозможны. Во всяком случае, в ближайшем будущем. А вот в процессе прочтения « Всемирного разума» захватывает дух от открывающихся перспектив, которые не только возможны, но настоятельно необходимы и войдут в наши дни со дня на день. Странное ощущение, можно сказать, местами даже небывалое.
Впрочем, автор «Всемирного разума» видит возможность применения этого новшества совсем не там, где, например, вижу его я. Надо полагать, та самая угроза глухоты, с которой Хорост мучился всю жизнь, наложила на его душевный облик неизгладимый отпечаток. Поэтому на протяжение всего повествования автор с обаятельным упорством убеждает читателя в том, что вся ценность предстоящего научного решения заключается не в неограниченном доступе к любого рода информации, а в возможности человеческого со-чувствия ( в тютчевском понимании: «И нам сочувствие дается, как нам дается благодать»). Можно сказать, Хорост одновременно и певец, и пропагандист сочувствия. И согласно его убеждениям, вся ценность этого изобретения будет заключаться в том, что люди смогут гораздо лучше, тоньше и глубже чувствовать друг друга. К примеру, собираясь на свидание, вы может настроить свой «головной компьютер» на волну вашего партнера, чтобы понять, о чем он думает, переживает, какие страхи им владеют? Возможно, тот, кому вы симпатизируете, переживает сложный период расставания с чем-то дорогим и любимым, а вы своим поведением заставляете его излучать бодрость и оптимизм? Зная же, что на душе у этого человека, можно быстрее достичь гармонии и взаимопонимания.
Разумеется, сделать это будет непросто. И автор это сознает, еще раз напоминая: «компьютер, отключенный от Интернета, защищен от проникновения вирусов, однако при этом практически бесполезен. Человек, лишенный отношений с другими людьми, тоже защищен от проникновения вирусов, но при этом также и одинок. Чтобы получить желаемые преимущества, необходимо принять соответствующие риски».
…«Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус». Эта цитата из Булгакова как нельзя лучше характеризует завязку романа Зои Хеллер. Преуспевающий адвокат из приличной еврейской семьи, немолодой господин Джоел Литвинов начинает обычный день в собственном доме — умывается, чистит зубы, спорит с женой Одри, любуется на обдолбанного приемного сына Ленни, который с подружкой Таней возвращается под утро домой с какой-то залихватской вечеринки. Его толстая дочь Карла безуспешно пытается забеременеть, изнемогая под презрительным и холодным взглядом Майка, своего мужа. Его красивая дочь Роза шпыняет социально неблагополучных афроамериканских девчонок, которых она курирует, и задумывается о вековой мудрости иудаизма. Обычная, благополучная и благопристойная семья, налаженная жизнь… И вдруг у господина Литвинова случается инсульт — прямо на рабочем месте. Из добропорядочного члена общества он превращается в овощ, окутанное трубками и проводами издыхающее растение. Вся семья, включая парализованную маму Джоэла, собирается у смертного одра на долгие недели противостояния между жизнью и смертью. И вдруг…
Оказывается, что адвокат Джоел Литвинов был ещё и ловеласом Джоелом Литвиновым и оставил после себя четырехлетнего сына от пожилой негритянки-фотографа Беренис, которая держит у себя в гостиной фотографию собственной черной вагины. Чопорная Одри курит травку, а беспутный сынок покупает ей косяки. Добропорядочной Карле, изо всех сил старающейся стать идеальной женой для своего красавчика-мужа позарез не хватает здорового секса с мужчиной, который способен оценить её пышную красоту — и она встречает такого мужчину в больнице, где её едва не убивает взбесившийся подопечный. Увлечение Розы иудаизмом из прихоти скучающей старой девы превращается в жизненную стратегию — она хочет постичь веру своих предков и подходи к вопросу с американской обстоятельностью. Кипят эмоции, сплетаются и распускаются сюжетные линии, гулко шлепают оплеухи, горят субботние свечи в старинных подсвечниках, упоительно пахнет халва из магазина восточных сладостей.
Автор прекрасно ориентируется в общественной и личной жизни нью-йоркцев. Зои относится к своим героям любовно-иронически, сочувствуя их сложным семейным перипетиям, помогая пройти по узкому и неровному пути к самим себе, отыскать мир в душе и свое истинное предназначение, и в то же время высмеивая — мягко, но едко — все дурные привычки деспотичной еврейской мамы Одри, ханжество Розы, покорность Клары, неряшливость и бесхребетность Ленни, богемную вульгарность Беренис. При этом в каждом персонаже, даже в типичном американце Майке можно отыскать что-то хорошее, трогающее за душу. У романа неоднозначный финал — вряд ли можно назвать похороны хэппи-эндом. Однако каждый герой находит в себе силы изменить свою жизнь к лучшему, добиться желанных перемен, победить — пусть и в малом. Особенно повезет Карле — судьба подкинула этой героине самый ценный подарок, ей хочется позавидовать… но лучше прочтите книгу и узнайте сами, чем все закончилось.
Даниэль Глаттауэр. Все семь волн М., «Эксмо», 2011
Роман Даниэля Глаттауэра "Лучшее средство от северного ветра" был по-настоящему интересен. Внезапно начавшаяся и так внезапно оборвавшаяся история любви, нарастающее напряжение, недоговоренность, неудачи, чужое вмешательство, разлука и попытки научиться заново жить друг без друга. Вот только некоторым историям лучше оставаться не рассказанными до конца — в противном случае все их волшебство куда-то теряется.
Понятно, что не написать продолжение книги, переведенной на тридцать два языка и ставшей бестселлером во всех этих странах — это надо совсем святым бессребреником быть. Даниэль Глаттауэр таковым не оказался, и на свет появился роман «Все семь волн». Продолжение, которое традиционно бывает слабее оригинала.
Переписка Эмми и Лео внезапно возобновляется и продолжается еще год, что ли. Снова бесконечные письма, у нее муж, у него невеста, при этом оба героя давно поняли, чего хотят на самом деле, но как же они этого боятся… Читатели, впрочем поняли это еще раньше, в первой книге.
В той первой книге, в которой герои так и не смогли встретиться. Во второй — все-таки встретились, хотя и об этом мы узнаем только из их писем — книга по-прежнему состоит только из них. Встретились, разумеется, неудачно, этот неприятный эффект знаком всем любителям интернет-общения. В сети уже переговорено о детских психологических травмах, о проблеме филиокве, о роли личности в истории… души неоднократно вывернуты, самые тайные проблемы обсуждены, секретов друг от друга нет. А при реальной встрече видишь совершенно незнакомого человека, с которым ведь нельзя же так сразу вступать в дискуссию о моде тридцатых годов или об эвтаназии, а светскую беседу при этом вести глупо.
И после вот такой вот встречи возобновляется переписка — истеричная, с предъявлением взаимных претензий, с обсуждением и осуждением реальной личной жизни друг друга, с совместным пьянством за разными мониторами… с дальнейшими попытками встретиться, даже с реальным сексом. Потом вдруг оказывается, что и она давно развелась, и он бросил свою женщину, и у них все-таки хватает духу полностью перевести общение из виртуала в реал, превратившись в обычную, в меру скучную пару. Хорошая жизнь, но плохая литература. Да и честно говоря, не верится во все эти «вторые шансы» — вы когда-нибудь слышали, чтобы из попытки «начать все с чистого листа» получилось что-нибудь хорошее? Так что общее впечатление зыбкое, но явно не положительное.
Второй роман тоже написан легко и бодро, отменно переведен, как и первый. Но вот интрига куда-то делась и стало совсем неинтересно. Собственно, с первой страницы ясно, что герои еще десяток авторских листов помусолят свои комплексы и страхи, а потом все-таки будут жить долго и счастливо. Мучительно ждешь какого-нибудь трешевого постмодернистского поворота или хотя бы мало-мальски похожего на правду тошнотворного завершения, но, конечно, не дождешься. Формат-с.
Хороший, жизненный и правдоподобный роман о любви, каким было «Лучшее средство от северного ветра» превратился в сопливый романчик со слащавым и картонным хэппиэндом. Ну и зачем?
DJ Stalingrad. Исход СПб.: Азбука. Азбука-Аттикус, 2011
Фабула этой повести (если допустить, что таковая присутствует — неспроста же, наверное, сочинение DJ Stalingrad`а попало в шорт-лист премии Андрея Белого!) вычленяется с трудом. «Исход» — текст скорее документальный, чем художественный: по сути, это дневник «красного скина», спутанные и сумбурные воспоминания о былых деньках и жарких сражениях. Лирический, с позволения сказать, герой вместе с приятелями катается по разным городам бывшего СССР, без особой цели и смысла калечит и убивает таких же гопников из враждебных группировок и случайных прохожих, бухает, дебоширит, а в промежутках то живет трудником при православном монастыре (отсюда обилие библейских аллюзий), то работает в московской «скорой помощи», то отправляется к друзьям, много лет назад свалившим за бугор... И, разумеется, активно делится с читателями плодами своих многолетних размышлений — преимущественно банальными и неглубокими, увы.
Наверное, эта книга, переполненная рассказами о том, кто, как и кого отп...здил, сколько бухла выжрал и ширева вколол, будет интересна тем, для кого подобная жизнь — чистой воды экзотика. Чтоб приятно пощекотать нервы на досуге, в перерыве между театром и балетом. Обгаженные сквоты, пьяные драки с бессмысленной поножовщиной, тяжелый отходняк на хирургическом столе — оказывается, и такое бывает! Повод вздохнуть: «Как страшно жить!» и пойти пить кофий на уютной офисной кухне. Тем же, кто сталкивался с этой стороной жизни — хотя бы вскользь, по касательной, — остается лишь пожать плечами. «Убогие созданы, чтобы страдать, бедные — чтобы трудиться и выживать», — открыл, понимаешь, Америку! При этом сам DJ Stalingrad, может, и нищий, но нифига не убогий: лексика, словарный запас и цитаты, рассыпанные по тексту, выдают его с головой. Очередной «умник», присвоивший право говорить от лица «униженных и оскорбленных» — причем самый неприятный тип «умника»: идеолог, взявшийся вещать от имени социальной группы, с которой сам имеет мало общего.
В предисловии автор возражает рецензентам, увидевшим в «Исходе» бунт против нормальности: какой, мол, бунт, если нормальности на Руси испокон веку не видывали? В общем, справедливо — не стоит только забывать, что и гений по-своему ненормален и по-своему страдает. Не так и по другому поводу, чем родное наше быдло, но не менее остро. Трудно понять, благодаря каким достоинствам эта повесть привлекла внимание таких разных представителей литературного сообщества, как А.Цветков и М.Бутов. Идеология? Да побойтесь бога, она тут и не ночевала! Автор исповедует ненависть, выливающуюся в насилие, как единственное средство против боли, которую неизбежно причиняет нам жизнь, лучшее лекарство против экзистенциального ужаса — вот, пожалуй, и вся начинка «Исхода». Он тебя по почкам — ты его в ухо, он на тебя с ножом — ты его арматуриной, он в тебя баллон со слезогонкой — ты его из гладкоствола... Глядишь, обоим полегчало. Откровение, мягко говоря, сомнительной новизны.
На мой взгляд, главная заслуга этой книги в том, что она разбивает ложную гуманистическую установку «человек — мерило всех вещей», крайне опасное заблуждение, будто гомо сапиенс по природе своей разумен, этичен, склонен к внутреннему самосовершенствованию... или, по крайней мере, достаточно последователен, чтобы блюсти свои собственные интересы. Когда внезапно осознаешь, что красивые слова имеют мало общего с реальностью, это может привести к шоку. DJ Stalingrad не дает читателям забыть: быдло, от имени которого он вещает, все эти «красные скины», футбольные фанаты, дворовые гопники со следами вырождения на лице, Унабомбер, Тимоти Маквей и Иисус Христос Аллин, которым он поклоняется, — тоже люди, и таких среди нас полным-полно. Рано или поздно встречи с быдлом не избежать, даже если ты вырос под стеклянным колпаком и с тебя всю жизнь пылинки сдували. «Исход» помогает подготовиться, внутренне мобилизоваться — то есть в конечном счете повышает шанс на выживание. Один мой друг-писатель, например, давно не выходит из дома без ножа, которым пользуется без всяких сантиментов, другой повсюду таскает с собой травматический пистолет «ОСА». Но не все ж у нас такие умные и красивые...
Франсуаза Саган. Слезинки в красном вине М., «Эксмо, 2011
В «проклятом Совке» некоторые произведения зарубежных авторов категорически не издавались. Само собой, виной всему была злобная цензура, скрывавшая от народа самое интересное. Когда же наконец стало можно, оказалось вдруг, что часто нас берегли просто-напросто от плохих, слабых вещей. К примеру, вожделенная «Долина ужаса» Конан Дойла на поверку оказалась самым «никаким», на мой вкус, произведением о Шерлоке Холмсе. С тех пор я с некоторым опасением отношусь к многочисленным книгам любимых авторов, которые «впервые на русском языке».
Вот и сборник поздних новелл Франсуазы Саган подвел. Аннотация утверждает, что он написан в лучших традициях французской галантной прозы. Ну не знаю. Если вы смеетесь над «Лисистратой», то, вполне вероятно, поздняя Саган покажется вам весьма галантной, изящной и пряной.
Небольшой сборничек новелл — простеньких, предсказуемых и очень медлительных. Простые сюжеты, простые фразы, простые мысли. Например, первый же рассказ повествует о том, как женщина пошла искать кота, заглянула в чужое окно, увидела там своего мужа в чужих объятиях, пошла в порыве печали в казино, выиграла кучу денег, отдала всю сумму на благотворительность и вернулась домой. Все. Крайне галантно и интересно. Но в основном, конечно, новеллы посвящены чувствам. Дамы света и полусвета, буржуазки и … м… куртизанки, все не первой молодости, все «отлично сохранившиеся», все в результате маленького приключения — обычно измены или безумного мезальянса — становятся еще красивее и счастливее и уж, конечно, не мучаются угрызениями совести. Иногда, впрочем, героем становится мужчина, но принципиально ничего не изменяется.
Не хорошо и не плохо. Никак. Местами просто скучно. Стиль Саган затерт многочисленными подражательницами до полной непристойности, да и выдохлась она к концу жизни. Знаменитые ее эффектные короткие фразы куда-то делись. Плюс какой-то трудноуловимый дефект перевода. Вроде бы и явных галлицизмов нет, и ляпов, и фразы построены вполне по-русски, но порой (намного чаще, чем хотелось бы) читаешь какое-то предложение и спотыкаешься, не понимая, что же тут имелось в виду. Перечитываешь — все равно не понимаешь. С третьего раза постепенно доходит. Или обнаруживается какая-то незамеченная слету запятая, которая принципиально меняет смысл сказанного. Как это у переводчика получилось, интересно?
Нет, есть, конечно, в сборнике и очень достойные вещи. Новелла «Обмен», например — о воре, похитившем картину и случайно спрятавшемся в спальне хозяйки замка, и о том, что между ними произошло. Хорошая неожиданная концовка, почти О'Генри. Но в целом книга ни о чем и ни за чем.
Основная мощная и глубокая мысль «Слезинок в красном вине» — «Каждая женщина имеет право на маленькое приключение, но мужчинам этого не понять. Каждый мужчина имеет право на маленькое приключение, но женщинам этого не понять». Стоило ли ради этакой банальности писать целую книгу?
Маленькая, очень приятно изданная книжечка, влезающая в дамскую сумочку. Что называется, «женская проза». Рекомендуется фанатам Саган, достойно стареющим дамам и молодым домохозяйкам с детьми.
Виктор Пелевин. Ананасная вода для прекрасной дамы М.: Эксмо, 2011
Кто бы что бы ни говорил, кто бы как бы ни упражнялся в остроумии, называя Виктора Олеговича Пелевина интеллектуальной попсой и прочими якобы обидными для большого писателя и якобы остроумными дефинициями, кто бы ни наклеивал на него разнообразные ярлыки, а всё не о том, потому что — умри, Денис, лучше не напишешь, зорче не увидишь, точнее и убийственнее не назовёшь, ядовитее не пригвоздишь, изобретательнее не придумаешь и т.д., и т.д., и т.д. Короче, Пелевин по большому счету — это наше всё. А ежели возмутятся пушкинисты, то станем скромнее — во всяком случае, это наше всё рубежа ХХ –ХХI веков. Как когда-то на поле интеллектуальных напряжений, моральных коллизий и философских осмыслений нашим всем были братья Стругацкие. Но что вспоминать об этом солнечном времени массового оптимизма и энтузиазма, веры в будущее, силу человеческого разума и неизбежный прогресс, ну и в прочие, как выяснилось по ходу истории, становящейся всё стремительнее и стремительнее, скоропортящиеся вещи (недаром ныне имеет широкое хождение слоган «У человечества есть срок годности»). А вот попробуй-ка быть нашим всем в нынешние мрачноватые времена.
Пелевин взваливает на себя эту непосильную ношу, потчуя читателя то так, то этак то фрагментами мировой философии, то догматами мировых религиозных учений, хитроумно вплетая их в различного рода истории и всюду насаждая, не стесняясь, фирменный гуманистический пафос. Он и в новой книге остаётся верен себе. Пользуясь своим излюбленным приёмом, мэтр (чего там! Повторюсь — мэтр!) отечественной литературы моделирует реальность таким образом и результат его конспирологического моделирования столь правдоподобен, что читатель вновь неизбежно и как бы сам (что немаловажно!) приходит к логическому умозаключению (оно же для неокрепших умов шоковое открытие): «Мы-то думали, а на самом деле оказалось…» По Пелевину история конспирологична, а мир криптологичен, хоть и нереален. И те, кто поумнее и понаблюдательнее, принуждён считывать и дешифровывать окружающие нас знаки, угадывая смысл происходящего, несмотря на то, что в конечном итоге всё есть сон, и всё есть высшее существо, коим мы все и являемся, пребывая в заблуждении относительно объективности своего существования как субъектов бытия. Как бы не так! Майя рулит! Но — ближе к тексту, товарищи! Ближе к новой книге!
В «Ананасной воде» пять самостоятельных историй, не объединённых ни героем, ни сюжетом, ни общим замыслом, разве что указанным выше приёмом. Куцая аннотация тоже не вносит никакой ясности. Тем не менее, книга структурно состоит из двух частей, первая «Боги и механизмы» (две истории), вторая «Механизмы и боги» (три истории) и вряд ли это случайно. Название книги тоже нигде не упоминается и тем более не расшифровывается — так что шарады здесь почище набоковских. Догадайся, мол, сама, если сможешь.
Первая история самая объёмная и самая смелая по замыслу. Одесский имитатор голоса легендарного диктора Левитана (и к тому же его однофамилец) оказывается завербованным российскими спецслужбами, чтобы работать ни больше, ни меньше Господом нашим Богом, внушая президенту Бушу выгодные — с точки зрения нынешней власти — для России решения. (Техническую коллизию данного сюжетного хода опускаем за недостатком выделенных ресурсов, хотя и здесь много очень смешного и, как водится, узнаваемого.) Конечно, автору есть где порезвиться и «Главное доказательство моего бытия — это зло. Ибо в мире без Бога зло было бы не злом, а корпоративным этикетом» ещё не самое забористое высказывание в разговорах «Бога» (он же Семён Левитан) с Бушем. Но по ходу дела выясняется, что мерзкие англосаксы и в этом давным-давно нас опередили, и в тайной кремлёвской «комнате Гагтунгра» со времён Сталина даются заокеанские «советы» всем жаждущим их (своего-то ума недостаёт!) советско-российским властителям, преследуя, разумеется, одну-единственную цель — уничтожение России: «Мы позволили обогатиться небольшой группе негодяев, которых интересовало только воровство, и дали им ярлык на княжение, чтобы они опустили эти территории в разруху и держали их под контролем. Так раньше делали татары, и Збигнев (Бжезинский, если кто не понял — К.К.) полагает, что это самый эффективный метод управления в русском углу великой шахматной доски. Сначала всё работало, но теперь хаосом удаётся управлять всё хуже. Сукины дети, которые там правят, уже не вполне наши сукины дети (…). Иногда мне кажется, что это второй Талибан, который мы породили на свою голову. Только у него совсем нет моральных принципов — зато есть ракетные субмарины. Но дело даже не в этом. Господи — все те люди, которые мечтали о счастливой жизни и пошли на дно при катастрофе этой нации, он ведь и на нашей совести тоже?» Неприязнь Пелевина к новому русскому порядку нескрываема, по-пелевински едка и рассыпана по его текстам множеством ощутимых уколов: «Я вспомнил, что в исламской мистической поэзии опьянение было метафорой духовного экстаза — и подумал, что никому в те дни не приходило в голову шить Джалаладдину Руми пропаганду запрещённых шариатом веществ или экстремизм. Потому что в традиционных обществах чиновник был поэтом и воином, а не российским уклюжим вором, постоянно стремящимся поднять как можно больше вони, чтобы скрыть своё воровство.» Ну, а чем завершается эта история, понятно. Отработанный материал уничтожается, а чудом выживший Семён Левитан, приобретший богатейший мистический опыт, продолжает размышлять над несправедливым устройством бытия, но уже на своей исторической родине.
Вторая история — это и пародия на новые оружейно-силовые возможности информационной эпохи и, возможно, их предвидение, когда словом можно будет сбивать беспилотные бомбардировщики и творить прочие немыслимые вещи. И пусть её начало заставляет вспомнить одну из популярнейших пародий на романы ныне основательно подзабытого Жюля Верна: «Дальше следует длиннейшее и скучнейшее описание этого устройства». Но это, надо думать, для разгона и завлечения технически вооружённых молодых людей, которым подобные (и подробные) разговоры в радость. А дальше-то начинается серьёзная литература с вечным пелевинским гуманистическим пафосом. Никакой отстранённости! Никакой дистанции, никакой обычно беспроигрышной (и вновь вспомним Набокова!) позиции наблюдателя. Живой крик оскорблённого неумолимой и несправедливой действительностью человека, пытающегося в силу своих возможностей хоть что-то изменить к лучшему в этом лучшем из миров. Но, увы, в отличие от бодрых и неуязвимых голливудских героев-одиночек, терпящего неизбежный крах в противоборстве с непоколебимой Системой. Финал печален и более напоминает вечный ад, сотворённый смертными для себе подобных (в чём человечество преуспевает в любые времена и при любом уровне развития), чем что-либо другое.
В третьей истории продолжается и развивается тема поисков истины и обнаружения — как всегда через личный опыт персонажа — того, что всё есть всё, и всё во всём, и в конечном счёте неважно, тень ли ты, либо существо, её отбрасывающее. Здесь человек, выбравший для своих мистических упражнений Гоа, пытается установить интеллектуально-мистический контакт со своей тенью. Как мы помним, коллизия отношений человека с собственной тенью в мировой литературе разработана довольно основательно, и с первых страниц истории начинаешь гадать, обойдёт ли автор знаменитую посылку Платона или не сможет. Не смог, не обошёл, упомянул. Впрочем, для просвещения непросвещённых это и неплохо. Как и многое другое в его текстах, носящее вполне просвещенческий характер. Но и здесь Пелевин решительно проходится по всему модному, гламурному и легковесному, чем так увлечено общество потребления: «От прихожан будущего тренинга предполагалось скрыть первую благородную истину*, заменив её последней прошивкой эзотерического сознания, и заготовка фуража шла полным ходом: москвичи снимались на фоне таинственных руин (консервный завод тридцатых годов, сильно размытый мансунгами), прислушивались к ветру в листьях дерева бодхи (росток от ростка того самого, ну вы поняли) и шептали свежевыученные шиваистские мантры в сторону самого страшного из наблюдаемых изображений, щита с рекламой индийского филиала МТС.»
В четвёртой совсем небольшой истории рассказывается о российских последователях культа богини смерти Кали, где Пелевин демонстрирует путь дешифровщика знаков и вовсю с видимым удовольствием и молодым озорством оттягивается на паронимических делах. А пятая история и вовсе по объему рассказ о неродившейся девочке, которая предпочла остаться душой, порождённой ангелом.
Вот такая вот новая книга культового писателя. Для какой дамы и по какому поводу предназначается ананасная вода, читателю придётся догадываться самому. Впрочем, книга имеет подзаголовок, вынесенный в название данного текста — Войн@ и мiр. А на обложке — почему-то в зеркальном изображении — дан фрагмент фрески «Сотворение мира» Микеланджело из Сикстинской капеллы — одни руки. Причём в руке Адама граната, а руке Создателя — выдернутая чека. Последствия вычислите сами. А Пелевина — читайте. Он по-прежнему замечательный!
Еще великий Козьма Прутков говорил : « Если на клетке слона прочтёшь надпись “б уйвол” , не верь глазам своим». Поэтому отнесемся спокойно к тому, что на обложке сборника прелестных эссе Питера Мейла «Сладкая жизнь» значится «роман», а в квадратных скобках крупными буквами написано «Франция», хотя речь в книге идет в основном об английской жизни. Все эти мелочи совершенно неважны. Как ни назови эти тексты, их чтение любому доставит огромное удовольствие. И вовсе не потому, что вам позволят в щелочку понаблюдать, как на самом деле живут настоящие миллионеры (о, неутолимое любопытство плебса!), а потому, что написано все это с отменным юмором, настоящим писательским блеском и — что совсем немаловажно — с чувством собственного достоинства. И это несмотря на много объясняющее посвящение — «Мартину Бейзеру, который не только вдохновлял меня, но и мужественно брал на себя все мои расходы». Вот как, оказывается, просто открывается этот ларчик: вряд ли обычный писатель может позволить себе так шиковать за свой собственный счет, а вот с помощью спонсора — ради Бога! Но при этом — не теряя ни капли собственного достоинства. Англичане, знаете ли, особая порода. Там еще Оливер Кромвель, потрясая мечом, грозно обещал: «Я научу свой народ уважать себя!» И эти уроки даром для нации не прошли.
Но обратимся к волнующей современности. Так что же за «сладкую жизнь» предлагает нам увидеть своими глазами и почувствовать всеми своими органами чувств Питер Мейл? О, выбор роскоши богат и разнообразен. Но сначала — главное правило, сформулированное одним мудрым старым миллионером, имя которого остается неназванным: «Если вам приходится спрашивать, сколько что-то стоит, значит, это слишком дорого для вас». И надо отдать автору должное, Питер Мэйл вел себя, как абсолютно правильный миллионер: он узнавал, сколько это стоит только тогда, когда получал счет к оплате. Тем не менее, в каждой главе совершенно точные цифры каждого товара и каждой услуги. И цифры эти впечатляют. Но впечатляет также и качество товаров и услуг. Как и уже уходящая в прошлое ручная работа. О чем глава «Фетиш для джентльмена»? О том, как заказываются и создаются мужские туфли ручной работы, в которых вы проходите двадцать лет, ощущая с первой минуты себя в них, как в добрых домашних тапочках. «Черный лимо» — о том, как человек чувствует себя в настоящем лимузине. «Самое дорогостоящее удовольствие» — мужчины, внимание! — о том, во сколько вам обойдется шикарная любовница. А вот о том, что глава «На какую сторону причесывать» вовсе не о парикмахерской, а о пошиве на заказ костюма, русский человек ни за что не догадается, если только он не владелец особняка в центре Лондона. В этой главе вы узнаете столь волнующие интимные подробности о хорошо сшитых английским портным брюках, что немедленно решите бросить все и отправиться за такими же к брегам туманного Альбиона.
А «Гриб для миллионеров»? Разумеется, это о трюфелях. Но Питер Мейл умеет гастрономическую сторону жизни представить так, что кажется, нет ничего важнее, чем хотя бы раз в жизни попробовать омлет с трюфелями на несколько тысяч франков (!). И тут же ядовитое замечание по адресу лучших в мире гастрономов: «Несколько слов для любителей белых трюфелей: поскольку лучшие из них растут в Пьемонте, который по какой-то географической ошибке оказался на территории Италии, а все французы, как известно, страшные шовинисты, то к белому трюфелю они относятся с гораздо меньшим уважением, чем к его черному собрату». А как вы, читатель, относитесь к белым трюфелям? С тем же уважением, что и к черным или все-таки по-французски?
Ничто не ускользает от могущего позволить себе все на чужие деньги Питера Мейла — и европейский антиквариат, и вышколенность слуг, и предрождественская покупательская лихорадка. Он вам расскажет, чем отличается истинный кашемир от поддельного, каков вкус настоящей черной икры и с чем и когда ее надо есть, чтобы быть комильфо, как обращаться с лучшими в мире сигарами, кто и по каким причинам позволяет себе второй дом (с этим в России как раз освоились довольно многие), как расправляться с назойливыми гостями, желающими окончательно испортить вам отдых, что такое мужские сорочки de luxe (ну, конечно, без великого Гэтсби здесь не обойтись), что такое хорошее шампанское, как устроена империя отелей Хилтон и почему так приятно быть их постояльцем, из каких бокалов следует пить шотландский виски, каков шанс стать преуспевающим писателем у пишущего человека, как оставаться элегантным, платя чаевые, и почему складная соломенная шляпа стоит тысячу долларов.
И, конечно же, замечание, которое многое объясняет и в человеческой природе и в утвердившейся системе цен и брендов: «Дорогие привычки не только приносят чисто физическое удовольствие, но еще и тешат наше эго, поскольку доступны лишь немногим избранным. Вам будет далеко не так приятно есть на завтрак яйца ржанки или натягивать на себя свитер из четырехслойного кашемира, если ваш сосед, шофер или мальчишка, доставляющий на дом продукты, смогут позволить себе то же самое».
Очень вкусная книга, поднимающая настроение даже тем, кто никогда в жизни не сможет себе позволить ни одно из перечисленных удовольствий, поскольку удовольствие — само ее чтение. Остается только сожалеть, что в «Сладкой жизни» описан по преимуществу мир мужских радостей, а вот еще бы таким же пером и о радостях женских… Да, есть, есть глянцевые журналы с подобными статейками и даже вполне изящным юмором. Но будьте добры, сделайте, пожалуйста, женский клон Питера Мейла и миллионы читательниц скажут вам спасибо.
Геннадий Прашкевич. Герберт Уэллс: Биография М.: Вече, 2010
Сибиряк Геннадий Прашкевич — личность чрезвычайно разносторонняя. Он и журналист, и поэт, и писатель, и переводчик, и исследователь истории фантастики, и организатор конвентов — в общем, мастер на все руки. Тем же, кому повезло свести с Геннадием Мартовичем личное знакомство, открывается и еще одна сторона его щедрой натуры: Прашкевич — прирожденный рассказчик, байки и анекдоты он может травить сутки напролет, не сбиваясь с мысли, на зависть профессионалам-эстрадникам. Лучшие его произведения сродни этим байкам и анекдотам: перелистывая страницы, слышишь негромкий голос автора, видишь обрамленное неизменной шкиперской бородкой непроницаемое лицо. У Прашкевича есть своя интонация, свой четко выраженный повествовательный стиль — не всем этот стиль по душе, но с сочинениями коллег-фантастов его произведения и не спутаешь и в самом что ни на есть «измененном состоянии сознания».
В 2010 году в серии «Жизнь замечательных людей» издательства «Молодая гвардия» уже вышла биография Герберта Уэллса, написанная Максимом Чертановым — так что сравнений и параллелей нам в этом разговоре не избежать. Книга Чертанова — традиционное, последовательное и обстоятельное исследование жизни и творчества классика, с привлечением множества малоизвестных источников и равным вниманием к литературным и общественным достижениям Г.Дж. Работа чертовски увлекательная, талантливая и умная, что есть, то есть. В свою очередь Прашкевич придерживается в основном общеизвестных фактов (и повторяет вслед за предшественниками распространенные ошибки: например, на самом деле воспоминания о встрече с Уэллсом оставил не писатель Владимир Владимирович Набоков, а его отец, Владимир Дмитриевич), обильно пересказывает содержание романов своего героя, часто пускается в отвлеченные философские рассуждения — все так. Если ваша цель — составить как можно более полное представление о жизненном пути Уэллса, выбор, увы, придется сделать не в пользу Прашкевича.
Другое дело, что авторы этих двух исследований ставили перед собой принципиально разные художественные задачи. Исторический, политический, культурный контекст, весь этот пестрый и неоднородный фон, на котором развивалось дарование Уэллса, интересует Прашкевича постольку-поскольку, поздневикторианская Англия ему не слишком близка. Для Геннадия Мартовича первостепенное значение имеют сами тексты, а не условия, в которых те возникли — недаром биограф то и дело забывает о границе, отделяющей писателя от созданных им персонажей и смешивает образы. Все это объяснимо. Вопреки названию серии, Уэллс для него не просто «великая историческая персона», но старший коллега, многое переживший, осознавший и сделавший поучительные выводы. Прежде всего Прашкевича привлекает писательская кухня, психология и философия литературного творчества. Герберт Уэллс и сам на протяжении всей жизни ломал голову над этими вопросами — так что материала у биографа оказалось более чем достаточно. Автор «Войны миров» и «Машины времени» мощно повлиял на формировании образа писателя в воображении многих современных мэтров. Какую жизненную позицию должен занимать настоящий серьезный фантаст, какие темы затрагивать, какой арсенал литературных приемов использовать — во всем этом они вольно или невольно ориентируются на автора, чьи романы вошли в их жизнь еще в нежном подростковом возрасте.
Текст Прашкевича снабжен многочисленными отступлениями, в которых Борис Стругацкий и Евгений Лукин, Александр Етоев и Святослав Логинов, Николай Романецкий и Александр Щеголев, Дмитрий Володихин и Александр Громов делятся своим опытом прочтения Уэллса — и видно, что классик, ушедший от нас полвека назад, ближе и актуальнее для них, чем большинство современников. С ним спорят, как с живым, им восхищаются и возмущаются, как близким знакомым, а не абстрактным персонажем из галереи великих теней прошлого. Вот это ощущение общности интересов, страстей и стремлений, пожалуй, главное, что может вынести из книги Геннадия Мартовича непредвзятый читатель. Как писал покойный Борис Штерн в «Шестой главе “Дон Кихота”»: «— Федор Федорович! К вам Герберт Уэллс приехали!». И уже почти сто лет не желают выезжать...
Ричард Темплар. Правила самоорганизации М.: Альпина нон-фикшн, 2010
Чего у нас никто не отнимет — это надежды. Книга «Правила самоорганизации», которая читается очень быстро и не изобилует лирическими отступлениями, даёт конкретные практические рекомендации как успевать всё на свете, не сильно напрягаясь и не ломая себя.
Изданиям под жизнеутверждающим девизом «Возможно всё!» отводятся целые гектары в магазинах. Европа и Америка, уже подарившие миру тысячи книг-советов, скоро не оставят без решения ни одной проблемы, волнующей человечество. Причем, по уверению авторов, решаться все они могут быстро и без лишних усилий. Не задаваясь вопросом «почему» и «для чего», большинство заголовков практических пособий начинается с уверенного «как?». И обязательно будет приписка — «очень быстро», «очень просто», «за час». Эти добавления очень подкупают, воплощая, возможно, трансформированную мечту русских о том, чтобы всё делалось по щучьему веленью. Потому и читают. Затащить кого-то в постель — без проблем. Подавить агрессию начальника — пожалуйста. Бросить курить за день — очень просто. Тексты сжаты до лозунгов.
Впрочем, если убрать лишний скепсис и подойти к вопросу с сугубо практической точки зрения, из подобного рода литературы можно извлечь массу полезного. Если относиться к ней не как панацее, а принимать, так сказать, в составе комплексной терапии. И признать самое неприятное — несмотря на все эти рекламные лозунги.
В своей книге Ричард Темплар, британский гуру тайм-менеджмента и вообще специалист по всем вопросам (у него ещё есть пособия «Правила любви», «Правила родителей», «Правила снижения веса») глава за главой разбирает по косточкам рабочий день человека, который трудится в офисе, и заостряет внимание на тех моментах, когда мы сами у себя воруем время. Советы очень просты (некоторые, чего уж греха таить, наивны — «удалите все игровые программы из своего компьютера прямо сейчас»). Но, согласитесь, нет ничего плохого в том, чтобы составить список дел на неделю, держать документы в одном месте или записать дни рождения всех родственников. У меть отличать важные дела от неважных. Послать куда подальше прилипалу, который отнимает у вас время, и не обидеть его при этом.
Действительно, живут же где-то люди, у которых и отчет дописан, и грядки возделаны, и дети вовремя забраны из сада, и обед по расписанию. А перемещаются они почему-то более вальяжно, чем иные прочие, вечно взмыленные и ничего не успевающие. Все мы, конечно, знаем о том, что нужно делать, чтобы времени хватало на всё. Но почему бы не постараться эти знания как-то структурировать, чтобы они стали наконец приносить пользу?
Правда, странице этак на тридцатой вскользь упоминается — если вы правильно планируете свое время, но всё равно ничего успеваете, возможно, вы просто слишком много на себя взвалили. В таком случае вам необходимо задуматься не о планировании времени, а о качестве своей жизни. Но это тоже не беда — у автора есть книжка и от такой напасти.
Как принято считать, каждый писатель занимается построением собственного мира (или, если угодно, собственного мифа). У кого-то этот мир до боли похож на окружающую действительность, поскольку автор реалист, он воссоздает жизнь в формах жизни. У другого писателя мир причудлив, действительность там искажена, поскольку автор… Не будем, впрочем, навешивать ярлыки и втискивать творца в рамки какого-то направления. Тем более что Александр Шарыпов уж точно не втиснется, выпадет из любого ряда, в какой ни помести.
Вроде бы первооснова его произведений — хорошо знакомая и узнаваемая жизнь, однако «узнаваемость» может в любой момент смениться откровенной выдумкой, игрой фантазии. С другой стороны — на фантаста автор совсем не похож. Порой в этой прозе правит бал ирония, но и она внезапно может обернуться драматизмом и серьезностью, то есть, прозаик Шарыпов многолик и разнопланов. Чем тогда объединяется предлагаемый конгломерат текстов? Наверное, странностью авторского мира.
Эта странность проявляется уже в первом рассказе «Ночной полет», где описывается нетрезвый человек, идущий куда-то после основательной попойки. В сознании этого человека гуляет сквозняк, он ведет себя предсказуемо и одновременно абсурдно, алогично, если можно так выразиться — перпендикулярно общему вектору жизни. Тот же «перпендикуляр» мы обнаружим в рассказе «Под стук колес, под стук», в котором поезд на Котлас, набитый лесорубами, вполне органично сочетается с ироническими рассуждениями о поэтах и незнакомках, которых так любят поэты. Ну и, понятно, весьма странен заглавный рассказа «Клопы», где персонажи вроде похожи на людей (даже очень похожи!), а на самом деле представляют собой семейство обычных диванных клопов. Да, что-то подобное уже было у Пелевина, в «Жизни насекомых», но Шарыпов все-таки пишет иначе.
Автор не ставит задачу — любой ценой быть оригинальным, это все равно получается, даже если обыгрываешь более чем расхожую истину: «В чужом глазу соринку различим, а в своем — бревна не замечаем» (рассказ «Бревна»). Стулья, которые умирают, будто люди — тоже довольно странный образ; как и нога ангела, спустившаяся из облаков, чтобы нащупать землю. Типичное наш автор, как правило, отбрасывает, оно его не интересует, он сосредотачивается на исключительных, подчас совершенно фантастических образах и мотивах. Более всего поражает диапазон этих мотивов: в рассказах Шарыпова оживающая советская ЭВМ «Марс-1» может соседствовать, допустим, с описанием похождений богатыря Ильи Муромца. Зачем автору понадобился Илья Муромец? Ответ может быть один: писатель двигался туда, куда его вел «свободный ум», а уж идти вслед за ним или нет — решать читателю.
Строго говоря, вышедшая в «КоЛибри» книга прозы разбита на три раздела, в которых объединены «рассказы», «повести» и «монологи». Однако жанровая градация не столь важна; важнее авторский стиль, его приемы и подходы, объединяющие, а не разделяющие помещенные в книгу произведения. Повесть «Убийство Коха» тоже странна — хотя бы потому, что самому факту происшествия («Убийству Коха») посвящено буквально пара страниц в самом конце повести. Остальное текстовое пространство занято некими малярами из города Чугуева, их похождениями, рассуждениями и т.д. При этом спрашивать, почему маляры, зачем Чугуев, опять же, не имеет смысла, тут надо либо принимать авторский «дискурс», либо не принимать.
Надо заметить, что не все представленные в книге тексты производят впечатление законченных произведений. Иногда кажется, что автор предъявляет не столько рассказ, сколько набросок, зарисовку, из которой позже мог бы получиться рассказ как таковой. Образно говоря, у некоторых «камней» здесь нет «огранки», и потому они не блестят, а лишь посверкивают обманным светом, обещая то, что не сложилось.
Могли бы эти наброски вылиться во что-то более значительное? Могли бы, если бы автор был жив. Но жизнь прозаика Александра Шарыпова оказалась до обидного короткой: 1959 — 1997. Так что остается довольствоваться тем, что есть.
Олег Дивов, Макс Рублев. Не прислоняться. Правда о метро М.: Эксмо, 2011
В последние годы закоренелые любители фантастики до неадекватности остро реагируют на слово «метро», использованное при оформлении обложки. Не успеешь сказать: «Ёпс!..» — запишут в эпигоны Дмитрия Глуховского. Не стоит делать круглые глаза, эффект абсолютно предсказуемый и ожидаемый. Агрессивная назойливая реклама — страшная сила, чего уж там. И все же обратите внимание, прежде чем брезгливо отбрасывать этот томик в сторону: Олег Дивов и Максим Рублев обращаются в своей книге к совсем другой субкультуре, куда более специфической, чем круг поклонников «Метро 2033». Это, так сказать, крик души машиниста московского метрополитена, адресованный прежде всего его коллегам — ну и отчасти нам, пассажирам, ежедневно спускающимся под землю и опрометчиво доверяющим свою жизнь металлическим чудовищам, которые с ревом мчатся по гулким тоннелям.
«Не прислоняться», разумеется, не фантастический роман (как указано в выходных данных) и даже не вполне «художественное произведение» (на чем настаивают соавторы в прологе), а подборка анекдотов, инструкций, зарисовок с натуры, памяток, дневниковых записей и отвлеченных рассуждений о природе метро. Иногда забавных, иногда страшных, а порой, увы, просто занудных, если вас не возбуждают длинные периоды типа: «В тоннеле висит полно знаков. Например, “стрелы”. Стрела вверх — отключение тяговых двигателей. Если с буквой “П” — то отключение двигателей в пик, а “Н” — отключение в режиме нагона, при опоздании. Стрела вверх — дополнительное подключение. Или “3/418” — значит, сейчас будет подъем 3 тысячных на протяжении 418 метров . Косая черта указывает, подъем (/) это или уклон (\).“Тысячные” — единицы измерения. Наибольший уклон на ТКЛ 40 тысячных, то есть за 1000 метров тоннель опускается на 40 метров вниз».
Практическая польза книги несомненна. Во-первых, листая эти страницы, понемногу понимаешь, «как это сделано», как можно поступать в метро, а от чего лучше воздержаться. Во-вторых, начинаешь разбираться в психологии машиниста «подземной железной дороги», прошедшего полный цикл профессиональной деформации. Но самое интересное, разумеется, не то, что авторы сообщают открытым текстом, а то, что прорывается в невольных оговорках. Да, пассажиры — злонамеренные придурки, начальники — олухи, каких свет не видывал, тут все понятно, любой сотрудник крупной корпорации, так или иначе работающий с клиентами, может повторить инвективы «метроэльфа» Рублева слово в слово. А вот двойственное отношение любви-ненависти к метрополитену — это уже и впрямь достойная тема для разговора, затянувшегося на триста с лишним страниц.
Для пассажира в час пик, да еще на перегруженной линии, московская подземка — настоящий ад. Лично знаю людей, которые отказались от высокооплачиваемой и престижной работы лишь бы не спускаться в это пекло пять раз в неделю, не ввинчиваться «до хруста в костях» в плотно спрессованную толпу, не дышать смрадом миллионов человеческих тел. Но для машинистов, загипнотизированных инженерными решениями, «изящными в своей простоте», метро — своего рода техногенный Парадиз. Взрослые, вполне разумные люди, они не тешат себя иллюзиями и не ждут благодарности. «Движущая сила подземной войны — эгоизм». «Каждый за себя». «Не делай добра — не получишь зла»... Всякий, кому доводилось спускаться в подземку, знает: авторы не утрируют и не нагнетают, метрополитен действительно живет по этим законам. Да и не только метрополитен... И, как заклинание, навязчивым рефреном: «Я люблю свою работу... Я счастлив... Я делаю важное и нужное дело...» Странное, однако, счастье — коли отливается в такую вот форму. И все же машинисты, диспетчеры, дежурные, уборщики, путевые рабочие и тысячи людей других специальностей ежедневно выходят на службу — не потому ли, что уже не мыслят для себя другой жизни?
Авторы пытаются по мере сил десакрализировать метро, опровергнуть расхожий миф: «Метрополитен — сакральное Подземное Царство. Спускаясь туда, ты каждый раз приносишь жертву (плата за проезд) на алтаре (турникет), по пути слышишь глас ангельский (следующая станция такая-то), а иногда к тебе и сам подземный бог обращается (не держите двери!!!)». Этот миф, в такой вот формулировке, они действительно разрушают — делов-то! Но вместо него невольно создают другой. Подозреваю, что Рублев и Дивов, принимаясь за эту книгу, вовсе не планировали нагнать на читателя жути. Скорее наоборот, собирались воспеть нелегкий труд машиниста, отважного «погонщика Ежиков» (Олег Дивов всегда питал слабость к профессионалам, уверенно и спокойно делающим серьезную мужскую работу). Однако рядом с документальной антиутопией, которая у них в итоге получилась, блекнут все постапакалиптические измышлизмы Глуховского. Метро, как и любая глобальная разветвленная система, выжимает из нас человеческое по капле. И из машинистов, и из пассажиров. «Если ты оказался винтиком в точно налаженном и аккуратно выверенном механизме, будь добр, иди по резьбе». Ну, добровольно спускаясь под землю, в вотчину мертвецов (в одной из главок лирический герой, натурально, видит на перроне умершего отца), к горнилу адской кузни, странно было бы ожидать других результатов.
Так что мы можем вынести из этой книги? Метрополитен — поле бесконечной кровопролитной битвы между силами хаоса и порядка. По одну сторону — беспечные хамоватые пассажиры, которым свысока плевать и на собственную безопасность, и на комфорт работников подземки — этакие мордорские орки в джинсах и с мобильниками. По другую сторону — машинисты и прочие «винтики и шпутники», замятинские «нумера», испытывающие параноидальный страх перед любым сбоем в системе. Равновесие настолько шаткое, что, кажется, случись нечто непредвиденное, не прописанное в многочисленных дотошных инструкциях, только чудо сможет спасти от глобальной катастрофы и тех, и других. Так что, дорогие пассажиры, ходите-ка вы лучше пешком, пробивайтесь сквозь столичные пробки на авто, летайте самолетами «Аэрофлота» — только, заклинаю, не вступайте в «договорные отношения» с московским метро! Ну а если никак не получается — что ж, счастливого вам пути! Дай бог, на сей раз пронесет...
Искусство и страх. Гид по выживанию для современного художника.
Д.Бейлс, Т.Орланд. Искусство и страх. Гид по выживанию для современного художника. СПб.: Питер, 2011
Многие, как и автор этих строк, могут купиться на название, подумав, что это очередная конкретная «инструкция по применению». Увы. Ежели вы всерьез рассчитываете в этой книге выяснить, каковы механизмы современного арт-рынка, как устроены отношения художника и социума, художника и галериста, художника и куратора, как получить грант (а еще лучше — стипендию или какую-нибудь достаточно финансово наполненную премию), как искать покупателей и как стать модным, то бишь хорошо продаваемым, художником, как организовать персональную выставку, как создать вокруг своего имени прессу, выпустить альбом, посвященный своему творчеству, и как занять приличествующее место в соответствующих рейтингах, иерархиях и музеях современного искусства, то ничего подобного в этой книге вы не обнаружите. Это скорее психологический практикум для художника в широком смысле этого слова, то, что в английском называется « artist », т.е. творец, а в какой области искусства и литературы — уже и неважно.
Да и конкретных советов-то вы здесь тоже не найдете — скорее, увидите ряд вопросов, которые могут возникнуть — и возникают — в процессе творческого бытия: а талантлив ли я, а стоит ли продолжать начатую работу, а имеет ли вообще мое существование в профессии какой-то смысл? Больше всего, как показалось, соавторы озабочены самым распространенным в США явлением: получившие художественное образование уходят в другие сферы, поскольку заниматься чистым искусством слишком большой финансовый риск. С горечью они замечают: «Почти никто не ощущает поддержки. Современное искусство не имеет гарантии, что все его поймут: бизон на стене — это чья-то чужая магия. Сегодня творчество представляет собой работу вопреки неопределенности, жизнь, полную сомнений и противоречий, создание того, до чего никому нет дела, что, возможно, не найдет публики и не сумеет снискать награды.
Надо сказать, в прагматичных США с их «американской мечтой» «испытание на пригодность» выдерживают отнюдь не все, о чем и сокрушаются соавторы и на преодоление чего, в основном и направлен пафос их книги, выдержавшей 25 тиражей общим числом, как, опять-таки указано на обложке, более, чем в миллион экземпляров.
В нашем отечестве все не так. Попытайтесь вспомнить, кто из художников, когда-либо бывших в вашем поле зрения, вдруг пошел торговать автомобилями, увлекся банковским прибыльным делом или занялся еще чем-нибудь весьма доходным. Нет таких. Наши стоят до последнего. Кто-то спивается, кто-то умирает в нищете, но большинство как-то худо-бедно (а кто-то и весьма успешно) вписываются и в новую реальность и в новый художественный контекст, получают заказы, ухитряются добывать гранты, устраивают выставки и издают альбомы, меняют невостребованные у кураторов жанры на новомодное « contemporary art » (то самое, которое по словам литератора В.Курицына, делается из всякой грязи, а, по сути, как бы копирует сценографию всех возможных изводов), крутятся, одним словом, но полученную профессию не предают.
Именно поэтому все с большим сомнением смотришь на переводную литературу прикладного характера — а пригодятся ли нам все эти психологические тренинги? А работают ли они на нашей почве? Хотя кое-что, подмеченное соавторами, вполне универсально: «Сегодня задачи искусства заботят главным образом только художников, они не касаются большинства, во всяком случае, большинство их игнорирует. Сегодняшние художники зачастую уходят от времени и пространства своей жизни и увлекаются интеллектуальными проблемами времен и мест Искусства. Только это уже неестественная концепция, она начинается у дверей галереи и там же заканчивается. (...) Как отметил Адам Гопник в « The New Yorker » ( штатный арт-критик издания – К.К. ) : «Постмодернистское искусство, главным образом, это постаудиторное искусство». Или: «Сегодня ниша искусства в культуре пустует, тогда как самовыражение превратилось в самоцель. Пожалуй, не самая здоровая ситуация, но ведь никто и не говорил, что мы живем в самое здоровое время». Или: «Перед художником возникает очевидная дилемма: он рискует быть отверженным, зато волен исследовать новые миры; или получает признание, но для этого придется следовать проторенной дорогой. Излишне говорить, что последняя стратегия — то, что доктор прописал, если вдруг вы только и думаете, что о признании. Производите то, что будет выглядеть как искусство, и признание придет само собой».
А то мы не знаем моря сладеньких открыточных видов Петербурга и в масле и в акварели, а также безмятежных пейзажей и салонных натюрмортов, которые всегда в цене, и которыми каждый готов украсить свой интерьер. А попробуйте-ка повесить в своё жильё что-нибудь взволнованно- тревожное, пусть даже и музейного уровня — смелые есть? И всё-таки без покупателя художнику не выжить: «И признание и одобрение, что вполне понятно, зависят от публики. В здоровой среде хорошая работа получает заслуженную оценку; если подтверждение качества работы только внутреннее, значит, всё дело в обществе. Звучит довольно прямолинейно, но общество неоднородно, его составляют различные среды: часть из них притесняют художника, а часть — поддерживают. Для художника, который наживается на конфронтации, отторжение общества проблемой не является, но многих других эти бесконечные передряги выматывают. Для таких художников «выжить» — означает «найти среду, где искусство в цене, а творчеству оказывают поддержку».
Несмотря на некоторый очевидный уклон в «американскую» специфику (особенно, кроме отмеченной выше проблемы ухода из профессии, в самом устройстве художественного образования), ознакомиться с этой книгой полезно. Причем не только художникам, но и зрителям. Неужели вам не интересно узнать, как влияют новые технологии на развитие искусства? Или что художники смогли выйти из мастерских с их недостаточным освещением на пленэр («в поля», как пишут наши соавторы), получив совсем иное представление о цвете, только тогда, когда появились мягкие тюбики с масляными красками? Вещь абсолютно очевидная, но оставшаяся даже за боковым историческим зрением обычного человека. Мол, пришло время — появился импрессионизм. А почему? А время пришло. А причина-то самая смешная — появилась техническая возможность выйти с красками на свежий воздух. И всего-то.
В книге каждая глава и главка начинается эпиграфом. Здесь и великий Гиппократ, и мастер парадоксов Оскар Уайльд, и множество незнакомых широкой российской публике англо-саксонских имен. Но все-таки, если обобщить «сверхзадачу» книги, то лучше всего ее выразят слова Полония из Гамлета: «Всех прежде верен будь себе!» Только тогда есть шанс стать настоящим художником, чего вам горячо желают авторы издания.
Стараниями писателей уровня Стивена Кинга или Филиппа Рота население Америки предстает этаким конгломератом невротиков и маньяков; длинные, полупустынные шоссе с дешевыми придорожными мотелями хранят страшные загадки и ведут в никуда, в лучшем случае, в прококаиненный, неестественно искаженный мир Буковски или в мистическую бездну Дэвида Линча.
Поэтому когда на глаза попадается нечто иное, повествующее, как писали пропагандисты советского образа жизни, о буднях рядового труженика великой страны, поначалу впадаешь в ступор и долго не веришь в то, что такие люди и в самом деле существует. Неужели, эти самые труженики, отпахав смену в прачечной или отстояв восемь часов у бесконечного конвейера подобно скорсезевскому таксисту не хотят кого-либо убить или на худой конец ограбить? Неужели они, так же как мы с вами, ходят на свидания, думают о смысле жизни, и не бегают по следу очередной обывательской овечки, как сумасшедший с бритвою в руке?
Оказывается, нет. И это особенно очевидно, когда берешь в руки книгу не слишком маститого, хотя и известного американского писателя Дэвида Седариса с символическим названием «Нагишом». В аннотации, вынесенной на обложку, сообщается, что автор сборника, состоящего из 17 историй, прославился благодаря своему умению рассказывать серьезные вещи с юмором и без «напряга».
После прочтения этой книжки подобное впечатление только усиливается. Это и, в самом деле, смешно, живо, а местами и довольно глубоко. Невольно вспоминаешь, что США когда-то были представлены в мировой литературе мощной юмористической струей — чего стоят только имена Марка Твена и О`Генри. Седарис со своим умением в краткой форме ухватить суть явления и рассказать о нем с юмором и без занудства, вне всякого сомнения, явный продолжатель этой замечательной традиции.
Местами эти симпатичные, пронизанные теплым юмором рассказы, напоминают знаменитое мультяшное повествование о семейке Симпсонов. Так же, как герои мультика, персонажи Седариса, делают множество глупостей: бездельничают вместо того, чтобы пахать без устали, предаются чревоугодию, иронизируют друг над другом. И эта смесь почти славянского пофигизма и греческого темперамента (автор — американец с греческими корнями) делает его героев по-настоящему родными и близкими. Седарис, как человек сильно привязанный к семье, пишет чаще всего о близких родственниках — отце, матери, сестре, братьях (их у него то ли пять, то ли шесть). Как правило, автор избегает пафоса и повествует о самых простых вещах, которыми переполнена жизнь любого человека, где бы он ни жил: о работе, отношениях между детьми и родителями, сексуальных пристрастиях, о мелких ссорах и непрощенных обидах, которые укорачивают жизнь и между тем делает ее совсем не скучной.
Иногда автор поднимается до настоящих трагических высот и рассказывает о серьезных вещах, таких, как смерть и уход близких людей. Но и здесь его рассказы звучат так трогательно и проникновенно, что трудно удержаться от слез даже самому закоренелому цинику.
В этом плане весьма показателен рассказ «Пепел», повествующей о том, как у мамы главного героя обнаружили рак. Женщина, всю жизнь проведшая с сигаретой во рту, вдруг осознает, что после смерти она хочет стать тем, что видела большую часть своей жизни: пеплом! Мать просит кремировать бренное тело после смерти, и дети принимают это как должное. Они начинают готовиться к смерти близкого человека со свойственной этой семье чрезмерным старанием и неуклюжими попытками отгородиться от страшной реальности. Правда, даже в этой ситуации всемогущая жизнь берет вверх над потугами смерти: мать продолжает курить, как паровоз, папа-алкаш по-прежнему треплет жене нервы, а перепуганные дети после каждого разговора с родительницей, непременно добавляют «Мы очень любим тебя, мама». Все это выводит старушку из себя, она запрещает детям проявление «телячьих нежностей» и устремляется навстречу неизбежному концу с легкостью сигаретного пепла – буквально просыпается сквозь ткань бытия, приглашая провести последний в своей жизни уик-энд среди запущенного старинного кладбища.
Может себе представить, как описал бы эти события писатель, не считающий умение улыбаться главной человеческой добродетелью. Были бы жуткие страдания и физиология, заламывание рук и выпады в адрес Бога. Седарис же, как мастер лаконичных и проникновенных форм, рассказывает об этом сдержанно, не забывая о юморе даже в такой трагической ситуации. В настоящей литературе смех всегда соседствует со слезами, жизнь со смертью и только тот, кто сумел удержаться на этом узком, как полоска бритвы, участке суши между ними, может назвать себя мастером.
Кристофер Хитченс. Бог не любовь. Как религия все отравляет М.: Альпина нон-фикшн, 2011
Бывает, что отношения с Господом не складываются с самого утра. Встанешь, позавтракаешь, по пути к трамваю прочтешь молитву, и так станет хорошо — мир благостен и чист, снег хрустит в унисон душевной свежести, дым из труб уходит в небеса, обеспечивая необходимую связь между возвышенным и мирским. Но эйфория кратковременна: едва успеваешь вскочить в переполненный автобус, как некто воткнет в спину локоть, другой воцарится на стопе, аки Симеон Столпник на торце бревнышка. И тут же прорезаются плевела сомнений, вспыхивает обида, приобретающая чеканные строки претензий: разве не видит Господь, что не я не в силах больше ездить в общественном транспорте? Не слышит, что алкаю иных заработков? Не понимает, что окружающих, мешающих жить, давно пора прихлопнуть карающей десницей? И так заведешься и оскотинишься, что на работу приходишь закоренелым атеистом. На худой конец, хмурым агностиком, который во что-то верит, но во что, и сам не знает.
Приблизительно тот же вариант поведения демонстрирует и известный английский атеист Кристофер Хитченс, чья книга «Бог не любовь» недавно появилась на книжных прилавках. Правда, сей безбожник, по его собственному признанию, утратил веру еще в детском возрасте и с тех пор энергия его ненависти к трем главным монотеистическим религиям (иудаизму, христианству и исламу) с каждым годом только нарастает.
Разумеется, первым делом пытаешься отыскать причину, объясняющую эту стойкую неприязнь к тому, что согревает душу нездешним светом. Но, увы, никаких преступных изъянов, ничего настораживающего в его биографии нет. Это блестяще образованный и эрудированный во многих областях человек — закончил Оксфорд, написал кучу книг, работал в лучших газетах и журналах Европы и США. Женат и счастлив. У него трое детей, множество друзей и знакомых, которые с искренним уважением относятся к тому, что он делает. Правда, Хитченс не скрывает того, что он марксист, но совсем не в том прикладном смысле, какими мы запомнили советских марксистов. Писатель почитает Маркса, как гениального критика капитализма, чьи труды не утратили своего значения и по сей день.
Увы, но даже искренне верующий человек (если он не утратил живости ума и способности сомневаться) найдет в этой книге то, с чем невозможно не согласиться. Хитченс рассказывает нелепостях Ветхого Завета, Пятикнижия и Корана, о религиозном фанатизме, о слишком земном поведении церковников и яростном сопротивлении человеческого разума. Надо полагать, если бы автор этой по-своему уникальной книги, опубликовал такую работу лет тридцать назад, советские школьники знали бы его лучше, чем Емельяна Ярославского, главного безбожника советской власти, или Лео Таксиля, автора «Занимательной Библии». Впрочем, познания Хитчензс значительно шире, копает он глубже и при этом здорово владеет словом.
Правда, многие его утверждения, на мой вкус, чрезмерно радикальны. Стоит только поместить теории Хитченса в тот антирелигиозный вакуум, который еще недавно душным облаком стоял над Россией, как все построения английского умника рушатся наподобие карточного домика. Те, кто еще не забыл о жалких попытках подмены религиозных постулатов коммунистически-атеистической белибердой, знают: религия может быть и нелогична, и темна, и приторна, но атеистическая пустота еще хуже. Кроме того, опыт Солженицына, Виктора Франкла и других людей, переживших ужасы тюрем и концлагерей, свидетельствует: настоящим страданиям может противостоять только подлинная вера.
Тем, кто живет в России, этого не следует забывать.
Александра Маринина. Личные мотивы. В 2-х томах М.: Эксмо, 2011
…Некий строитель-гастарбайтер, получив немалые деньги за выполненный ремонт, едет на Ленинградский вокзал (дело происходит в Москве). В тихой Твери его ждут любимая жена и дети, до отправления поезда остается полтора часа, когда строитель случайно встречает старого, почти полузабытого приятеля. И немолодой строитель — тертый калач, имеющий за спиной 8-летнюю тюремную отсидку — принимает приглашение этого вынырнувшего из небытия знакомого, прячет деньги поглубже и топает с ним на затерянный среди новостроек пустырь, чтобы раскатать бутылку. Разумеется, на пустыре гастарбайтера убивают…
…Некая молодая женщина в поезде, следующем в столицу, случайно знакомится с преуспевающей бизнесвумен, которая не только приводит случайную попутчицу к себе домой, кормит оладьями и прочими вкусностями, но и помогает снять комнату в загородном доме богатой хозяйки, где провинциалка (опять же, случайно — как же без этого?) знакомится с тем, ради кого она и приехала в столицу.
…Некая известная всей Москве сыщица, за спиной которой сотни раскрытых преступлений, полковник милиции в отставке, имеющая тридцатилетний служебный стаж, едет вместе с мужем в далекий приморский город, чтобы разыскать там убийцу одного человека. Десять дней бродит по городу, совершенно не замечая, что за ними неотступно следует весьма колоритная пара — необъятных размеров женщина и сухопарый, невысокий мужчина, профессиональные «топтуны» («топтун» — человек, зарабатывающий на хлеб слежкой). Чем это объяснить, непонятно: то ли такие у нас сыщики, то ли бывшую полковничиху опьянил южный воздух, то ли автор попросту «гнал строку», чтобы набрать необходимое количество знаков?
Все это сюжетные куски нового романа Александры Марининой, автора, которого всегда можно было упрекнуть в чем угодно — в отвратительных диалогах, картонных героях, в неправдоподобности ситуаций — но никак не в отсутствии логики. А вот в романе «Личные мотивы», сюжет которого растянут на две книги и занимает целых семьсот страниц, это происходит едва ли не на каждой странице.
Трудно сказать, с чем это связано: может, издатель торопил, а времени, связать все это в более или менее стройное повествование, не было. Хотя, как мне видится, это продиктовано тем, что уважаемый автор пишет сорок шестой роман с одними теми же героями и, надо полагать, чудовищно от них устал. Да и сама детективщица от этого не открещивается. На одной из страниц нового романа она устами своей героини рассуждает о судьбе писателя, который вынужден раз за разом выдумывать новые темы и повороты сюжета, и выдает такую сентенцию: писатель, пишущий далеко не первую книгу, подыскивает сюжет не по принципу «нравится — не нравится», а по схеме « противно — не противно». Надо полагать, на лестнице писательских предпочтений роман «Личные мотивы» стоял ровно посерединке: иные куски написаны без дрожи отвращения, иные — хоть святых выноси! «Крупные кудри пышных рыжеватых волос обрамляли белокожее лицо и оттеняли зеленовато-голубые, почти бирюзовые глаза, точеный носик гармонировал с некрупными губами, а обаятельная улыбка…открывала ровные белоснежные зубы» — написанное в таком стиле уже в девятнадцатом веке считалось вершиной графоманства, в результате чего редакционному сторожу приказывали подобных стилистов спускать с лестницы. Впрочем, это относилось к авторам-мужчинам, дамам же пытались объяснить, как надо. Сегодня, судя по отрывку, этого никто не делает.
Кроме вышеуказанных несуразностей, меня, как читателя, обескураживает и фон, где происходят сюжетные завихрения плодовитого автора. Я с ужасом думаю, что будет, если лет эдак через сто, кто-то из пытливых исследователей попытается восстановить облик современной России по романам Марининой. Надо сказать, что по фону и наличию сочных деталей с большей степенью вероятности можно оценить степень талантливости писателя, его умение схватывать суть вещей: достаточно представить проезжающий под дождем кэб или прохожего в цилиндре, в котором лаково отсвечивает ломтик луны, как сразу окунаешься в атмосферу романов Конан Дойля или Эдгара Уоллеса. У Марининой такого нет и в помине, даже после семисот страниц текста, где и когда происходили события, совершенно непонятно. Нет, автор сообщает, что это «Москва, наши дни», но это ничего не дает: герои с точеными носиками и белокожими лицами, обрамленными пышными кудрями, ходят по лишенным плоти улицам и говорят на таком языке, что диалоги Льва Шейнина по сравнению с ними кажутся гекзаметрами Гомера. Увы, это не бешеная, раздавленная прессом денег и власти, Москва, не тухлые «0010-0011», где даже ежик в тумане выглядит как пьяный дикобраз. Это нечто, сварганенное из картона, папье-маше и приправленное вегетарианской «салатно-морковной» иронией марининского стиля.
Зато после чтения подобных детективов неудержимо тянет к чему-то опасно острому и твердому: так после засахаренного варенья хочется запихнуть в себя дымящийся сочный бифштекс. И чтоб был он обязательно — с кровью…
Очередная типичная «инструкция по применению», каких и на полках книжных магазинов и на сетевых форумах видимо-невидимо. Пафос прост, как последняя правда алкоголика: флирт — это замечательно для лиц любого возраста и любого семейного положения. Флиртуйте на здоровье, но с умом. А как — я вас сейчас быстренько обучу, только для начала внимательно прочтите главу такую-то, а если не будет получаться, то еще такую вот.
Главное наше (и ваше) оружие — периферийное зрение (нет, нет, это не знаменитое «в угол-на нос-на предмет», хотя и эту классику не стоит списывать со счетов) и правильные сигналы противоположному полу. А главный сигнал противоположному полу — это, разумеется, огненосный взгляд прямо в глаза (а то мы этого не знаем со времен средней школы!). Но, тем не менее, все расписано, в каждой главке — правила, которые следует заучить для дальнейшего успеха. Успех, как вы догадываетесь, бывает двух видов: 1) флирт ради простого — но очень полезного в дальнейшем — контакта; и 2) — главное! — флирт ради вожделенного секса.
А что это за важные правила, можете представить по одному образчику (Глава 4, Препятствия на пути к успеху):
— Страх быть отвергнутыми удерживает людей от флирта. Причем как застенчивых, так и уверенных в себе.
— Главное в преодолении страха перед отказом — суметь справиться с собственными переживаниями.
— Справиться с переживаниями можно путем замещения негативных воспоминаний позитивными.
Ну, да. И упражнения: как справляться, как замещать и т.д. И так в каждой главе, а всего глав — 10. Где-то на середине книги начинаешь испытывать невыносимую скуку и не менее невыносимое раздражение: для каких малолетних постояльцев психоневрологического диспансера это все написано? Но — если звезды зажигают, это кому-нибудь нужно, а если подобные пособия для маловменяемых постоянно издаются немалыми тиражами (скажем, тираж нашего «Флирта» — 4 000 экземпляров, современные прозаики о таком могут только мечтать), значит, и они находят своего покупателя. Издатели себе в убыток не работают и рисковать очень не любят.
Единственная интрига во всей этой истории — имя автора. Поскольку никаких копирайтов, намекающих на перевод, не обнаружено, остается предполагать, что автор — соотечественник, укрывшийся за красивым «западным» псевдонимом Макс Лисс. Хорошо не Макс Зурбаган (помните у Александра Грина, который тоже вовсю велся на красивые квазизападные звучания, были такие главные города в его вымышленном мире — Зурбаган и Лисс?) Отчего-то наши простаки и простушки западным психологам доверяют больше, чем своим. И даже очевидный и полный провал на родной, никакому уму не дающейся почве, великого Карнеги так никого и ничему и не научил. Импортным именам продолжают доверять больше, чем отечественным. Логика эта где-то и понятна — успешные страны априори успешны универсально, и в медицине и в психологии в том числе. Но, увы, к нашей особой непознаваемой и необъяснимой ментальности их разумные советы по-прежнему малоприменимы. Забавно, что в «примерах из жизни» фигурируют русские имена, но стиль — как будто бы аккуратно с бюрократической тщательностью все это переведено из какого-нибудь западного пособия. Правда, без фирменной англо-саксонской ироничности. Впрочем, можно вспомнить фундаментальную немецкую основательность и успокоиться — годится. Но это только предположение. Так что — интрига сохраняется и после того, как читатель закрывает последнюю страницу, уже вполне подготовленный для полноценного успешного флирта. Бог в помощь!
Адольф Шаевич, Этери Чаландзия. Еврейский вопрос. Беседы с главным раввином России М.: Альпина нон-фикшн, 2011
Был у меня приятель, правоверный иудей, который по каждому серьезному поводу замечал: «Надо сходить к раввину!». Это звучало приблизительно так, как будто он собирается на свидание с Авраамом. Правда, моя ирония слегка поувяла, когда приятель показал мне этого раввина. К сожалению, в тот день были мы нетрезвы, и нам пришлось забежать в подворотню, чтобы оттуда наблюдать, как по каменному фарватеру улицы Декабристов шествует броненосец-раввин: массивный, плотный, с бледным, строгим лицом и таким видом, что все дома дореволюционный постройки, казалось, приседают перед ним в почтительном полупоклоне. Впрочем, явление раввина на петербургской улице напрочь перечеркивало окружающую действительность: невзирая на легкое опьянение, мы мгновенно перенеслись на пыльную, заросшую сиренью и бузиной, улицу старинного Витебска, увидели низкие, покосившиеся домики, из которых вытекают человеческие ручейки, торопящиеся занять место в маленькой, залитой светом сотен свечей, деревянной синагоге.
Приблизительно такое же ощущение возникает и при чтении книги «Еврейский вопрос», в которой известный журналист и редактор Этери Чаландзия беседует с главным раввином России (а как звучит!) Адольфом Шаевичем. Правда, в этом случае возникают ассоциации не с древним Витебском, а с современной Москвой, в которой на сегодняшний день существуют пять синагог.
Впрочем, нельзя сказать, что этот факт слишком радует Адольфа Соломоновича: российских евреев с каждым днем становится все меньше. Многие уезжают на историческую родину; те же, кто остается, далеко не всегда поклонятся Богу, который на протяжении тысячелетий вел избранный народ по нелегким историческим тропам. Об этом пути, мучительном и бесконечном, и напоминает главный российский раввин в своих, на редкость, честных и проникновенных ответах.
Надо сказать, труды большинства религиозных иерархов не лишены некоторого кокетства, главным из которых является явное желание объявить свою веру самой правильной, глубокой и чистой. В книге Адольфа Шаевича этого нет и в помине: это мудрый и обстоятельный рассказ о судьбах российского и мирового еврейства, об особенностях иудейской веры, о политике, о квартете евреев-миллиардеров (Ходорковский, Гусинский, Абрамович, Березовский). Неторопливо, простым и доступным языком мудрый ребе рассказывает о жизни в СССР, о неосуществимой попытке товарища Сталина сотворить на российском Дальнем Востоке «Красный Сион», в котором евреи-атеисты несли бы в ковчеге не каменные скрижали с Божьими заповедями, а программу Коммунистической партии Советского Союза. Для человека непосвященного (к которым я причисляю и себя) иудеи всегда кажутся эдаким неделимым монолитом, который становится тем прочней, чем серьезней нападки, которым они подвергаются. Из рассказов же Шаевича можно узнать, что это не так – оказывается, иудеи сильно расходятся во многих вопросах. Об отношении к одному из самых известных религиозных еврейских иерархов Берл Лазару, главе хасидов, Адольф Соломонович скромно сообщает: «С Лазаром у большинства отношения не очень хорошие, а у меня лично с ним вообще никаких отношений нет». По-моему, вполне исчерпывающе.
Не менее шокирующим, на мой взгляд, является и рассказ о том, что среди верующих евреев есть сторонники однополой любви! Не знаю, как для вас, но для меня словосочетание «гей-иудей» еще страшней, чем «верующий атеист» или «жено-мужчина». Так и хочется завопить: руки…и прочие части тела прочь от первоисточника мировых конфессий!
В книге Шаевича-Чаландзия много других немаловажных для каждого образованного человека вещей. Симпатично и то, что авторы, избегающие всякого пафоса, разбавляют религиозный накал замечательными еврейскими анекдотами. А в компании главного раввина России они приобретают неповторимое обаяние и привкус религиозной притчи.
От Олега Дивова принято ждать новых книг. Чего-нибудь нетипичного. Революционного. И глубоко неоднозначного, конечно. И таки да, «Симбионты» — безусловно, неожиданный для автора текст. Но вот революционность его, прямо скажем, под вопросом.
Прежде всего, это роман для подростков, если не для детей — и никуда от этого не деться. Этим обусловлено и тщательное, многословное и постоянное разжевывание «технических» подробностей, и одномерность персонажей, и очень четкое разделение на хороших и плохих, и какая-то общая легкость и простота. И… доброта. По-настоящему добрая вещь, и очень позитивная.
Дивов рассказывает нам историю о недалеком будущем. Об академическом городке, центром которого является институт нанотехнологий. О людях, делающих серьезную, настоящую науку. О подростках, искренне мечтающих изменить мир к лучшему. Производственный роман и даже немножко от «Понедельника…». Прекрасная невинная юношеская любовь и не менее прекрасная и самоотверженная любовь родителей к детям. Так все мило, прямо плакать хочется.
Но конечно, в этом дивном новом мире есть злобный-злобный злодей, который мечтает зомбировать все население России и захватить власть. Ему противостоит главный герой, мальчик с суперспособностями, которому помогают верные друзья и прекрасная дама. Противостоит на удивление зрелищно, кинематографично. Чего стоит только сцена погони джипа за вертолетом. И прочая беготня по стенам. Сюжет линеен и стремителен, наши, естественно, победят — не без помощи целой кучи заботливо расставленных по кустам роялей — и все будет хорошо. И Россию спасем, и выйдем впереди планеты всей.
Текст абсолютно сценарен. Нет, стиль и юмор Дивова на месте, но в целом получается довольно примитивно. Кстати, фразы типа «школота детектед», «расово верный» и «православие головного мозга» достаточно раздражают и в этих ваших интернетах . Видеть их еще и в книгах совершенно не хочется. Персонажи однозначны и лишены внутреннего развития. Какие-то странные реверансы в сторону политкорректности малопонятны и, честно говоря, малоприятны.
Что касается научно-фантастической составляющей, то ее фантастичность бесспорна, а вот научность внушает сомнение. Нанотехнологии в романе — просто дань моде, изучать их специфику по «Симбионтам» не рекомендуется. Конец же и вовсе не выдерживает никакой критики с научной точки зрения. Забавен и такой момент: мир будущего (двадцатые-тридцатые годы двадцать первого века) ничем не отличается от нашего. Интернет по кабелям. Не напоминает суперкомпьютеры на перфокартах из классической фантастики? Плюс герои постоянно объясняют как бы друг другу, а на самом деле читателю проблемы функционирования наноботов. Дешевый приемчик-то.
Что в результате? Модная тема, юмор, заговор спецслужб, герой-негр, проехаться по православию, изрядная читабельность, политика, довольно остроумные рассуждения, этически неоднозначная концовка и некоторая очевидная недописанность, недоотделанность. Неплохая книга, но очень легкая. Злободневная, оптимистичная, но, честно говоря, мало что дающая что уму, что сердцу. Проходная.
«Ничего. И то не все» — примерно так мы можем ответить и на вопрос: «Что мы знаем о македонской литературе?» Македония — страна маленькая, осколок распавшейся югославской империи (тоже не очень большой), поэтому в нашем представлении и македонская литература должна быть маленькой . Но если почитать книжку Венко Андоновского «Пуп земли», такое мнение наверняка покажется несправедливым.
Балканские писатели, как показывает опыт последних десятилетий, постоянно предъявляют urbi et orbi что-то необычное, парадоксальное, и здесь впереди всех, конечно, ныне покойный Милорад Павич. Весьма интересна проза Горана Петровича, Зорана Живковича, Радослава Братича, но это все — этнические сербы, македонские же авторы представлены на российском рынке гораздо скромнее. Поэтому появление книги Венко Андоновского можно счесть событием, как нынче говорят, знаковым.
Книга «Пуп земли» уже в предисловии обещает нечто нетипичное, предлагает некую литературную игру, поскольку Венко Андоновский вроде как открещивается от авторства. Он подсовывает читателю своего двойника, Яна Людвика, который, как говорится в предисловии издателя, и написал две первые части романа «Пуп земли». Точнее сказать, это, возможно, и не роман вовсе, а лишь искусная компиляция, но ознакомиться с ней вроде бы имеет смысл.
Знакомство начинается с части под названием «Зам о к». Здесь рассказывается история Константина Философа, который является (возможно) известным Кириллом, братом не менее известного Мефодия. Хотя ни о какой «исторической достоверности» здесь, конечно, не может быть и речи. Этот текст — искусная стилизация с элементами мифа и, опять же, литературной игры. Сказание написано от лица византийского монаха Иллариона Сказителя, который рассказал о том, как Философ вошел в конфликт с окружением правителя-логофета, а затем расшифровал надпись на чаше Соломона. Каковую и можно считать пресловутым «пупом земли», началом начал.
Вторая часть книги «Пуп земли» называется «Ключ» и представляет собой современную историю из македонской жизни последних десятилетий. То есть, это дневник вышеупомянутого Яна Людвика, молодого человека, заканчивающего школу и безнадежно влюбленного. Любовь здесь неотрывна от ревности, причем неизвестно, к кому Людвик ревнует сильнее: к сопернику — преподавателю физкультуры, а по совместительству директору школы, или к Партии. Нет, не к той Партии, которая коммунистическая, к другой, поднимающей на щит народный дух и культивирующей патриотизм, что очень привлекает избранницу Людвика — Люцию Земанек. Сам Людвик, увы, равнодушен к патриотизму, народный дух он не переносит на дух (извините за каламбур), за что постоянно огребает неприятности.
По сути, здесь показан конфликт личности и толпы, одиночки и коллектива, индивидуалиста и… Нет, неправильно. Индивидуализма в Яне Людвике кот наплакал, он просто не желает ходить в ногу с тупыми и бесчувственными людьми. Сам-то он не тупой, напротив, тонко чувствующий, даже талантливый, что Люция, к сожалению, не очень ценит. Так что в итоге личность устраивает бунт, то есть, Людвик пишет эссе, в котором стих, облитый горечью и злостью, совмещается с credo — жизненной позицией автора. Итогом бунта становится отчисление из школы, после чего герой уезжает из родного города и становится артистом цирка-шапито.
Впрочем, не только в конфликте дело. Важно, что в современный сюжет вдруг начинают проникать мотивы и детали из того, древнего сказания. Разделенные тысячелетием истории неожиданно начинают перекликаться, аукаться, и читатель прозревает зыбкую связь между ними. По сути, перед нами роман о любви — сумасшедшей, безоглядной, осененной мудростью тысячелетий и нашедшей гениальное отражение в Песни Песней. Именно любовь, как ненавязчиво показывает автор, является началом начал, тем самым «пупом земли».
Есть еще и третья часть под названием «Свет», где слово берет уже Люция Земанек, которая представляет собственный взгляд на события. Есть и послесловие-рецензия, написанная — кем бы вы думали? Доцентом литературы Венко Андоновским! Завершает же эту прихотливую текстовую мозаику подборка стихотворных произведений Яна Людвика, которая является своеобразной Песнью Песен современности.
Зачем, вы спросите, такой огород городить? Потому что это интересно, в конце концов, изящная словесность и выстроена должна быть изящно и замысловато. Она должна сочетать в себе игру — и подлинную драму, литературное мастерство — и невидимые миру слезы. И если вы возьмете в книжку Венко Андоновского, а затем ее прочитаете, то все вышеперечисленное там найдете.
Автор рецензии: Владимир Шпаков
-------------------------------------------------
Лучшее средство от северного ветра
Даниэль Глаттауэр. Лучшее средство от северного ветра М.: Эксмо, СПб.: Домино, 2010
Идея романа в письмах и прочих документах лет двести назад была ошеломительно нова, конечно. Но ничего особо гениального в этом жанре создано не было, разве что «Бедные люди», отличная вещь для любителей безжалостного и неаппетитного препарирования душ. Но хороший любовный роман в эпистолярной форме даже представить себе трудно.
Однако он перед нами.
Вот только не надо сравнивать «Лучшее средство от северного ветра» с «Одиночеством в сети». Общего между ними — только место действия, то есть интернет. Двое людей знакомятся совершенно случайно, из-за опечатки. Все лучшее в жизни происходит случайно. Случайно завязывается переписка, вначале ни о чем, потом внезапно о серьезном — чужому человеку так легко рассказать о себе все, потом эти люди постепенно перестают быть друг другу чужими, раскрываются… влюбляются друг в друга. И так никогда и не встречаются.
Их переписка — это то треп ни о чем, то флирт, то разговоры о по-настоящему важных вещах. В основном, конечно, игра — тонкая, остроумная, интересная. В жизни — хорошей жизни, понятной и устроенной — неожиданно появляются краски, эмоции, страсти. Непонятно только, чего бы героям не встретиться, чего они так боятся, зачем сидят и пьют виски за разными мониторами, и любят друга — любят ведь, читателю это становится совершенно очевидно гораздо раньше, чем им самим. Все-таки жалеть о сделанном гораздо лучше, чем о несделанном, правда? Впрочем, страх потерять еще не обретенное многим людям свойственен… Струсили они оба, вот и все. Оказались «не готовы» к внезапному, такому странному чувству. Но если неготовность менять уже сложившуюся размеренную жизнь понятна, то неготовность к всего-навсего личной встрече все-таки странна. Жалко героев становится.
Вся жизнь героев предстает перед нами только в их личной переписке — во многом, вероятно, только в воображении или стремлении что-то показать и доказать другому. Но множество мелких деталей и нюансов, раскрывающих личность, все равно непроизвольно проскакивает. Так что образы получаются более чем интересные.
Читается роман очень легко, и главное, интрига сохраняется до последней страницы. Каждый раз думаешь, что вот сейчас-то они наконец встретятся, и все будет хорошо. Ну или плохо.
Написан текст просто великолепно. Живо, ярко, остро, легко, стильно, эмоционально. С душой. И перевод весьма хорош. Местами фразы чуть-чуть перегружены, правда, но этому, пожалуй, виной язык оригинала, приблизительно в сотню раз более лаконичный и одновременно более громоздкий, чем русский. Но во всем тексте романа нет ничего надуманного, ничего лишнего, ничего неприятного — даже при моей обостренной нелюбви к излишней реалистичности.
История безудержного, ни к чему не обязывающего флирта, куртуазной любви к образу, страха и слабости, одиночества и романтики. Очень жизненная, на самом деле, история. Очень узнаваемая — начиная с особенностей переписки между мужчиной и женщиной, продолжая характерами и заканчивая страхами и упущенным шансом.
И очень-очень интересно, что все-таки с ними случилось потом.
P . S . У книги вроде есть продолжение. Надо бы найти…
Человека, чья жизнь связана с куклой, вполне нормальным не назовешь. «Синдром Петрушки»
Если спросить, «про что» книга — ответ простой: это книга про кукол и кукольников.
Если спросить, «о чем» книга — ответ будет еще проще: конечно, о любви. Как и все настоящие книги — только о ней, что движет солнце и светила...
Два человека, муж и жена, — и целый мир раскинулся пропастью между ними. Целый мир вибрирует, заряженный электричеством их отношений. Настолько различны они и настолько мощно поле взаимного притяжения-отторжения двух этих людей, мужчины и женщины.
Он кукольник, но она — не кукла. Может быть, все силы, которые тратит человек на самоидентификацию, Лиза пустила на одно-единственное: «Я не кукла». Весь бунт, вплоть до безумия, до авантюры и преступления, — все только об этом: «Я не кукла».
Но он и не делал из нее куклу...
Когда после прочтения романа проходит какое-то время, чувства, взвихренные этой книгой, успокаиваются, впечатления упорядочиваются, — является восхитительно ясное ощущение: как же хорош главный герой!
Чем хорош? Тем, что с полной художественной убедительностью явлен образ цельной личности. Положительный герой без дребезга, монолитный, как базальт. В наше постдиссидентское предапокалиптическое — как ни назови, пост-постмодернистское, например, — время подобный персонаж большая редкость.
Петр Романович Уксусов — полный тезка балаганного Петрушки — вырос в бараке на Дальнем Востоке. Отец его был инвалид, драчун, пьяница, бабник. Мать — страдалица. Отец, «Ромка», стал прототипом всех петиных Петрушек. Позднее Петя узнал слово «трикстер». Изначально Петя был кукольником. Он сразу был таким, ему не потребовалось «становиться», «искать себя». Все уже было готово, оставалось только об этом узнать и овладеть некоторыми секретами ремесла. «Лишь много лет спустя Петя понял, что их роднило с Казимиром Матвеевичем (первым Петиным учителем-кукольником). Тот тоже был и охотником, и ищейкой, чей нюх натаскан на тусклый чарующий запах инобытия; следопытом был в пожизненной экспедиции, в вечных поисках прорехи в нездешний мир...»
Цельность Петиной натуры — и в том, как и когда он обрел свою единственную любовь. Лиза лежала в коляске, она была младенцем. Петя был мальчиком восьми лет. Младенец пленил его с первого взгляда, и он поступил как и положено сыну трикстера — украл Лизу. За годы детства, отрочества, взросления ничто не изменилось: была только Лиза. Он ждал ее — и мог ждать бесконечно, если бы случай не столкнул их в какой-то миг, соединив роковым образом и навсегда.
Лиза была совершенно другой. Лиза — сплошной дребезг и дурное наследство: передаваемое из поколения в поколение проклятие, родовая болезнь («синдром Петрушки»), семейные тайны, полная сумятица в вопросах «можно-нельзя», «верх-низ», «морально-аморально». Мальчик из сахалинского барака и девочка из состоятельной львовской семьи, мастер и его больная жена, кукольник и его ни-в-коем-случае-не-кукла...
Сам Петя прекрасно понимал — что такое Лиза. В потрясающем письме к другу (это письмо «приводится» в романе целиком) он формулировал так:
«Лиза... оказалась совсем непригодна к нашему делу. Увы, это бывает: прирожденных кукольников мало. Но она сопротивлялась любой моей попытке чему-то ее научить, ревновала меня к сцене и куклам... Главное же — Лиза, моя Лиза, моя «главная кукла»... вовсе куклой не была. Она, как и моя мать, была насквозь и до конца — человеком».
Главным сюжетом, вокруг которого строится повествования, стал знаменитый номер Пети и Лизы, их танец. Петя танцует с Лизой, которая изображает куклу. Сначала «кукла» не очень-то слушается партнера, а потом словно бы оживает...
Но вот Лиза заболевает, и Петя создает Эллис (не из Тургенева ли имя, из «Призраков?), настоящую куклу, «копию» Лизы. Номер меняется: если раньше живая женщина изображала куклу, то теперь кукла изображает живую женщину. Эллис — шедевр.
Петин друг так описывает впечатление от этого номера: «Про Эллис я уже многое понимал: у нее, как открыла мне Хана», «колесики на пяточках». Но, черт бы меня побрал, это ничего не объясняло в его движениях» У него-то, у него никаких колесиков нет!.. Каким, ради бога, образом добивался он шелковых, женственных, абсолютно человеческих движений партнерши — бездушного истукана?..
Наконец — это было едва ли не главным в номере — он «ломал образ»: легко поднял Эллис — уже прямую, неживую, уже не женщину, а куклу — и так, подчеркнуто небрежно держа под мышкой, понес со сцены, как отработавший реквизит...»
Больное сознание Лизы мучается мыслью о том, что Эллис сумела заменить ее. Никакие уверения, никакие доводы рассудка не помогают: Лиза, как одержимая, разыскивает Эллис по всей Праге, чтобы убить ее. Как можно убить неживое? Для Лизы Эллис — живая...
Радость совершенного владения мастерством для Пети не безоблачна и далеко не бездумна. Все чаще он задает себе один и тот же вопрос: у кого я на службе? В одном из последних диалогов Петя говорит об одном маге, «что создал мальчика из воздуха и взял себе на службу». Воздух — стихия духов злобы, здесь все точно. Злой маг «убил в нем человека, личность». «Бывают минуты, — продолжает Петя, — когда мне кажется... когда я чувствую себя именно тем мальчиком, созданным из воздуха и «уплотненным в плоть», чью душу Создатель или Тот, другой — кто-то из них двоих, — взял к себе на службу. А вот к кому из них я взят на службу, в чем этой моей службы смысл и, главное, чья я собственность...»
Петя этого не знает. Но в том и чудо художественного образа, что правда говорит сама за себя. Даже если персонаж — или автор — подразумевает нечто иное. Если логика персонажа и мироустройства автором не нарушена, то читатель сам найдет ответ.
Петя на службе у кого надо. Ему дан талант — он реализует талант. И, главное, он правильно видит мир.
Корень драмы — в проблеме иерархичности мира. Вселенная устроена иерархично: одни вещи важнее, чем другие. Цельная натура легко и естественно принимает эту иерархию. Она даже не задумывается над этим. Данность есть данность. Натура, не обладающая подобной цельностью, постоянно нарушает иерархию, путается в понятиях, ставит второстепенное выше главного. Поэтому Петя ничего не объясняет — и не может объяснить — Лизе, а Лиза ни за что не в состоянии поверить Пете. В Лизином мире все перевернуто с ног на голову: межродственные браки, предательство родной сестры, таинственная кукла — «беременный идол», стойкая убежденность в том, что для человека неживое может быть важнее живого, что живое может зависеть от неживого... Какой же огромной силой может обладать базальтовая цельность личности — в данном случае, Петиной, — чтобы удерживать миропорядок! Для Пети все остается там, где должно оставаться: друзья, воспоминания, любовь, куклы, города мира, даже трехлапая собачка, — для всего найдется свое законное место. Почему вселенная не рассыпалась? Потому что кукловод умеет учитывать десятки, сотни факторов, и все они подчиняются его безупречному ощущению иерархии. Одно после другого, одно важнее другого.
Роман Дины Рубиной — это большая книга. В ней много персонажей, много пейзажей, много мыслей и впечатлений. Это одно из немногих произведений словесности, в котором описания природы-погоды читаются взахлеб. Действие перемещается из теперешнего Тель-Авива в послевоенный Львов, а оттуда — в современную Прагу. Узы незримого родства пронизывают миры и времена, родства и кровного, но до сих пор не явленного, и духовного, и дружеского. Герои говорят на разных языках, в которых много чешского и польского; они говорят от первого лица или вдруг отступают в тень и дают слово автору, и тогда начинает звучать во всю органную мощь русский язык Дины Рубиной — вмещающая порода для блестящих кристаллических вкраплений. Сильнейшей стороной текста является описание Львова, города неповторимой атмосферы, города, в котором почти невозможно дышать, так густо собрались там воспоминания. Роман вобрал в себя жизнь и память десятка персонажей. Он читается медленно и так же медленно всасывается в кровь. Это книга, с которой читатель остается навсегда.
В сборнике Сорокина «Моноклон» — десять рассказов и пьеса (выглядящая рядом с рассказами скорее как приложение). Рассказы, на первый взгляд, о том же, о чем у Сорокина и всегда. Вот смутно похожий на носорога Моноклон (фамилия, прозвище? — непонятно) приходит мстить своему однокурснику, выпускнику юридического факультета Казанского университета 1949 года Виктору Николаевичу и вгоняет ему кирку — как и следовало ожидать, в «геммороидальный анус». Вот другой пенсионер, Иван Петрович Смирнов, участвует в «ветеранском» пикете под окнами историка, написавшего, что в танковом сражении под Прохоровкой немцы потеряли 5 танков, а СС СР — 193, а потом идет в супермаркет и оказывается одним из участников сюрреалистического побоища. Кстати, о Второй мировой войне: не была ли белая слепая на один глаз лошадь, вышедшая навстречу семейству Паниных во время сенокоса аккурат накануне нападения немецких войск, странным потусторонним знаком, намеком, что мирная (хотя и нищая, полуголодная) жизнь вот-вот закончится? Впрочем, это неважно: война, как кажется, слишком далекое и призрачное событие, чтобы о нем могла помнить женщина-прокурор, заставляющая красавицу-заведующую магазином под угрозой суда ходить к ее бывшему мужу переодевшись горничной и заниматься с ним сексом. (Когда прокурор и заведующая обговорят детали сделки и выйдут в торговый зал, заведующую убьет в числе прочих в рамках импровизированного побоища — «за красоту» — подполковник милиции). И уж конечно, ни о какой войне не помнят герои рассказа «69 серия», в недалеком будущем, примерно через поколение, живущие (и находящие силы сносить скучную работу) только для того, чтобы вечером всей семьей собраться перед телевизором посмотреть совершенно безумный сериал.
Если прочитать один-три рассказа из сборника по отдельности, можно подумать, что Сорокин тиражирует свои старые приемы, но это не так. Помимо того, что рассказы его стали гораздо чище, точнее, проще и при этом прозрачней, чем более ранние (тот же путь проделала Петрушевская), Сорокин еще и нащупал в этой книге новую оптику. Рассказывая в каждом из рассказов относительно незначительную, непоказательную, в общем-то, историю, он выхватывает, словно невзначай (и в этом смысле совсем как в жизни: ведь в жизни важные детали не концентрируются вокруг одного событийного ядра) какую-то деталь, очень точно характеризующую все то целое, что не попадает в его поле зрения. Благодаря этому при чтении создается четкая стереоскопическая картина всего того, что не вошло, осталось за рамками рассказа — и это верно как для отдельной эпохи, выбранной в том или ином рассказе автором, так и — если брать весь сборник — для всей истории России, от предвоенных лет до недалекого будущего.
При чтении сборника «Моноклон» наконец-то становится совершенно ясно, для чего Сорокину было нужно последовательно, от романа к роману, живописать все те мерзости, которые по недоразумению кажутся теперь многим его «визитной карточкой». Как видно и из его интервью, да и из всего развития его творчества, мерзости были ему нужны не для изживания своих комплексов (для чего обычно вообще пишут средней руки писатели), а для расшатывания — литературных границ и своих собственных психологических ограничений.
Хорошо известно признание Набокова в том, что, будь у него не сын, а дочь, Лолита была бы мальчиком, а Гумберт — педерастом. Понятная психологическая защита (а вовсе не маскировка, как можно подумать) претит Сорокину, он намеренно разрушает в себе всевозможные блоки и запреты. Так, его спрашивают: как вы могли написать рассказ «Настя» (это где родителе запекают в печи и едят свою собственную дочь), у вас же у самого две дочери-близняшки? А если они прочтут?! А вот так: в рассказе «Губернатор» («Моноклон») Сорокин натуралистично живописует, как его герой, губернатор, предается садомазохистическим игрищам с двумя нежного возраста девочками-близнецами. Неудивительно, что автор, который настолько пренебрегает собственными психологическими блокировками и может их в себе поломать, способен написать все, что только можно помыслить — и в этом смысле, коли гениальный автор всегда стремится стать вровень с Богом (хотя бы на бумаге), Сорокин недалек от литературного всемогущества.
«Моноклон» — это не просто неприличная, пренебрегающая любыми запретами книга про «кирку в геморроидальном анусе» или про «божественный фаллос». Сорокину уже не надо раскачивать себя; скользкие, шокирующие сюжеты не могут быть для него самоцелью. Символизм (в «Метели» он демонстративно отказывается от него) для него слишком топорный метод. Сорокин работает более тонко: кажется, реши он вдруг написать про колонию на Марсе в XXIV веке, и там русские колонисты останутся сами собой, пронеся сквозь столетия непреходящие черты русского национального характера (но в первую очередь, конечно, русские пороки).
«Моноклон» — это книга о России. О России, которая всегда останется самой собой (таков пессимистический взгляд автора). Пусть даже старшие поколения (как герой снятого по сценарию Сорокина фильма «Копейка», с недоумением, глядя на молодую поросль, твердящий: «Разве мы такими были? Я вот в Москву приехал, у меня только две рубашки было») не согласятся признать себя в новой смене — сторонний-то наблюдатель и тонкий аналитик вроде Владимира Сорокина все равно увидит и покажет остальным, что ничего здесь не меняется [и не изменится].
Клас Эстергрен. Джентльмены М.: Издательство Ольги Морозовой, 2010
Генри был консервативным, как сама смерть, как ребенок.
«Джентльмены»
«Джентльмены» — из числа тех книг, к которым сразу притягивает, но которые немного и смущают: имя автора не на слуху, к тому же швед, — а вдруг он занудный? Поэтому вопрос стоит так: «Почему вы хотите прочесть эту книгу?»
Ответов может быть несколько:
— Потому что она хорошо переведена;
— Потому что она глубокая и искренняя;
— Потому что ее можно читать долго-долго и не надоест;
— Потому что это художественная литература, беллетристика, от слова «belle», то есть не развлекалово из последних авторско-читательских сил (с одной стороны) и не мутный поток словесной жижи (с другой стороны);
— Потому что с точки зрения познавательной — это о том, что творится в головах у джентльменов.
Начнем с последнего. Время от времени кто-нибудь да подует на тлеющий огонек полувялой дискуссии: «а что такое мужская и женская проза?» Как правило, дать четкое определение не удается. Но вот — яркое исключение. Книга Класа Эстергрена — стопроцентно мужская. Она написана так, словно в мире вовсе не бывает читательниц-женщин. Не с пренебрежением к прекрасному полу, вовсе нет; с поразительной искренностью и, отсюда, беззащитностью мужского народа — вот так она написана. Без трусливой оглядки: «А вдруг она все про меня узнает и воспользуется?» Кому из женщин доводилось видеть спящего мужчину, та поймет. Когда они спят, их так легко убить. Когда они спят и не ведают над собой опасности, спят они целиком — их мускулы, их реакция, их кулаки и ружья, их капканы и рояли. Они просто спят.
В «Джентльменах» читателям предстает мир холостяков. Это совершенно отдельный мир. О, в нем женщины играют роль — роковых возлюбленных, девушек-саморазрушительниц, случайных подруг. Но женщины в этом мире — пришельцы, существа не то чтобы таинственные, а абсолютно другие. Статус у них такой — Другие. Джентльмены умеют с ними обходиться, они их и жалеют, и обольщают; здесь нет никакой «войны полов» — есть взаимодействие полов, честные, более или менее удачные попытки наладить контакт с жителями другой планеты.
Джентльмены не боятся показать себя читателям такими, какие они есть: далеко не всегда сразу и здорово соображающими, часто озадаченными, часто совсем не в накрахмаленном виде. Никакого самолюбования — мол, глядите, какие мы плохие! Это немного грустное, полное достоинства: да, мы вот такие... Как будто вовсе не существует читательниц, перед которыми надо распустить павлиний шлейф и пофорсить. Собственно, читательницы ни в какие павлиньи хвосты не верят. А вот в насквозь простуженных джентльменов, которые встречают Новый год при полном параде и с ногами, опущенными в горячие тазы, — поверят.
Главных джентльменов — трое. «Я»-герой, рассказчик, — молодой начинающий писатель, которого зовут так же, как автора книги, т.е. Клас Эстергрен. В один «прекрасный» летний день 1978 года у Класа воры вынесли из квартиры все. Ну вообще все, кроме печатной машинки. И тут-то молодой Клас и познакомился с не очень молодым джентльменом по имени Генри Морган, боксером, пианистом, потомком древнего шведского рода Моргоншерна. От деда Моргоншерна ему досталась квартира. Сам дед, несомненно, был в душе холостяком и джентльменом. Сорок лет брака с бабушкой — не в счет. Это просто были те сорок лет, когда бильярд пришлось вынести и устроить в бильярдной комнату для дамы. На второй день после смерти бабушки бильярд вернулся. Когда дед Моргоншерна тоже умер, в его огромной старинной квартире поселились внуки, братья Генри и Лео. Их отец, Барон Джаза, взял себе американизированную фамилию «Морган». Братья тоже носили эту фамилию.
Они были сыновьями своего века, своего поколения. Генри Морган тянулся «назад» — к джазу, к отцу. Он носил галстуки и пытался стать международным авантюристом. Лео Морган, младший, фанател на «Биттлз» и рухнул в пучину социальных протестов, наркотиков, эпатажа, поэзии и депрессии. Оба брата обладали способностью влипать в истории. Оба оказывались, каждый в свое время, жертвами чьей-то крупной игры. Но Генри, в соответствии со своей ролью джазового пианиста, просто пожал плечами, взял деньги и уехал в Париж, а Лео, как и подобает человеку поколения хиппи, начал пить и попал в психушку.
Человек, плотно вписанный в свое время, в свою роль, в свое поколение. Как происходит, что ребенок — всегда неповторимая индивидуальность — вдруг становится «типичным представителем»? Сидя в огромной, захламленной, теперь уже пустой квартире братьев Морган, молодой писатель Клас Эстергрен, «с разбитой башкой и кучей врагов», пытается восстановить все, что ему известно о Генри и Лео. Проследить их путь, год за годом. Свести воедино крупицы сведений о них. Он осматривает бывшую детскую. «Комната была своего рода музеем, памятником братскому союзу, так и оставшемуся мечтой матери... На каждой вещи были отметки, о каждой отметке он (Генри) мог поведать целую историю. Мальчишеские комнаты с годами стареют. Как и сами мальчишки».
Джентльменам свойствен упрямый, детский консерватизм. Дети не любят, не признают перемен. Они получили мир уже готовым, им не нужны какие-то изменения. Рожденный в конце восьмидесятых ребенок мог поправить родителя: «Не «дык елы», а «дык елы-палы». Таков же и Генри Морган. Собственно, таков же и Лео со всеми его авангардными поисками в литературе: поэт конца шестидесятых «обязан» напиться до чертиков в компании девицы с подбитым глазом и исчезнуть в снегах, чтобы там попытаться замерзнуть насмерть.
В большой квартире деда Моргоншерна топится камин, а это создает совершенно особенный, неспешный ритм для повествователя-Класа. Пока он подбрасывает в камин дрова, пока смотрит на огонь, у него есть время просто поразмыслить.
«Чтобы среди ночи выбраться из постели, растопить печь и поддерживать в ней огонь, требовались инициатива, самообладание и строгая дисциплина. Я никогда не верил в сильных мужчин, но если не поддерживать огонь, то никто и ничто не выживет. Холод гонит человека к огню, и только тот, кто сидел и смотрел ночью в огонь, что-то знает о жизни...
На протяжении пяти тысяч лет человечество, разинув рот, наблюдало за собственными достижениями, но после полета на Луну действие переместилось в новую плоскость, в плоскость непостижимого. Впрочем, в жизни столько всего, что мне не хотелось бы постигать. Для простоты я решил называть это злом».
Зло настигает братьев Морган. Некогда они, сперва один, потом второй, в лучшем духе «Икс-файлов», добирались до разгадки некоей тайны, а разгадка оборачивалась мнимостью, пшиком. И вдруг эти «пустышки» оказались одной большой, настоящей, страшной тайной. Реальной тайной. Злом. Зло надавало по голове Класу и скрыло от него братьев Морган.
Следующий роман, «Гангстеры», подхватит действие там, где оно оборвалось в «Джентльменах». Аннотация грядущей книги сулит «головокружительное повествование о самообмане» и так далее... Если это будет все то же подробное, беззащитно-мужское, тяжеловесно-шведское описание жизни нескольких людей — внутри имиджа, внутри века своего, внутри поколения, внутри музыки, — то просто отлично. Но не следует забывать, что со времен написания «Джентльменов» прошло четверть века. Все меняются, даже шведские джентльмены. Подождем. Времени много — зима длинная.
Василий Аксенов. Ленд-лизовские. (Lend-leasing) М.: ЭСКМО, 2010
Василий Аксенов, наверное, самый «западный» из западников русской литературы. Такое ощущение, что для него даже солнце всходило на западе, и все его устремления были связаны с движением в ту сторону. Помните «Звездный билет»? Когда вся страна ехала «за туманом и за запахом тайги» куда-то в восточном направлении, молодые герои Аксенова устремились в советскую Прибалтику, служившую своеобразным паллиативом западного мира.
Книжка «Ленд-лизовские» ( Lend - leasing ) доказывает, что западнические корни писателя были укоренены в его сознании гораздо глубже, их следует искать даже не в молодости — в детстве. И первыми ласточками из далекой, но манящей жизни были именно ленд-лизовские поставки, включавшие в себя не только самолеты и танки зарубежного производства, но и тушенку, сгущенку, американские ботинки и куртки… Вам это кажется не очень существенным? Тогда прочитайте книжку, чтобы оказаться в тыловом и вечно голодном городе Булгары — под этим названием автор зашифровал родную для него Казань. Военный голод, когда «все для фронта, все для победы» (в том числе и продукты) — это не шутка. Вот как народ приобретал тогда жизненно необходимую муку: «Вся улица с ее трамвайными путями была покрыта то ли резво, то ли сонно стремящимися к “Бакалею” фигурками стариков, женщин и детей, закутанных в пухлые оренбургские платки. Очень быстро организовывались очереди. Народ разбирался на сотни. Сотенный каждому члену сотни, всем нашим иждивенцам, чернильным карандашом писал цифры между большим и указательными пальцами. Стояли часами, а то и днями, на ночь оставляя у костров дежурных».
Помимо голода совсем еще юному герою книги Акси-Вакси выпало пережить сиротство. Он, конечно, окружен заботой своей родни, но родителей не заменит никто. «Мама пропала в феврале. Ей позвонил майор Веверс, так я слышал от отца. Товарищ Гинз, я был бы вам очень благодарен, если бы вы нашли время заглянуть к нам на Бездонное озеро… Мне почему-то казалось в ту ночь, когда она не вернулась, что она совершает бесконечный отпуск… В начале июля пропал и отец». Сына «врагов народа» забирают из опустевшего родительского дома, он попадает в спецдетдом и пребывает там полгода, пака брат репрессированного отца не увозит его к родственникам.
Впрочем, эта книжка не о «голодающих Поволжья», не о репрессиях, не о Западе и Востоке и не о «ленд-лизе», чье значение для победы в войне не следует преуменьшать. Да, в книге есть и то, и другое, и третье, но на самом деле она про детство, которое остается детством в любую, самую страшную эпоху. Юный Акси-Вакси в это время открывает для себя жизнь, которая поворачивается к нему разными сторонами, и каждая из сторон — по-своему интересна. Футбол перемежается здесь с наблюдениями за непонятной жизнью взрослых, мир блатных — с книгами и фильмами, детские лагеря — с первыми чувствами.
Ярко и живо написан ряд сцен из жизни большого семейства Котельников, в частности, «военно-тыловой» романа тети Коти — Констанции Котельник — с легендарным советским летчиком Мясопьяновым (прототип очевиден). Война не отменяет притяжения полов, напротив, делает это притяжение еще сильнее и неразборчивее. Как иначе объяснишь связь спортсменки и красавицы Эли Крутояровой с одноруким инвалидом, директором Стручковым? В военное время любовь зла, полюбишь, как говорится, и инвалида, годящегося тебе в отцы.
Просыпается любовь и в груди юного Акси-Вакси. Его первое романтическое увлечение — Стелла Вольсман, дочь высокопоставленного советского «спеца». В отношении героя к этой девочке (даже не девушке) просыпающееся телесное влечение неотделимо от робости, от романтики, и это тонкое переплетение автор обрисовал мастерски. Конечно, на эти юношеские отношения отбрасывала зловещую тень система — сыну «врагов народа», по мнению папы Стеллы, не следует дружить с его дочерью. Но даже такие препятствия не отменяют восторг и трепет, которые переживал в тот период влюбленный Акси-Вакси.
Этот персонаж (как и автор) не понаслышке знает, что такое тяготы жизни. Акси-Вакси пытается приторговывать папиросами, занимается чисткой обуви, а однажды едва не тонет во время лодочного похода за песком. Однако «тяготами» в привычном смысле эти события назвать нельзя, для мальчика они являются, скорее, «приключениями». Или, если хотите, открытием и освоением жизни, которая в определенном возрасте хороша во всех своих проявлениях. Помните картину передвижника Ярошенко «Всюду жизнь»? От чтения этой книжки остается то же самое ощущение — всюду жизнь, в том числе в голодной тыловой Казани. Василий Аксенов вообще очень витальный писатель, почти во всех его произведениях жизнь брызжет со страниц, утверждаясь вопреки любым мрачным обстоятельствам.
В финале этой книги автор делает «полный поворот кругом» в эстетическом плане. Узнаваемая реальность начинает вдруг таять и растворяться, появляются фантастические детали и образы, и даже язык меняется, превращается в некий «новояз» а'ля Велимир Хлебников. Такой прием для Аксенова, надо сказать, характерен: словно устав от реализма, он нередко уводит своих героев в условные миры, где царят иные, не столь безжалостные законы бытия. В этой книге, однако, этот мир только намечен, не прописан, поскольку книга явно не закончена.
Незавершенность ощущается и в других местах, заметно, что у автора не хватило времени на то, чтобы переписать текст, выверить его структуру и т. д. Но это уже не вина автора, это его судьба. Все-таки последняя книга Василия Аксенова состоялась, а тогда вместе с печалью утраты каждый поклонник этого писателя ощутит и радость.
Мария Нуровская. Письма любви М.: РИПОЛ классик, 2010
«Чужие письма читать нельзя» — одно из правил, которое мы усваиваем с детства. Тем не менее, польская писательница Мария Нуровская отдала в руки читателей письма своей героини, полные любви и интимных подробностей.
Наши читатели с творчеством Марии Нуровской еще не знакомы, хотя в Польше она популярна почти также как Януш Вишневский. Но, в отличие от последнего, пишет она не только об отношениях мужчины и женщины. Хотя от названия романа веет некоторой легкостью и романтичностью, «Письма любви» — это повествование о женщине, на долю которой выпали тяжелые испытания –– жизнь за Стеной, в Варшавском гетто. Судьба героини похожа на судьбы тысяч людей, кого пытались перемолоть безжалостные военные жернова, но, не сумев раздавить до конца, выбросили обратно — жить дальше.
В одном из интервью Нуровская высказала замечательную фразу — «Величайшее несчастье женщины — это мужчины ее жизни». У главной героини, Эльжбеты Эльснер, таких несчастий целых три — отец, муж и любовник. Еще в юные годы она отправляется вслед за отцом в еврейское гетто, хотя вполне могла оставаться с матерью-арийкой на свободе. За Стеной, чтобы не умереть от голода, Эльжбете приходится заниматься проституцией. После смерти отца ей удается убежать из гетто. Теперь она вынуждена жить под чужим именем, пребывая в постоянном страхе перед разоблачением.
На свободе она встречает мужчину, в которого влюбляется с первых минут и на всю жизнь. Это ему она адресует, но не отправляет свои письма — семь посланий, написанных на протяжении двадцати четырех лет. О чем можно писать собственному мужу, проживающему все эти годы рядом? Какие страшные тайны можно доверить только бумаге и не суметь рассказать о них самому близкому человеку? Это второе и, по-видимому, самое большое ее несчастье. Любимый, став мужем, не стал поверенным во всех ее тайнах. Он ненавидит евреев — и тем самым отрезает Эльжбете путь к покаянию. Она вынуждена продолжать двойною жизнь. И клубок лжи продолжает наматываться.
Постоянный страх перед разоблачением и арестом сопровождают героиню более двадцати лет, периодически вырываясь наружу в виде писем. Обеспокоенная безопасностью близких, она идет на очередную жертву, становится любовницей представителя власти предержащей. Он знает тайны ее прошлого, он ее мучитель, но он также и источник плотской страсти. Это ее третье несчастье.
Почему Нуровская выбрала не слишком распространенный ныне эпистолярный жанр для этой мелодрамы? Наверное, из-за исповедальной интонации: ведь только в искренних письмах, где все как на духу, можно понять и измерить глубину настоящих чувств. Из-за особенностей жанра мы, к сожалению, можем судить об остальных персонажах только через отношение к ним автора писем. Поэтому четко представить, что за люди окружали Эльжбету, сложно. Остается совершенно неясно, достойны ли они были тех жертв, которые постоянно приносила на алтарь своей любви героиня? Письма отражают только ее страдания, ее боль, ее вину за все происходящее, ее отношение к действительности.
Для сохранения интриги не стану сообщать, чем закончилась эта история, тем более, что конец ее достаточно неожиданный.
В заключение можно отметить очень неплохой перевод. Однако одно слово, постоянно встречающееся в романе –– «ляжки» –– несколько приземляет романтическое любовное повествование. Между прочим, польское « udo » –– ляжки, слово из разговорной речи, имеет и второе значение, литературное –– «бедра». Что тут было принципиального для переводчика? Только режет глаз и выбивается из общего художественного стиля текста.
Эрих фон Дэникен. История ошибочна СПб.: Питер, 2011
Во Вселенной должны быть неизменные вещи. Которые были до нашего рождения и никуда не денутся после смерти наших праправнуков. Пирамиды Египта. Большой Каньон. Муссоны и пассаты. Теории Эриха фон Дэникена. Лет сорок назад человечество было ошеломлено фильмом «Воспоминания о будущем». Это было нечто невероятное! Представляете, цивилизацию на Землю привезли инопланетяне! Существа в скафандрах, высеченные древними индейцами на стенах пирамид! Изображения ракет! И так далее.
...Шли годы. Многое изменилось в мире. Начались и закончились войны. Исчез с политической карты мира Советский Союз. Пробушевал ураган «Катрина». И только Эрих фон Дэникен продолжает рассказывать про Еноха, летательные аппараты библейских времен и про то, что цивилизацию на Землю доставили инопланетяне.
Новая книга под названием «История ошибочна» начинается с повествования о том, как был обретен загадочный «манускрипт Войнича». Кстати, да, это тот самый Войнич, который муж Этель Лилиан, которая написала «Овода», но речь не об этом. А о манускрипте, который зашифрован так крепко, что расшифровать его не может никто.
Затем Дэникен к слову упоминает о Енохе...и понеслось. Енох — любимая тема ученого, поэтому дальше в книге будет много-много про Еноха. Если вы не читали предшествующие опусы Дэникена, то ничего страшного. Частично он повторит для непосвященных, а частично выдвинет новые теории.
«Книга Еноха описывает многие невозможные вещи: путешествия в небеса, к другим мирам, астрономические доктрины, разговоры с “ангелами” и неким существом с именем “Бог”, суды над “падшими ангелами” и людьми. Что же все это означает?..»
Да то, что Енох «полностью осознал сущность мироздания». Его беда была в том, что он жил в эпоху, «когда никто и понятия не имел о современных технологиях. Не было смысла в том, что он знал, как строить космические корабли; о прожекторах, громкоговорителях, радиоустройствах... Все это ему приходилось описывать, изображать другими понятиями... Попробуйте, дорогой читатель, описать вертолет или радио человеку каменного века...»
Дэникен предлагает отрешиться от узкого мира «иудео-христианских преданий»... а сам ссылается в качестве бесспорного источника на книгу Мормона. Все бы неплохо, но история появления этой книги также не блещет доказательностью и научностью: как известно, золотые пластины с письменами были найдены таинственным образом, а потом утеряны точно таким же образом. Однако этот источник воспринимается Дэникеном как несомненный. Он предлагает отказаться от традиционных представлений о Библии и вообще не принимать Библию на веру. Отринем теологические предрассудки и взглянем на мир широко и свободно.
На что будем опираться в своих исследованиях?
А на гностические писания, вроде «Книги Еноха», и на — прямо скажем — альтернативную Библию, «Книгу Мормона». Чем же они лучше обычной Холи Байбл? Тем, что подтверждают теорию Дэникена, конечно.
Только не спрашивайте, почему Метатрон из текста, написанного одним раввином, — это на самом деле Енох, а Енох — это мистер Икс (не путать с мистером Икс из оперетты).
В общем, Еноха забирают на небо. Раздевают. Смазывают какими-то мазями. Одевают во что-то такое, что носят и все остальные небесные обитатели. Непонятно? Его подвергли дезинфекции и одели в космический костюм. Как в сериале «СтарТрек». Дальше Енох наблюдал бунт на корабле и описал его в терминах восстания ангелов.
Снова и снова автор призывает нас расширить сознание и взглянуть на мир его глазами. «Очень точные описания пророка Иезекиила в Библии превращены в видения, грезы, фантазию и другой такой же вздор, хотя речь явно идет о космическом корабле». «Бред!» — сердится старик, едва только его в его воображении возникает оппонент. Так и видишь, как очки подпрыгивают на его носу, когда он стучит кулаком по столу, накрытому скатеркой.
Часть книги посвящена «разоблачению разоблачителей» — здесь Дэникен подробно рассказывает о своей полемике с оппонентами. Он добросовестно приводит переписку, газетные статьи. Много накопилось их за эти долгие годы...
Дэникен убежден, что «кто-то» не дает правде выйти наружу. Поборники правды погибают, другие — хранят молчание.
«Мобли я встретил несколько лет спустя в Лос-Анжелесе и спросил о фильме и тех фотографиях из пещер. Он был очень любезен, но немногословен, лишь сказал, что ни фильм, ни фотографии никогда не увидят свет. “Но почему? — просил я. — Ваша компания вложила такие большие деньги в этот проект”. Он самодовольно улыбнулся и пространно объяснил, что его компания вернула больше денег, чем вложила. “От кого? Ради всего святого! Я просто в это не верю!” Мобли ничего больше не сказал, поблагодарил за чай и ушел».
Человек старой закалки, Дэникен очаровательно не стесняется в выражениях: его оппоненты «несут полный взор», они «должны молчать», он гневно обличает «скучное незнающее общество, которое начинает рассуждать и судить, как будто на самом деле что-то знает».
Книга завершается пассажем о том, что Дэникен глубоко убежден в существовании древних летающих колесниц. В прежнем своем полемическом, задорном тоне, который свидетельствует о вечной молодости и энтузиазме, он восклицает: «Те, кто не принимает в расчет древние индийские книги, в которых описываются различные виды летающих аппаратов... кто ничего не знает о летающей колеснице царя Соломона, кто не разгадал загадку о самолете, который ясно описан Иезекиилем, кто никогда не слышал о тибетских “жемчужинах в небе” или египетских “плавучих домах богов”, должен дождаться окончательной разгадки Наска...»
«Тот, кто не может напасть на мысль, нападает на мыслителя», — заключает Дэникен цитатой из Поля Валери.
Лично мое отношение к Дэникену описало полный круг и вернулось в исходную точку: поистине, этот человек вызывает самое настоящее восхищение.
В далеком сибирском городе, в маленьком, но гордом театре, во время премьеры «Гамлета» произошло тройное убийство. Единственным свидетелем, заметившим даже не самого убийцу, а только его тень, оказалась пятнадцатилетняя внучка суфлера. Полиция заходит в тупик — а это, как известно, ее обычное состояние — и юная поклонница Шерлока Гольмса и Ната Пинкертона берет дело в свои руки. Дальше мы имеем прекрасный, в меру запутанный детектив — без рек крови, кишок по стенам, мата и эротики, зато с неспешными описаниями, дедуктивным методом (который на самом деле индуктивный), загадочными боевыми искусствами, подозрительно напоминающими борьбу баритсу, слегка намеченной невинной романтической линией, а также медвежьими шкурами, театральными примадоннами, сибирскими морозами, бриллиантами, санями, масленичными гуляниями, гимназистками в коричневых платьицах, действительными статскими советниками, тайниками в стенах, внезапно найденными завещаниями и прочими хорошенькими, милыми сердцу вещичками.
Есть в этой книге что-то от оперетки. Сибирь, например, у автора получилась очаровательно лубочной. Кажется, еще чуть-чуть — и появятся медведи в косоворотках и с балалайками. Да и вообще, книга сделана в лучших традициях «России, которую мы потеряли» — вальсы Шуберта и хруст французской булки прилагаются в ассортименте. Правда, это почему-то не раздражает — вероятно, потому, что вышло как-то очень по-домашнему, мило и уютно, без излишнего пафоса и стенаний. А в конце будет еще и прекрасный классический хэппи-энд — такой, знаете, когда все мирятся, женятся, выкупают заложенные поместья, внезапно оказывается, что никто не умер, а потом все берутся за руки и поют комические куплеты. А потом еще выходят на поклон, раза три.
Есть и еще одна ассоциация помимо оперетки — рождественская сказка. Только не нравоучительная, про замерзшую девочку или там мальчика у Христа на елке, а добрая и земная, когда вдруг оказывается, что отец маленькой принцессы Сары Кру на самом деле не разорился, и бриллиантовые копи на месте, и все собираются вокруг елки. Наверное, дело в том, что история происходит в Сибири, снегах и русской зиме. Неправдоподобно, конечно, все это до одури, ни о какой историчности речь не идет, логика хромает на все конечности, рояли в кустах в количестве… Не страшно.
И язык у книги интересный. Это, конечно, не стилизация. Это попытка образованного человека старомодно выражаться, сделанная без особых теоретических изысканий и изучения вопроса. В результате получается просто и мило, не «Капитан Фракас», конечно, и даже не Акунин, но и не колядинский «Цветочный крест», к счастью.
Самое удивительное то, что книга, оказывается, детская. Она даже победила в номинации «Лучший детский детектив» детской литературной премии «Заветная мечта». При чтении это вряд ли кому сможет прийти в голову — разве что немного удивят примечания к самым простым словам (взрослому читателю вряд ли нужно объяснять, что такое «рампа»). А ведь хорошие приключенческие книги, которые читают дети, писались изначально для взрослых. Вот на них и похожа «Звезда сыска».
В целом — очаровательная, очень милая, добрая, немного наивная книжка. Не рекомендуется, конечно, изучать по ней историю, или театральный быт, или русский язык конца девятнадцатого века, но она и без этого хороша. А что до правдоподобия… Разве «Копи царя Соломона» или «Три мушкетера» отличаются хоть капелькой такового?
Терри Пратчетт — человек, имя которого является практически синонимом словосочетания «юмористическое фэнтези». И новая, двадцать шестая книга о Плоском мире (и пятая из цикла о Смерти) очень для него типична, и весьма похожа на предыдущие двадцать пять.
Аудиторы, таинственная сила, наблюдающая за порядком во Вселенной, в очередной раз делают попытку уничтожить разумную жизнь, вносящую в эту Вселенную жуткий беспорядок. Инструментом для этого выбраны идеальные часы, способные отмерить промежуток времени между «было» и «есть» — когда они пойдут, время должно почему-то остановиться. Мастер, которому делают заказ на изготовление этих часов, самый гениальный в мире часовщик Джереми, становится одним из главных героев романа.
Впрочем, он же (в несколько другой ипостаси, правда) является и вторым главным героем, центральным персонажем второй сюжетной линии — взаимоотношения людей, нелюдей и антропоморфных персонификаций весьма и весьма сложны. Героиня третьей сюжетной линии — внучка Смерти Сьюзен. Три линии истории об Апокалипсисе развиваются независимо, постепенно сближаясь, и, наконец, сходятся. Мир, конечно, спасут — в последнюю секунду, само собой. Потому что последняя секунда в этот раз продлится столько, сколько необходимо.
На секундах, годах, веках — на Времени — сосредоточено основное внимание автора. Идея ордена «исторических монахов», обеспечивающих правильное течение времени, латающих историю в соответствии с необходимостью и здравым смыслом, а в промежутках занимающихся выращиванием гор бонсай, позволяет сэру Теренсу вволю поиздеваться над «альтернативными историками».
А помимо них — над всеми штампами жанра и над жизненными реалиями Плоского (читай «нашего») мира. Смешно. Остроумно. Ехидно. Верно. Цинично, но при этом мило. Дивные диалоги, филологические шутки и игры слов (отменно плохо переведенные, само собой), любимые старые и интересные новые персонажи, афористичные мысли, нянюшка Ягг со своими житейскими мудростями и Смерть с привычными рефлексиями по поводу смысла жизни.
Только вот все это совсем, совсем не ново. Все это мы уже неоднократно видели и читали. И манера развития сюжета привычная, и героев мы давно уже знаем, и стиль, и шутки, и идеи — было, и было не раз. Да и вообще — шутки в какой-то момент начинают раздражать, высмеивание штампов превращается в собрание худших их образцов, идеи, хоть и глубокие, знакомы, а язык однообразен. Нет-нет, роман хороший. Просто в серии о Плоском мире совершенно отсутствует развитие, и она вполне может надоесть... «Вор времени» — далеко не худшая книга о Плоском мире. Но и, конечно, далеко не лучшая. Средняя, очень типичная и очень обычная. Как будто это какой-то специальный усредненный образец творчества Пратчетта. Традиционные для него достоинства наличествуют в полном объеме, но и без традиционных недостатков не обошлось. А еще, хотя принято считать, что начинать читать Пратчетта можно с любой книги, «Вор времени» для этого подойдет плохо — слишком много привязок к предыдущим книгам.
«Вор времени» — это Пратчетт со всеми его плюсами и всеми минусами. Если вы фанат, то в любом случае прочитаете эту книгу. Если не фанат, то можете ее прочитать. А можете и не читать, потеряете не слишком много. Знакомство с творчеством Пратчетта лучше начинать с чего-нибудь другого.
Харуки Мураками. О чем я говорю, когда говорю о беге М.: ЭКСМО, 2010
Начинать чтение новой книги — это как переступать порог: ощущаешь собственное легкое сопротивление, которое преодолеваешь привычным усилием бывалого книгочея. За порогом ожидает новый для тебя мир, новые мысли, новые чувства. Вхождение в другой мир, собственно, и требует этого первоначального нажима. А поскольку человек — существо все-таки ленивое, то оно какой-то своей частью этому усилию противится.
Тем более требуется усилие при создании книги. Оно в десятки, иногда в сотни раз больше. Писательство сродни марафонскому забегу. Произведение Харуки Мураками — о беге и о писательстве, — это, коротко говоря, книга об усилии.
Она состоит из нескольких очерков, написанных как «сочинения на заданную тему» в разное время, в разных городах. В основном это рассказы о тренировках перед очередным марафоном.
Любое человеческое действие можно описать интересно, если это действие тебя действительно увлекает и ты действительно внутри процесса. На этом строились все хорошие производственные романы, безразлично, чему они были посвящены: гостиничному бизнесу или сталеварению. Интересно можно писать и о спорте. Каждый забег, каждая подготовка к нему обладают собственным внутренней интригой.
Но главный сюжет книги Мураками — история работы человека над собой. Искренний и очень спокойный тон и идеально выдержанный баланс между откровенным повествованием о себе и умением не выставлять свое «я» на самое первое место, — вот главные «технические» характеристики этого произведения.
Внутреннее же наполнение — подробный рассказ о том, как человек с ограниченными возможностями раз за разом преодолевает эту ограниченность.
Вообще когда сейчас мы говорим «ограниченные возможности», мы чаще имеем в виду инвалида, но в данном случае слова эти употребляются в своем изначальном, прямом смысле. «Я-персонаж» книги — возможно, максимально приближенный к реальному Харуки Мураками, — не величайший гений литературы и не самый крутой марафонец из когда-либо существовавших. Его возможности — самые обычные, то есть, помещенные в какие-то рамки, в границы. Ограниченные. Но этот человек сумел тщательно исследовать их и принялся трудиться над тем потенциалом, которым располагает.
Собственно, пробежать кружок вокруг квартала может каждый. Можно потом пробежать два круга. Десять. Увеличить дистанцию. Не обязательно победить, важно бежать.
Все взаимосвязано. Работая над мышцами, изменяешься весь — и не только физически. Перемены эти не радикальные, а очень и очень постепенные. «Кухня» забегов абсолютно органически сочетается с писательской «кухней». Невозможно разделить: вот здесь Мураками-спортсмен, а здесь он же, но писатель.
Когда читаешь то, что писатель пишет о себе, о собственном творческом процессе, лучше начинаешь понимать и его сочинения. Дело даже не в том, «что автор хотел сказать» — он что хотел, то и сказал, прямо там, в произведении, — дело в методе. Мне всегда интереснее читать роман, когда я знаю, «как это сделано». В хорошо написанном романе костяк не просвечивает, а образ автора затуманен. Читая, можешь просто ощущать доброжелательность автора, тепло его души. Но в «книге о себе» эти качества раскроются с максимальной полнотой, и ты вдруг с особенной ясностью начнешь понимать, за что любишь Харуки Мураками, — любишь вопреки всем своим интеллектуальным друзьям, которые предпочитают Умберто Эко или Хулио Кортасара.
Теперь это можно сформулировать.
«Для меня главный приоритет — работа, а не общение, — пишет Мураками. — Что касается взаимоотношений с окружающими, то мне гораздо важнее наладить контакт не с каким-то конкретным человеком, но с энным количеством моих читателей. И если я устрою жизнь согласно своим принципам и добьюсь того, что каждая новая вещь будет хоть немного лучше предыдущей, то большинство читателей, разумеется, одобрят такой образ жизни... Я не знаю своих читателей в лицо, поэтому наши взаимоотношения в некотором роде абстрактны, но в моей жизни не было и нет ничего важнее этих невидимых, абстрактных отношений».
Я верю в полную искренность этих слов, потому что и сама могла бы их сказать. Это правда. Это чувствовалось в его текстах — теперь это проговорено очевидным образом.
Книга полна интересных деталек, связанных не только с писательством, но и спортом. Мне известны бегуны, профессионалы и любители, которые рвут ее друг у друга из рук. Ради какой-то методики? Методики, собственно, нет, — им просто хочется поговорить об этом. Потому что в художественной форме об этом, кажется, никто толком и не говорил.
«Я тренируюсь прежде всего для того, чтобы поддерживать хорошую физическую форму, которая позволяет мне продолжать писать». Мураками показывает на собственном примере, насколько цельной может быть личность. Насколько все взаимосвязано. И как многого может добиться человек, если ответственно подойдет к проблеме самосовершенствования. Здесь не нужны сверхусилия — достаточно терпения и труда. А удовольствие придет, и это будет удовольствие не только от результата, но и просто от процесса.
Воспитание данного тебе таланта, пусть и небольшого, — это воспитание всего себя — и духа, и тела, и интеллекта, и воли. «О чем я говорю, когда говорю о беге» — исповедь настоящего писательского и человеческого мужества. Это рассказ о том, как человек, принимая ограниченность своих возможностей, раз за разом преодолевает свою ограниченность и ценой сознательных усилий отодвигает край (или, если угодно, «поднимает потолок»). Хотя бы на несколько метров. Только не останавливаться. Не перейти на шаг. Бежать и бежать. Горизонт — такая замечательная штука: пока ты бежишь, ты никогда не впилишься в него лбом.
Зомби в СССР. Контрольный выстрел в голову М.: Яуза. Эксмо, 2010
Серия, в которой вышел этот сборник, называется «Военно-историческая фантастика» — однако к военной истории антология «Зомби в СССР» никакого отношения не имеет. Рассказы, собранные под этой обложкой — типичный зомби-треш с мыльным привкусом «совка». Именно так, с уничижительными коннотациями. Проколы начинаются с предисловия, в котором то ли составитель (Сергей Чекмаев), то ли «главный идеолог» проекта (Юрий Бурносов) допускает небольшую, но досадную стратегическую ошибку, сравнив «Зомби в СССР» со сборником «The Living Dead», составленным знаменитым британским редактором Джоном Джозефом Адамсом. «Кто-то скажет, что там, мол, есть Симмонс, Суэнвик, Эллисон и Гейман? Что ж, а у нас есть Бачило, Каганов, Волков и Кликин». Сравнение, увы, явно не в нашу пользу, жидковаты «собственные невтоны» на фоне зарубежных коллег — особенно Сергей Волков, которого автор предисловия невольно сопоставил аж с самим Харланом Эллисоном. Рассказы Леонида Каганова («Заклятие духов тела») и Александра Бачило («Неглиневское кладбище») явно притянуты к магистральной теме сборника за уши. В первом из них речь на самом деле идет о пресловутом «психотронном оружии», а во втором — об упырях-кровососах, иначе именуемых вампирами. «Мертвые пашни» Михаила Кликина привлекают атмосферностью и нестандартностью антуража: вместо урбанистических пейзажей — мокнущие под дождем колхозные поля, вместо перепуганных клерков — советские студенты, приехавшие в деревню «на картошку», вместо помповиков и АКМов — нунчаки из черенка лопаты, старая берданка и вилы... Этот текст можно было бы назвать главной удачей сборника, кабы ту же фишку не обыграл много лет назад в своем цикле «Черная земля» воронежский врач и писатель Василий Щепетнёв — причем с куда более глубоким знанием фактуры. Сходство, как видите, даже на уровне названий.
Что еще? Из общего контекста сборника отчасти выбивается «Дорога через Ахерон» Татьяны Томах — изящная притча, в которой автор отчаянно романтизирует белое казачество времен Гражданской. Но все остальное — это ужас-ужас, кошмар-кошмар. Такое ощущение, что большинство участников антологии параллельно читали советскую производственную прозу 1970-х и смотрели «Ночь живых мертвецов» — и конспектировали то и другое вперемешку. Какие-то заброшенные заводы, железнодорожные составы, застрявшие на перроне и превратившиеся в ловушку для выживших, какие-то чиновники средней руки, оборачивающиеся живыми мертвецами — в общем, эклектика полная. Причем все это описано суконным языком, с абсолютно серьезной миной на лице — только Юрий Бурносов в рассказе «Летят утки» позволил себе немного поиграть словами. Честно говоря, мне сложно представить благодарного читателя сборника: «я не Кювье, но, судя по этому зубу, граф Дракула Задунайский был человеком весьма странным и неприятным». И уж точно это не поклонник антологий Джона Джозефа Адамса.
Здесь составитель, конечно, может возразить: а чего вы хотели? «Я его слепила из того, что было»: не пишут в России про зомби, пришлось отбирать лучшее из худшего! А вот это, извините, полная ерунда. Ведь есть же «Черная земля» Щепетнёва, есть «Лихорадка» супругов Дяченко, «Живой (?) журнал» Яны Дубинянской, «Кто звал меня?..» Александра Щеголева... Можно и еще с полдюжины текстов наковырять, если как следует покопаться в жирной могильной земле. Не чета этим унылым пионерлагерным страшилкам. Правда, далеко не во всех фигурирует СССР... Но даже с учетом общего плачевного уровня серии «Военно-историческая фантастика» трудно поверить, что издатели сознательно пожертвовали качеством ради эффектного названия.
И да, кстати: ни в одном из рассказов сборника ни Иосиф Виссарионович Сталин (Джугашвили), ни Лев Давидович Троцкий (Бронштейн) не появляются. Так что жуткий коллаж на обложке — целиком и полностью плод нездоровой фантазии художника И.Варавина. Ну, собственно, кто бы сомневался...
Люк Босси. Манхэттен по Фрейду М.: Рипол-классик, 2010
Интеллектуализация развлекательной литературы — это уже тренд. Закручивая детективную интригу, отдельные авторы теперь не ограничивается фабульными поворотами, не предлагают в своем литературном «меню» одну лишь морковку, которую держат перед носом читателя. Вопрос: «Кто убил?», конечно, остается, но по ходу дела автор еще и просвещает читателя, погружает его в историю, в общем, привносит в произведение элементы высокой литературы.
Именно к этому типу словесности относится роман Люка Босси «Манхэттен по Фрейду». Здесь центральными персонажами являются великие столпы психоанализа и аналитической психологии Зигмунд Фрейд и Карл Юнг. Как известно, в начале двадцатого столетия, а если точнее, то в 1909 году уже знаменитый в Европе Зигмунд Фрейд в сопровождении младшего друга (а также соперника) Карла Юнга отправился завоевывать Америку. Отец психоанализа должен был читать лекции в Массачусетсе, в университете Кларка, а до этого вместе со своим младшим товарищем они неделю провели в Нью-Йорке. И какую неделю!
Фрейд и Юнг оказываются втянутыми в таинственную уголовную историю, связанную с убийством Августа Корда, идеолога нового урбанизма, главного застройщика Манхэттена. У его дочери Грейс, которую подозревают в убийстве отца, обнаруживаются странные провалы памяти, и Фрейда просят с этим разобраться. А разобраться-то непросто! Тем более что находятся и другие трупы (один из которых находит лично Фрейд), дело сильно запутывается, так что даже гений психоанализа поначалу попадает впросак.
Была ли эта история на самом деле? Конечно, ее не было. Перед тем как отправиться в городок Вустер, где расположен университет Кларка, Фрейд, Юнг и Шандор Ференци (третий участник «американской экспедиции») действительно неделю провели в Нью-Йорке. Побывали в еврейском квартале и Чайнатауне, музее изящных искусств Метрополитен и музее естественной истории, сходили в кино, посетили лечебницу для душевнобольных, полдня провели на острове развлечений Кони-Айленд. И все, никаких тебе детективных историй и расследований, обычное ознакомление с жизнью заокеанского мегаполиса.
Однако реальность это одно, а словесность — другое. В словесности седобородого доктора Фрейда можно заставить лазить по недостроенным небоскребам, ловить коварного убийцу, расследовать странную символику, сопровождающую преступления, а в финале едва не сделаться жертвой маньяка. В действительности самым «страшным» правонарушением реального Фрейда был проход с неизменной сигарой на территорию университета Кларка, где курить запрещалось. Если же верить Люку Босси, то Фрейд за свои «приключения» мог сам сесть на электрический стул или, как минимум, заработать лет тридцать тюремного заключения.
Впрочем, что мы все время цепляемся за эту несчастную реальность?! Нам предлагают развлекательную литературу, чего автор не скрывает, а посему будем его судить по законам, им самим над собою поставленным. Надо признать, законам жанра роман соответствует: повествование захватывающее, динамичное, с неожиданными поворотами и отвлекающими маневрами, как это и положено в качественном детективе. Больше об этом сказать нечего — не раскрывать же имени убийцы, это было бы нечестно по отношению к читателю.
Честным был бы другой вопрос: справился ли автор с материалом, взятым в разработку? Не принизил ли тех, кого поставил в центр повествования? Все-таки превращать в персонажей личностей такого масштаба, как Фрейд — немалое нахальство, а также изрядный риск. Но Люк Босси, на наш взгляд, сумел удержаться на должной высоте, не сделав образы Фрейда и Юнга примитивными (а значит, пошлыми) и в то же время не увязнув в болоте академизма. По ходу повествования читатель знакомится с теорией психоанализа, каковая преподносится не дежурно, а вполне мотивированно, то есть, интеллектуальные вкрапления обусловлены логикой повествования. В частности, там описана хрестоматийная ситуация, связанная с одним из снов Юнга и ставшая началом его разрыва с Фрейдом. То есть, как говорилось выше, роман выполняет не только развлекательную, но и просветительскую функцию.
Что же касается реального путешествия Фрейда по Америке, то лучше читать об этом книги других авторов. Например, «Рэгтайм» Доктороу, где сказано: «Горстка профессиональных психиатров понимала его значение, но для большинства публики он был немец-перец-колбаса, эдакий умник, проповедующий свободную любовь и пользующийся научными словами специально для того, чтобы говорить “пошлости”. По крайней мере, десятилетие должно было пройти, пока Фрейд не отомстил и не увидел, как его идеи начали разрушать сексуальную жизнь в Америке — навсегда».
А.Роджер Экерч. На исходе дня: История ночи СПб.: Азбука, 2010
Колокольный звон плывет над стенами средневекового города, над зубцами и вычурными башенками, шпилем ратуши, пригородными садами и огородами... Для историка это деталь, точно характеризующая определенную эпоху, для романтика — повод повздыхать по «старым добрым временам», для писателя — яркий, поэтичный образ. Ну а для средневековых путников, которым, собственно, и адресован звон колокола, это сигнал: ноги в руки — и бегом, а то опоздаете к закрытию городских ворот и придется ночевать в чистом поле. Ибо на мир опускается ночь, сгущаются болезнетворные миазмы, наступает пора злых духов, воров, еретиков и развратников.
В большинстве человеческих цивилизаций ночь традиционно ассоциируется со смертью и злом. По крайней мере, именно так обстоит дело в европейских странах, о которых пишет в своем объемистом исследовании «ночной культуры» американский ученый Роджер Экерч. В темное время суток наши возможности восприятия мира сильно ограничены: реальных опасностей мы не видим, зато фантазия работает с утроенной интенсивностью. Куст превращается в черта, клок тумана — в призрака, болотные огни — в злобного фейри, заманивающего в топь неосторожных пилигримов. В это время ночному татю легче уйти от преследователей с награбленным добром, а наемному убийце обойти дремлющих сторожей и выполнить заказ. Из-за специфики суточного ритма человеческого организма в ночные часы растет смертность, а легкие спящего чахоточного больного получают дополнительную нагрузку — что, естественно, тоже не способствует улучшению самочувствия. В общем, в ночи действительно есть чего бояться — помимо ведьм и злых духов.
В Средние века и Новое время светские и церковные власти боролись с подступающей тьмой всеми доступными способами: ограничивали возможность передвижения по городу, выдворяли перед закатом всех чужаков за городскую стену, учреждали ночную стражу, устраивали полуночные молебны и инсценировки Страстей Господних... Простые крестьяне и горожане крепко-накрепко запирали окна и двери, спускали сторожевых псов, вооружались перед сном до зубов, обращались к помощи заклинаний и оберегов. Если верить Роджеру Экерчу, люди доиндустриальной эпохи сильно отличались от наших современников, живущих в мире, где граница между днем и ночью давным-давно стерлась. Даже улицы самого глухого провинциального поселка освещены сегодня куда ярче, чем площади Лондона, Парижа или Рима в XV столетии. С Госпожой Ночью наших предков связывали крепкие и серьезные отношения: их с детства учили безошибочно ориентироваться в полной темноте, находить дорогу при тусклом свете звезд, на слух определять расстояние до скачущего всадника, а главное — не терять самообладание даже в абсолютном мраке. От этих умений, ныне почти утраченных за ненадобностью, часто зависела сама жизнь человека Средневековья. Причем не только простолюдина, но и представителя привилегированного сословия.
В своей «Истории ночи» Роджер Экерч не делает особых открытий — практически все, о чем он пишет, можно при желании почерпнуть и из других источников. Американский профессор решает иную задачу: он блестяще систематизирует факты и обрушивает на читателя целый водопад примеров, показывающих, сколь сильно изменилась европейская «ночная культура» всего за каких-то полтора столетия. Отличная, почти образцовая научно-популярная книга — и чрезвычайно полезный источник для любого литератора, берущегося описывать доиндустриальное общество.
Ольга Лукас. Тринадцатая редакция М.: Рипол классик, 2010
Сначала кажется, что это — милый производственный роман из жизни маленького издательства. Но всё не так просто — где-то на второй странице сюжет делает изящный кульбит — и история предстает перед читателем в ином ракурсе. Издательство никуда не исчезает, просто расширяются рамки повествования.
Оказывается, в издательстве работают люди, исполняющие чужие желания. В этом мне видится подтекст: любое издательство всегда стремится исполнять желания читателя, подсовывает ему именно ту историю, в которой ему хочется очутиться, тот мир, в который он мечтает попасть. Кстати, в мир «Тринадцатой редакции» попасть было бы неплохо. Потому что люди в нём вроде бы такие же, как мы, но относятся к себе подобным добрее (даже закоренелые злодеи), и живут осмысленнее, чем большинство наших сограждан.
Да, в этой истории, по закону жанра, обязательно должны быть злодеи. Раз есть те, кто бескорыстно исполняют желания — в книге они называются мунги, — значит, должны появиться и те, кто исполняет желания ради корысти. И действительно. Корыстные злодеи, именуемые шемоборами, тоже исполняют желания, но только после того, как клиент подпишет с ними договор определённого свойства. На продажу души, ни больше, ни меньше.
И тут мне очень бы хотелось от пересказа содержания, которое всё равно в паре страниц не уложишь, перейти к размышлениям на тему книги. Казалось бы — идея не блещет новизной, если судить по пересказу (О, это опасный человек — пересказчик, он может здорово подпортить впечатление о нечитанном ещё тексте!) Однако, от всей этой истории про Тринадцатую редакцию — про мунгов, исполняющих желания с помощью подручных средств (никаких волшебных палочек, никаких чудесных помощников и хитроумных заклинаний), про шемоборов, этих обаятельных злодеев-индивидуалистов, умных, ироничных, самодостаточных, — остаётся очень свежее, лёгкое ощущение. Кажется — ну вот я, старый циник, я всё знаю про этот мир, чудес в нём не бывает — но вдруг, вдруг бывает? Вдруг однажды, совершенно случайно, встретится мне на пути какой-нибудь застенчивый молодой человек по имени Шурик и заведёт со мной ничего не значащий разговор о пустяках. И постепенно я расскажу ему что-то, о чём боюсь признаться даже себе. Потому что — ну, не исполнится это, чего уж душу себе бередить. И внезапно вдруг окажется, что моё желание вполне исполнимо, для этого только и нужно — посмотреть на него со стороны, глазами Шурика, или кого-нибудь из его коллег по Тринадцатой редакции. А можно и не ждать этой загадочной встречи, а взять и посмотреть на себя — глазами одного из персонажей книги. Спросить совета у мудрого Даниила Юрьевича. Или у опасных старушек Гусевых. Или у корпоративного педанта Константина Петровича. А может быть — у заносчивого вундеркинда Дениса. Ну, в крайнем случае — у Анны-Лизы, женщины с повадками берсерка, временно лишенного любимых мухоморов. Вот только от последней придётся удирать какими-нибудь огородами, чтобы не задавила обаянием и не принудила подписать договор на продажу души.
В этой истории масса забавных диалогов и вполне интересных размышлений. Это одна из тех книг, которые ставишь на полку, чтобы потом, холодными зимними или дождливыми осенними, а может быть душными летними или пустыми весенними вечерами перечитывать понравившиеся фрагменты.
Джордж Фридман. Следующие 100 лет М.: ИД «Коммерсант», Эксмо, 2010
В то время, когда взволнованное человечество строит бункеры на случай ядерной войны, заготавливает провиант на несколько лет вперёд в предвестии всемирного потопа, набирает долгосрочные кредиты из расчёта на крах мировой экономики, запасается свечками в ожидании конца света, в общем, готовится к встрече 2012 года, — американский политтехнолог Джордж Фридман составляет прогнозы на сто лет вперёд. Большой оригинал! Будем снисходительны к наивности учёного человека и посмотрим, что нам готовит век грядущий с его точки зрения.
Книга предсказаний обескураживает не хуже классического детектива, когда писатель вопреки ожиданиям читателей, предлагает неожиданную развязку. Правда, Джордж Фридман не намерен прятать «рояль в кустах», а огорошивает с первых страниц. С угрозой мусульманского экстремизма, самой актуальной по нынешним временам, мир справится в ближайшие десять лет. А основными конкурентами Америки станут не Россия и Китай, а Япония, Мексика, Турция и Польша. Вот такая история ждёт нас в будущем. По версии Фридмана. Впрочем, Россия всё же успеет пободаться со Штатами, но только в виде холодной войны. К концу двадцатых годов XXI века Российская Федерация, по мнению автора, должна благополучно развалиться. И тут, когда для нас начинается самое интересное, автор бросает седьмую часть суши на произвол судьбы, то есть не упоминает о ней вовсе. Оно и понятно, ведь Джордж Фридман — американский политолог, и его больше занимает судьба его собственной страны.
Будущее США автор книги видит великолепным. При этом слухи о скорой смерти Соединённых Штатов ему известны, но кажутся сильно преувеличенными. «В США глубоко укоренилось мнение, что недалёк тот день, когда страна потерпит полный крах. <...> Разрушительные войны, неконтролируемый дефицит бюджета, высокие цены на бензин, коррупция с бизнесе и правительстве, стрельба в университетах и бесконечный список других проблем, каждая из которых носит абсолютно реальный характер, — всё это создаёт впечатление, что американская мечта разбита и что пора расцвета США миновала», — подтверждает Джордж Фридман и добавляет, что панические настроения возникают периодически со времён президентства Ричарда Никсона. Автор обосновывает эти страхи юным возрастом американской цивилизации. Он сравнивает её с поведением подростка, наглого и неуверенного, и очень энергичного в то же время. «Американская культура представляет собой адскую смесь торжествующего высокомерия и беспросветной тоски». Несмотря на такое уничижительное определение, Фридман считает, что никаких признаков надвигающейся катастрофы для Штатов пока не наблюдается. «Американцы — это около 4% мирового населения, но производят около 26% всех товаров и услуг» , — пишет он. «Экономика США столь сильна, что превосходит экономическую мощь четырёх ближайших стран вместе взятых, — Японии, Германии, Китая и Соединённого Королевства». И чем дальше, тем влияние Штатов будет только расти.
Какими бы странными ни казались предсказания Фридмана, он их обосновывает. Благо, человек информированный, директор частной разведывательно-аналитической организации STRATFOR . Но убедить ему удаётся далеко не всегда. Хотя за ходом его мысли следить интересно, и фактами он жонглирует красиво.
Другой вопрос — стоит ли читать эту книгу вообще. Не будет ли она исподволь программировать умы российских читателей на поражение? На это Джордж Фридман ответил бы, что историю творят объективные законы, а не частная воля человека. Но разве можно относиться к такому заявлению серьёзно в то время, когда своевольничают даже элементарные частицы, а математические уравнения претендуют на роль произведений искусства.
Что касается 2012 года… Вы разве не слышали, что Светопреставление перенесли на восемнадцать лет позже? Что там у Фридмана приходится на 2030 год? «Становление нового мира». Ну вот!
Морган Рейли, Джоанн Темпест. Умереть не встать, или Карманная книга смерти М.: Книжный клуб 36.6, 2010
Тема смерти в западном обществе — тема достаточно табуированная, не пользующаяся популярностью. Тем интереснее эксперимент, поставленный Рейли и Темпест. «Умереть не встать» - это своеобразный готичненький справочник, в котором довольно подробно, цинично и без купюр (хотя и без смакования деталей) рассказывается, как и отчего можно умереть. Авторы не забыли ни о чем — в книге есть словарик терминов, относящихся к смерти, подробное описание — как определить срок гибели утопленника, последнее меню нескольких казненных в США преступников, описание гроба на колесиках простите с телефоном и кислородным баллоном и многое, много другое.
Как вы уже поняли — в первую очередь книга упоительно смешна. Десакрализация самого страшного из человеческих страхов радует необычайно, тем паче, что чувства юмора авторам не занимать, и картинки в «Умереть не встать» тоже веселенькие. Этакие комиксы с ехидным Цезарем «Хм… промахнулись?», духами для мумии или танцующими скелетиками. В книге есть подробный рассказ, как именно высушить человеческую голову, чтобы она сохранила портретное сходство с дорогим покойником — как правильно вываривать её, как натирать углем и зашивать губы. На другой страничке вы узнаете, как сделать прекрасный бриллиант или графитовый карандаш из умершего родственника. На третьей — как запустить фейерверк из его праха. На четвертой — опять же во всех деталях — как будет гнить и разлагаться наше драгоценное тело и с какой скоростью, в зависимости от того, где оное тело находится и одето оно или раздето. В книге полно забавных рассказов. Например, как некто пробежал по стадиону во время матча любимой команды своей матери, развеивая по полю её прах. Кфак Карл Маркс гнал вон желающих услышать его последнее слово. Сколько получает автор некрологов и столько специалист по уборке мест преступления. Почему Мерилин Монро скорее всего убили, а рэппер Тупак точно умер от того, что за год схлопотал 25 пуль — неудивительно, что последняя порция его доконала. Что такое виртуальные кладбища и почему так модны виртуальные соболезнования. Представитель какой профессии имеет больше шансов умереть на работе. И далее, далее по тексту.
Отдельное спасибо за текст хочется сказать переводчикам — не считая корявого «Атсорсинг» вместо принятого «Аутсорсинг» (отдача услуг на сторону) переведен текст блестяще. В одном месте переводчики даже добавили отсебятины — цитату из «12 стульев», пришедшуюся более чем к месту. Удалось сохранить и донести до читателей ернический, ехидный дух книги — к слову, вполне в традиции средневекового «Данс Макабра» — пляски смерти и сопутствующих шуточек. Можно сказать, что «Умереть не встать» находится в полном соответствии с классической европейской литературой. При этом книга достаточно целомудренна, чтобы её можно (и нужно!) было давать подросткам, впадающим в мерихлюндии. И, как ни кощунственно это звучит, возможно, ей нашлось бы применение и в хосписе — смех помогает справиться с любым страхом. В общем, приятного вам чтения (главное, чтобы не на ночь!).
Михаил Любимов. Англия. Гуляния с Чеширским котом СПб.: Амфора, 2010
Михаил Любимов в свое время работал в разведке. Мы можем оценивать этот факт его биографии, как нам угодно, но не признать за ним истинно профессиональной наблюдательности нельзя. Как и в интересе к Англии и ее жителям — в свое время он даже диссертацию защитил о загадочной английской душе (и использовании ее особенностей в оперативной работе).
Судьба засекреченной диссертации нам неизвестна, а вот любовь к Великобритании никуда не делась. Плодом ее и стала книга «Англия. Гуляния с Чеширским котом». Сборник анекдотов, рассуждений, наблюдений, баек и зарисовок. Об Англии, англичанах и национальном менталитете. Формально книга построена в виде диалогов с Чеширским котом, но по сути роль кота сводится к довольно-таки бессвязной ругани и сомнительным гэгам.
Монолог же автора делится на три части: сначала дается общая информация о Британских островах, об их истории и географии, об англиканской церкви и о Magna carta . Вторая часть — рассказ об общественном устройстве Англии и о национальном характере. В третьей же части автор повествует об исторических личностях, от сэра Уолтера Рэйли до Лоуренса Аравийского.
И вся эта, безусловно ценная и интересная, информация, со всех сторон окружена многочисленными байками, ностальгическими воспоминаниями, анекдотами, лирическими отступлениями, шутками и разнообразными словесными украшательствами. Чтобы узнать хоть что-нибудь по делу, придется продраться через десятки страниц крайне сомнительного юмора и натужного ёрничанья. Лексикон автора богат, но эклектичен, он закручивает немыслимые предложения, обмазывая их эпитетами, аллюзиями и цитатами, повторяет сомнительные слухи… Все это производит впечатление несколько неестественное. Цитаты из английской классики, рассказы о закоулках Лондона, в которых редко бывают обычные туристы, достойная самоирония, множество интересных деталей — это прекрасно. Но все эти достоинства практически сводятся на нет полупечатной бранью, шовинизмом, стилистическими излишествами и явными передергиваниями фактов. Зачем вот писать, что Льюис Кэрролл был растлителем девочек? Для красного словца исключительно. Ну и, конечно же, мы не узнаем ни одной государственной тайны, не прочитаем ни одного рискованного слова о политике — говоря обо всем, автор умудряется ни сказать ни о чем.
Кроме того, в книге, претендующей на исследовательский характер, нужен был бы какой-то справочный аппарат. Даты, имена, факты, цитаты — и ни одной сноски, ни одного примечания. Хотя нет, сноски есть. Вот, например, к фразе «Все смешалось в доме Облонских» имеется прекрасное примечание: «А мне больше нравится “Все обломалось в доме Смешальских”». И вот так вся книга. Пригодно к употреблению порциями страниц по двадцать, потом начинает тошнить.
Книга Михаила Любимова носит подзаголовок «Мемуар-эссе». И представляет собой эссе в чистом виде — литературный жанр, характеризующийся «свободной композицией, выражением личного отношения автора к конкретному вопросу, установкой на интимную откровенность и разговорную интонацию». Ну а недоброжелатели называют подобные литературные экзерсисы «словоблудием». Каковым и является «мемуар» «Гуляния с Чеширским котом».
Олег Юрьевич Тиньков, если кто не знает, в свои сорок два года из самых известных, экстравагантных и – да – эпатажных отечественных бизнесменов. Приехав в конце восьмидесятых в Ленинград и поступив в Горный институт, он довольно быстро занялся коммерцией, как это тогда понимали: покупал подешевле в одном месте, продавал подороже в другом. Потом последовали магазины «Техношок», пельмени «Дарья», пиво и рестораны имени себя. В 2005 году он умудрился продать свою пивоварню транснациональной компании за двести пятьдесят миллионов долларов – и первым делом публично, через прессу, поблагодарил кредиторов: строился и развивался Тиньков главным образом на заёмные деньги, так что если бы заводик он свой не продал – ещё неизвестно, как бы оно тут всё в кризис обернулось. С 2006 года развивает банк «Тинькофф Кредитные Системы».
«Деньги любят тишину» – это не про Тинькова. Каждый свой шаг он сопровождает многодецибельным информационным шумом. Если считать пиаром (а не считать нельзя по определению) и его книгу – толстенную, большого формата, то перед нами уже пиар пиара: впереди книги несётся масштабная медиа-компания.
Сама книга написана в жанре «где я был и что я видел»: о кемеровском детстве (Тиньков сам из Ленинска-Кузнецка), о семье, о сексуальных победах, о своих успехах профессионального спортсмена-велосипедиста, о том, как сколотил первый и последующие миллионы, о знакомствах с Абрамовичем, Пугачёвой, Собчаком, Ричардом Брэнсоном и т. д. Книга стоит в магазинах под семьсот рублей, продано уже 20 000 экземпляров, и несколько тысяч электронных копий – чем Тиньков, судя по всему, гордится особо: дескать, иду в ногу со временем. Данные по продажам, озвученные самим автором, судя по всему, правда. Интернет пестрит отзывами – по большей части такими, например: « Да, это было круто! Прочитал книгу Олега Тинькова… Я открыл первую страничку и… уже не мог остановиться».
Едва ли это резвятся специально обученные друзья и знакомые Кролика. На встречах с читателями, которые теперь идут сплошною чередой, залы битком, а публика с места выкрикивает что-то вроде: «Олег, спасибо вам! Благодаря вашему примеру я ушел из найма, и теперь у меня собственное дело, я свободен и счастлив».
При этом подобные отзывы, судя по всему, продуцируют люди, которые книг вообще не читают, в принципе, и сравнивать им не с чем. Потому что сделана книга как раз скверно чрезвычайно: многословие, пустословие, автор не различает глаголы «надеть» и «одеть», а редакторам все равно.
Впечатляющие по фактуре картины, допустим, юности нашего героя: шахтерский барак, удобства на улице, черный от угольной пыли снег, гибель на его глазах девочки, в которую влюблён; потом – фантастические подробности головокружительных сделок – всё это тонет в никому не нужных, бессмысленных подробностях. «19 августа путчисты блокировали Горбачёва на даче в Форосе и объявили о создании ГКЧП (Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР). В комитет вошли вице-президент Геннадий Янаев, премьер-министр Валентин Павлов, председатель КГБ Владимир Крючков...» Спасибо, Олег Юрьевич, теперь буду знать. Не говоря уже о пунктуационной ошибке на обложке и в титуле.
Вот что, человеку, поднявшему сотни миллионов долларов, не найти несколько тысяч на квалифицированную редактуру?
Тиньков и не скрывает того, что писать ему помогали: «Я долго отказывался, говорил, рано еще. Но знакомые наседали, говорят, давай, самое время. – Да я и пишу-то с ошибками. – Да мы поправим всё». Поправили не всё. И никто не подсказал, что какие-то вещи – не для книги, в итоге рассказчик у нас оказался, как бы это помягче сказать, простодушный, зато мстительный, злопамятный, по-мальчишески обидчивый. Злорадно сообщает о том, как банки, когда-то отказавшие ему в кредитах, в кризис «задефолтили», швыряет какие-то злые слова вслед тем, кто не захотел у него работать и ушёл из его корпорации…
Вот он пишет, как трудясь студентом в овощной палатке, обвешивал покупателей («Ещё одна изнанка социалистической системы»). А вот рассказывает, как – уже после того, как Советская власть сгинула – загнал через откат по бешеной цене три тысячи никому не нужных калькуляторов на камвольно-суконый комбинат в родном Ленинске-Кузнецке («подобные закупки сыграли не последнюю роль в том, что комбинат потом разорился»). В этом что, тоже социалистическая система виновата? «Чем хвалится безумец! Кто требовал признанья твоего?»
Надо сказать, что в своих выступлениях перед публикой Тиньков выглядит получше, чем в книге. Меньше сводит счеты, и мысли заветные удаётся чётче формулировать, и ненужные подробности в виде экскурсов в историю с ГКЧП опускает.
Вот, например, что я не так давно услышал на одной из таких встреч:
«Любовь к свободе у меня от отца. Он был простой шахтёр, но по-настоящему либеральный человек».
«Благотворительностью я не занимаюсь. Я пропагандирую предпринимательство в нашей стране, и трачу на это свое личное время – деньги тоже, кстати. Это и есть моя социальная ответственность. Предпринимательство, как и красота, спасёт мир. Эти люди создают что-то. Они делают нашу жизнь лучше. Они предоставляют людям новые товары и услуги. Не без прибыли для себя, конечно, ну так что ж в том плохого? И что – у нас вручают ордена предпринимателям, бизнесменам? Нет, у нас по телевизору показывают, как ордена какому-нибудь Баскову вручают, и вообще педерастию пропагандируют».
То есть, по Тинькову, нет у нас ни рейдеров, ни строителей «пирамид», ни собственников, отжигающих на Гавайях, пока работники сидят без зарплат, а есть только подвижники и герои капиталистического труда, которых затирают и не пущают:
«У меня есть своя телепередача в интернете, я приглашаю успешных бизнесменов, и они рассказывают мне – и вам – о секретах своего бизнеса. На центральные телеканалы нас не зовут. Главные на ТВ – Эрнст, Добродеев и Кулистиков – сами роют себе яму, не давая площадки тем людям, которые сделали себя сами».
«Детям своим состояние оставлять не планирую. Хотя, конечно, дочке квартиру свою питерскую с видом на Эрмитаж подарю. Мое убеждение, что дети мои должны всего добиться сами, а я готов им помочь в этом, оплатить нормальное образование, например. У нас же в стране нет нормального бизнес-образования. Какой ФИНЭК, какая Высшая школа экономики – посмотрите, каков средний возраст тамошних преподавателей и сами всё поймете про них. Бизнес-образование – только за границей».
В книге эти внятные четкие, хоть и спорные, разумеется, послания размазаны на четыреста страниц и разбавлены пафосом. Тиньков признался, что каждый день читает – не менее двух часов. Несмотря на это, писание текстов всё же не его чашка чая. Не то чтобы я давал советы его пиарщикам, но, может быть, стоило бы просто записывать его сентенции на всяких публичных и закрытых мероприятиях на диктофон, а потом расшифровать и издать – допустим, под названием «Так говорил Тиньков». Право, пользы было бы больше, а деньги те же…
Как известно, в кулинарии очень важны специи. Они бывают примитивными (поваренная соль), экзотическими (например, кисло-сладкие соусы) и экстремальными (лук, острый перец, чеснок). Говорят, и невкусная овсянка, сваренная на воде, идёт на «ура» вместе с чесноком...
Плохая литература порой напоминает кулинарию. Здесь тоже с помощью приправ можно пресное повествование превратить во вполне сносное блюдо. Вот и Олег Дивов не пожалел для своего «Храбра» приправ, особенно экстремальных.
По жанру книга ближе к славянскому фэнтези. Описывает она времена крещения Киевской Руси и опирается на былинные сказания, трактованные довольно вольно. Так, например, Соловей-разбойник предстаёт перед нами в образе неандертальца, от которого главный герой Илья Урманин (Муромец по-нашему) ушёл недалеко по развитию (потому он и один из главных храбров). Чтобы это варево пришлось невзыскательному читателю по вкусу, Олег Дивов использует в качестве приправ низкопробные шутки.
«– Где Дрочило?
– Ушёл дрочить, – сказал Добрыня».
Этот диалог в нескольких вариациях повторяется несколько раз перед тем, как наконец-то объяснить читателю, что Дрочило дрочил проволоку. В приложении Дивов сокрушается: «Нежно любимый автором персонаж Дрочило, который в Киеве дрочит проволоку на кольчуги, как вы уже догадались, нечто вроде Яна Усмошвеца или Никиты Кожемяки. В значительной степени из-за этого Дрочилы сорвалась журнальная публикация короткой версии «Храбра» – редакцию смутило имя. Хотя имя взято из летописи, и профессия совершенно реальная». Удивительно, что автору не очевидно: смущает в повести не само имя, а то, с какими целями оно использовалось.
Превратное понимание имён персонажей – не единственный случай в книге. В том же приложении Дивов пишет: «...трансформации подвёргся и облик дружинника Алёши Поповича. В светской и «демократической» среде его сословное прозвание «Попович» стало для Алёши роковым. Былой героический образ снизился до комического». Мне пришлось перечитать эту фразу несколько раз, чтобы понять, о чём именно говорит Олег Дивов. Он никак не обосновывает свои предположения, и этот вывод больше похож на выходку нерадивого школьника, переставляющего ударения в фамилиях одноклассников ради забавы.
Помимо сомнительных шуток в качестве приправ Дивов использует и насилие, стараясь вписать в повесть кровавые сцены как бы ненарочито, чтобы они выглядели праздно, обыденно. Добавляя к повествованию что-то вроде «чужих жён сильничать». Или, например, так: «Появился Лука, слегка забрызганный красным». Не правда ли, весьма естественно? И таких примеров в книге, к сожалению, множество...
А напоследок, пока «аромат» специй еще не выветрился, Дивов подсовывает читателю все продукты, которые не пригодились для приготовления исторической похлёбки (должен же он их куда-то девать, не оставлять же это всё в памяти!). В приложении к роману автор рассказывает, почему написал всё то, что написал; почему он написал так, а не иначе. Приложения призваны возбудить интерес к истории Киевской Руси, а на самом деле слегка охлаждают читательский пыл, потому что становится понятно – перед читателем был всего лишь литературный опыт...
Эта книга – тот самый случай, когда начинаешь жалеть, что цензура отменена. При интенсивной редактуре получилось бы весьма славное развлекательное произведение. Без ненужных приправ. Потому что литература – это всё-таки не кулинария.
Эта небольшая черная книжка с фотографией индийской девочки на обложке вышла в серии «Документ». Иначе говоря, она представляет собой произведение не столько художественное, сколько человеческое: невымышленная история одной молодой женщины.
Понятно, что от такой книги не стоит требовать захватывающего, тщательно структурированного сюжета. Это полудневник-полуисповедь. От произведения подобного жанра следует, вероятно, ожидать искренности и ярких, насыщенных образов: встречи с людьми, встреча со страной, какие-то личные впечатления и переживания... В конце концов, судьба героини очень необычна: это индийская девочка-сирота, подкидыш, которую взяли на воспитание монахини из миссии и которую в возрасте семи лет удочерила супружеская пара из Барселоны. Прожив с приемными родителями двадцать счастливых лет, Аша решает вернуться на землю предков и попробовать прикоснуться к своим истокам. Возможно, если повезет, — найти своих биологических родителей и узнать, почему они ее бросили.
Она устраивается на работу в благотворительную организацию, которая присылает в Индию волонтеров из Европы — трудиться педагогами, врачами, учить детей и помогать женщинам, подвергающимся жестокому обращению. И...
И — всё.
Ни ярких образов, ни интересных встреч, ни выразительных картинок. Сплошное скучное голословие, по степени содержательности (информативности и образности) сопоставимое с передовицами газеты «Правда».
Вот нашей героине встречается отец Жорди Рибас — «выдающаяся личность». Как он выглядит? Какова его манера говорить? Какие эпизоды произошли во время памятной героине беседы? Да и вообще — что он, собственно, сказал, этот выдающийся отец?
«С большой симпатией и постоянно опираясь на собственный опыт, отец Жорди рассказывает нам об Индии... о народе, полном стремлений, ищущем возможности воплотить свои замыслы, о его жизнелюбивом характере. Он делится с нами своими размышлениями: что из того, что мы видим вокруг, действительно имеет значение; каким образом, несмотря на царящую здесь нищету, мы обогатимся знанием глубинной сущности людей; как, познакомившись с ними, мы узнаем цену каждой составляющей их жизни... Он постоянно говорит о необходимости смотреть на все широко открытыми глазами — чтобы уловить внешнее, а за ним разглядеть и внутреннее».
Все. Больше ничего Аша нам не поведает. Но ведь это, извините, набор пустых слов! О каком народе нельзя сказать, что он «ищет возможность воплотить свои замыслы»? Что особенного в индийском народе, в чем его специфика? Каков личный опыт отца Жорди — примеры, сестра, примеры!.. Но — ни звука конкретики. Далее, прелестный совет «смотреть на все широко открытыми глазами». Такой совет мог дать Аше кто угодно — и удивительно, что она не дала этот совет себе сама!
Возможно, отец Жорди — персона выдающаяся, и важно не то, что он сказал, а как он это говорил. Но вот именно драгоценное «как» в тексте отсутствует.
Ладно, думает читатель, может быть, потом, когда Аша раскроет свои прекрасные черные глаза пошире, она что-нибудь ими увидит. Но если она что-то и видит, то ничего нам путного не рассказывает. Все те же голословные перечисления того, что читатель знает и так: в священной реке женщины стирают одежды, туда же опускают пепел умерших, туда же сходят для ритуального омовения... Тощие дети с ручками-палочками... Уличные торговцы, уличные делатели лепешек... Напоминают эти картинки тусклые фотки плохой «мыльницей».
Благотворительная деятельность Аши в Индии описана не лучше. «С полными руками», называется глава. «Помощь этим людям становится эффективной после глубокого знакомства с культурой, традициями, духовностью, которая ими движет. Сначала надо научиться прислушиваться, и тогда наступит момент, Когда можно внести какой-то вклад».
И — опять все. С чем героиня ознакомилась-то? С тем, что у проституток часто бывает СПИД, Ганеша — бог с головой слона, а центральная улица Бомбея называется так-то? Очень негусто...
Чем дальше я читаю, тем меньше верится, что книга «Разлученная» написана человеком, которого вырастили католические монахини и который потом жил в католической стране. Интонации повествования, особенно когда речь идет о благотворительности, — это типичные интонации американской протестантской благотворительной организации, вроде Армии Спасения. Именно так они и рассказывают о своей работе в публикациях: один-два факта, много слов о приятии ближнего таким, каков он есть, о необходимости «дать почувствовать поддержку» и проч., но практически ничего конкретного: как это происходит в реальности, какие отношения складываются с людьми...
Аша вообще очень либеральна в вопросах религии.Воспитанница монахинь могла или оставаться католичкой, или отвергать католицизм, но она никогда бы не выдала следующий пассаж:
«Я понимаю религию в более широком смысле, более духовном и искреннем, чем того требует догма. Я думаю об отце семейства, приютившего нас в Бомбее. Нареш никогда не ходит в храм, он возносит свои молитвы на кухне. Бог повсюду, поэтому, глядя на небо или думая о чем-то хорошем, можно почувствовать его постоянное присутствие».
Дело в том, что католик всегда точно знает, во что он верит, а бывший католик всегда точно знает, во что он больше не верит. Заявить, что «догма» «не требует» «духовности и искренности», может только человек, который никогда не находился внутри «догмы». Обнаружение Бога на кухне, в звездном небе или в мыслях «о чем-то хорошем» — типично для человека, никогда не бывшего религиозным.
В этом определении я прошу не усматривать ничего инквизиторского; я просто подчеркиваю неискренний, фальшивый характер книги «Разлученная». Возможно, этот «документ» действительно основан на чьей-то реальной истории, очень простой и незатейливой: индийская девочка, удочеренная бездетной парой из Барселоны. Но рассказать историю так, чтобы она кого-то вдохновила, кого-то потрясла, для кого-то стала «личным опытом переживания», автору не удалось. Кто бы ни записывал рассказ Аши Миро (если таковая вообще имелась в реальности), он сделал это на свой лад — и сделал очень неуклюже. «Мне бы хотелось, — пишет в заключении первой части «Аша Миро», — чтобы эта книга сослужила службу тем, кто оказался в ситуации, схожей с той, через которую прошли мои родители и я... Я делюсь собственным опытом, но мой главный совет заключается в том, чтобы они отбросили все свои страхи, потому что в деле любви... все будет хорошо».
Послушать «Ашу Миро» — так десятка дружеских объятий (в которые то и дело заключали приемную дочь приемные родители) вполне достаточно для того, чтобы преодолеть все барьеры: расовые, языковые, культурные, психологические. Только любите, мол, — и все будет хорошо. На практике, насколько мы знаем, все далеко не так просто. А «дележка опытом» «Аши Миро» напрочь лишена конкретных рекомендаций и конкретных примеров, это пенье либерального соловушки о «приятии людей такими, какие они есть».
Ни как человеческий, ни как художественный документ «Разлученная» никуда не годится. В сокращенном виде и с цветными картинками она еще могла бы худо-бедно смотреться в журнале «Ридерз Дайджест».
Мартин Пауэр. Queen. Полный путеводитель по песням и альбомам СПб.:Амфора, 2010.
Последняя по времени книга из «Дискографии» — серии, уже включившей в себя полтора десятка отличных изданий. Среди них и подобные путеводители (по Pink Floyd, Beatles), и документальные повести, и биографии музыкантов и групп, близких сердцу каждого любителя рок-музыки. На этот раз книга написана британским рок-обозревателем и биографом Мартином Пауэром.
Все альбомы группы, начиная с «Queen» 1973 года и заканчивая позднейшими сборниками, антологиями, трибьют-альбомами, расположены и прокомментированы в порядке появления. Книга содержит подробнейшие сведения об обстоятельствах создания и записи, всех песен Queen. Каждый альбом — отдельная глава книги и каждая песня — отдельная занимательная история.
Забавно, например, узнать, что пущенные вспять звуковые эффекты, как в песне «Ogre battle» из «Queen II» делались в то время очень просто: звук записывался на бобину, которая потом просто переворачивалась другой стороной. «Запиши-ка мне эту партию, а я вернусь домой и разучу ее задом наперед». Есть в этом ностальгическая прелесть. Особенно для поколений, едва помнящих, что вообще такое бобинник. Что ни говори, а возможности новейших способов звукозаписи иногда кажутся просто способом сделать все то же самое более сложным путем. Вернемся к книге. Это не сухой каталог, а именно путеводитель. А путеводителю не обязательно обходиться без оценочных высказываний. Составитель вправе сказать: «В первую очередь, я на вашем месте отправился бы сюда. А сюда — можете, если очень хочется, но смотреть там особенно нечего. Разве что для общего развития».
Но все равно, если глава о песне, (например «Dreamer’s ball» из «Jazz» 1978 г.) начинается со слов: «Очередной необязательный номер, на сей раз сочиненный Брайаном Мэем», — все равно читать дальше будет интересно, потому что в данном случае понимание обстоятельств возникновения даже проходных и необязательных песен может кое-что объяснить в появлении шедевров. Да и просто — живо написано. Автор знает, о чем и о ком говорит.
Важная часть путеводителя — видеоряд. Обложки всех альбомов группы на черном фоне снаружи и не самые растиражированные фотографии внутри. Издание выполнено в простой и сдержанной манере, что нравится само по себе. Мартин Пауэр придерживается, по-моему, совершенно справедливого мнения: со смертью Меркьюри история Queen завершилась, поэтому, альбомам, вышедшим после «Innuendo», он посвящает совсем немного места, в сравнении с основной, «исторической» частью. «Сольные альбомы, бутлеги и мюзиклы остались за рамками моего интереса», сказано в предисловии.
Отдельный и подробный комментарий уделен концертным альбомам («Queen live killers»(1979), «Live magic»(1986), «Live at Wembley’86», «Queen on fire — live at the bowl»(2004), «Queen & Paul Rogers — Return of the champions»(2005)). «Для тех, кто пожелает освежить свои воспоминания об увиденном когда-то на концерте Queen, или, возможно, для тех, кому не повезло увидеть группу на сцене до смерти Фредди Меркьюри».
Не обойдены вниманием и редкие архивные записи, собранные в альбоме Queen at BBC (1989). «Чистое удовольствие для изголодавшегося слуха».
В общем, для тех, кто и так знает и любит Queen — книга станет неплохим гидом по собственной коллекции, а для тех, кто не знает, но интересуется — указанием, что искать. Кроме того, если соберетесь что-нибудь написать о Queen — а вдруг? — заглянуть сюда тоже будет небесполезно. Тем более, что в книге содержится перечень англоязычных изданий и различных источников, где можно почерпнуть дополнительную информацию.
Помните маленького мальчика из повести Стивена Кинга «The Mist»? Того, что оказался заперт вместе с отцом в провинциальном супермаркете, когда на мир опустился туман, а из тумана вышли чудовища? Так вот, главным прототипом этого героя стал Джо Хилл, сын Стивена Кинга и автор романа «Рога». Туман рассеялся, мальчик повзрослел, но чудовища, как выяснилось, никуда не делись — а тут и нелегкая писательская наследственность дала о себе знать...
Игнациус Мартин Перриш, главный герой третьей книги Хилла, наивно полагал, что худший день в его жизни наступил тогда, когда ему сообщили об изнасиловании и убийстве любимой девушки, а его самого бросили в камеру как главного подозреваемого. Свою ошибку он осознал год спустя, проснувшись однажды утром с чудовищного бодуна — и с рогами на голове. Ну, и с некоторыми сверхспособностями, которые кого угодно доведут до сумасшедшего дома. Во-первых, теперь Иг может узнать всю грязную подноготную о любом человеке, едва прикоснувшись к нему. Во-вторых, один взгляд на рога заставляет окружающих делиться с ним самыми сокровенными, темными, постыдными желаниями. И, наконец, он может подтолкнуть человека к поступкам, которые тот в здравом уме и твердом рассудке не совершил бы и под страхом смерти. Такой вот аццкий сотона: «Зовите меня Хеллбой!».
Разумеется, в первую очередь свежеобретенные умения оборачиваются против самого Игнациуса. Сперва он узнает, что его новая подружка накануне вступила в связь с его лучшим другом. Потом — что пожилой священник, к которому Перриш идет за утешением, спит с одной из прихожанок и с нетерпением ждет, когда же проклятый неудачник совершит наконец самоубийство. И так далее, и тому подобное, чем дальше — тем больше: Иг ненароком проникает в сознание членов своей семьи, но и здесь рогоносца ждут сплошные разочарования. Мать давно тихо ненавидит его, любимая бабушка презирает, отец считает нераскаявшимся преступником... Новое знание выбивает Ига из колеи, однако и это еще не самое страшное. Завершающим аккордом симфонии боли становится открытие, что на самом деле возлюбленную нашего героя прикончил один из самых близких к нему людей.
На этом динамика действия, к сожалению, иссякает. В оставшихся трех частях романа многострадальный Игнациус погружается в воспоминания о детстве и юности, рефлексирует и постепенно сходит с ума. Надо бы обдумать план мести, выяснить, как использовать способности во благо... Но несмотря на модный аксессуар на голове Иг вовсе не дьявол, а обычный человек, мягкий и очень уязвимый — хоть в огне не горит и в воде не тонет. Собственно, это становится понятно уже на первых страницах, но Джо Хилл считает долгом несколько раз подчеркнуть, насколько искренним, доверчивым и невинным был Перриш-младший до того дня, когда не стало его возлюбленной. Получилось, на мой взгляд, чересчур навязчиво.
Или это из-за отсутствия опыта? Джо Хилл отличный, местами даже блестящий рассказчик, хотите удостовериться — откройте его сборник «Призраки двадцатого века» на любой странице. Но на «крупную форму» у него просто не хватает дыхания. Автор «Рогов» по природе своей спринтер, а не марафонец. Та же история, что и со многими другими сочинителями «малой прозы», решившими сменить формат: «Рога» — еще одна новелла, искусственно растянутая до объемов романа. Кроме того, настораживает заигрывание автора с сатанизмом, все эти рассуждения в духе «Люцифер не так уж плох, он единственный, кто снизошел к человеку со всеми его слабостями»... Очень знакомый мотив. Понятно, что самоутешаться парню с роскошными рогами на голове, которого полгорода считает убийцей и насильником, особо нечем, но Джо Хилл как-то уж слишком глубоко входит в образ. Вот батюшка его никогда себе такого не позволял, хотя писал о вещах куда более зловещих и мрачных.
Карл-Йоганн Вальгрен. Кунцельманн & Кунцельманн. М.: РИПОЛ классик, 2010
Карл-Йоган Вальмер не зря дважды повторил в названии своего романа фамилию «Кунцельманн». В романе два главных героя — отец и сын, носящие эту фамилию, Кунцельманн-старший, умирающий в самом начале романа, и его сын, сорокалетний Иоаким, которого называют, как мальчишку, Йокке. Вальмер с первой же страницы раскрывает все их секреты — у сына большие финансовые и личные затруднения, подлинность коллекции картин, собранной отцом, вызывает очень сильные сомнения. Казалось бы, говорить больше не о чем. Однако на протяжении более чем шестисот страниц читатель находится в напряжении, оказываясь свидетелем того, как герои срывают покровы все с новых и новых загадок и тайн.
Фактически действие романа начинается в 1920 году в Берлине. Именно там проходят детство и юность Виктора (Кунцельманна-старшего), пришедшиеся на самое трагическое время в истории Германии, да и вообще Европы. Мальчику-сироте, выросшему в приюте, удалось развить свой дар, стать художником и реставратором. Была у него и еще одна особенность — «его всегда тянуло к мужчинам». Сами по себе эти два качества могли бы стать основой для психологического романа из жизни богемы. Но в условиях нацистской Германии они превращают жизнь Виктора в трагедию. Реставратор становится фальсификатором, он подделывает сперва автографы знаменитостей, а потом продуктовые карточки, документы и деньги. Как художник он никому не нужен. А склонность к мужчинам делает его настоящим преступником в глазах общества. Автор описывает мир гомосексуалистов сдержанно и вполне корректно. Это не подозрительные извращенцы в латексных колготках, а обыкновенные люди, ищущие тепла и любви. Только вот любовь им требуется необычная, не такая, как большинству. Пресловутый 175 параграф Уголовного кодекса Германии поставил гомосексуалистов, «вонючий нарост на чистом теле нации» практически вне закона. Новый виток сюжета — и роман приобретает оттенок политического детектива. Мы знаем от автора, что Виктор Кунцельманн сумел выжить в чудовищном месиве концлагеря и послевоенном хаосе, и все-таки с неослабевающим интересом следим за тем, как ему это удается. Новое место жительство, новое окружение — и прежние проблемы. Дар художника не востребован и сейчас. Подделывать картины признанных мастеров выгоднее, чем писать свои. Любовь к мужчине остается преступной, как и раньше. Общество не принимает Виктора таким, каков он есть, и он вынужден скрываться, лгать, прятаться, при этом постоянно оставаясь на виду. На очередном повороте сюжета у героя появляются дети, Иоаким (младший Кунцельманн) и его сестра. Дети — это то единственное «окончательное, ничем не опровергаемое», что было сделано Виктором, предмет его законной гордости, то, что не надо скрывать и прятать. Все остальное, созданное за долгую жизнь — это фальшивки. Устав плодить тайны, Виктор умирает.
Второго, или, если угодно, главного (ведь к началу романа Виктор уже мертв) героя, Йокке автор создал совершенно не так. Все его проблемы и сложности показаны нам как на ладони. Он истинный сын своего времени, его типичное порождение и одновременно деятельный участник царящей вокруг бесцельной суеты. Ему сорок лет, он не слишком удачливый журналист, он запутался в долгах и кредитах, семейная жизнь давно не заладилась, любимая женщина ушла сначала к другому мужчине, а потом к женщине, и к тому же его с детства тяготит привычка есть сопли. У Йокке хватает своих проблем, и разгадывать отцовские тайны он вовсе не готов. Да что там говорить — он ни о каких тайнах даже не думал! Однако, получив в наследство сомнительную отцовскую коллекцию, он вынужден окунуться в атмосферу старых преступлений и даже совершать новые. Жизнь его, прежде суетливо-размеренная, начинает меняться. Автор проводит Иоахима по злачным местам и шикарным офисам Стокгольма, приводит в провинциальный Фалькенберг и на съемки порнофильма в собственном загородном доме, заставляет испытывать влечение к увиденной по телевизору Юлии Тимошенко и подвергаться шантажу со стороны сербских мафиози. Описания этих событий сильно отдают фарсом. Вальгрен вообще относится к шведской действительности очень скептически. Это видно уже по «Господину Бахману» (1998), и, похоже, за десять лет его позиция не очень изменилась. Жутковато читать о людях, попусту тратящих свое и чужое время на бесцельные споры, дебаты и рассуждения ни о чем. Толпы образованных, занимающих заметные должности людей занимаются перекачиванием денежных масс из одних карманов в другие без всякой пользы для тех, кто не участвует в этом. Все это маскируется под поиски судьбоносных решений, да так хорошо, что участники и сами себе. Но нам автор не дает попасть под обаяние этой мнимой общественной полезности. Если бы эта книга была переведена на русский язык тридцать лет назад, советские критики провозгласили бы ее автора праведным обличителем прогнившей капиталистической действительности. Однако Вальгрен не сочувствует левым (чего стоит образ социалиста Эрланда Рооса!). Он просто недоволен тем, как идут дела в его родной Швеции. Виктор Кунцельманн фальсифицировал свою жизнь и был несчастен. Йокке и его коллеги-собутыльники фальсифицируют не только свои, но и чужие жизни — и вот они уважаемые люди, веселы и счастливы, кроме тех случаев, разумеется, когда чужая фальшивка оказывается правдоподобнее их собственной. Вальгрен, добрый человек, позволил Иоакиму выпутаться из всех скверных историй, в которые тот сам себя впутал. В финале герой сумел выпутаться из финансовых передряг, примирился с законом, обрел успех в избранной профессии и наконец встретил сумевшую оценить его женщину. Остальные действующие лица тоже по мере авторской щедрости получили немного успеха. Правда, пятнадцать страниц хэппи-энда не компенсируют полностью предыдущие тридцать листов жутковатой сумятицы. С другой стороны, конец — делу венец. Автор верит в возможность счастья для своих героев. Что ж, будем в это верить и мы.
Эдвард Радзинский. Железная Маска и граф Сен-Жермен. М.: Эксмо, 2010.
Когда речь заходит о «тайнах истории», удобно сослаться на кого-то таинственного и всезнающего, кто может сказать: «Молчите, я расскажу, как было на самом деле».
Такой рассказ будут слушать с большей жадностью, чем документированное и аргументированное исследование, да и поверят гораздо больше. Подсознательно. Даже если сознание будет вежливо (или невежливо) возражать.
Автор книги «Железная Маска и граф Сен-Жермен» описывает время, которое провел в Париже в компании загадочного собеседника, назвавшего себя «месье Антуан» и осведомленного решительно обо всем, что касается событий французской истории двухсотлетней и более давности. Он то и дело погружал героя в некое подобие транса, позволяя лично присутствовать то во внутренних покоях дворца Ришелье, то в будуаре мадам де Помпадур, то в толпе на Гревской площади в момент одной из множества казней.
«В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалеристской походкой…». Нет, простите, это не из этой книги. Просто иногда разговоры с автора со своим визави напоминают сцену на Патриарших прудах из известного романа Булгакова.
Мефистофелеподобный собеседник автора присутствовал при разговорах, которые велись с глазу на глаз, событиях, совершавшихся без свидетелей, читал письма, сожженные адресатами. И вообще, он сам, конечно же (как прозрачными, но настойчивыми обиняками говорит вся книга), ни кто иной как бессмертный маг и факир граф Сен-Жермен, присевший отдохнуть в Парижском кафе летом 1988 г . Такой удачной встрече и знакомству, конечно же, позавидует любой историк.
На протяжении почти четырехсот страниц автор и месье Антуан занимаются чем-то вроде столоверчения, переносясь из одного времени и места в другое, навещая и Россию, чтобы увидеть Екатерину II , и Англию, чтобы подсмотреть за неэтичными занятиями Джека-Потрошителя и мимоходом раскрыть его тайну.
Но все повествование вращается вокруг тайны Железной Маски. Хотя иногда кажется, что ответвления истории, вдруг возникающие новые лица слабо связаны с этой основной линией. И что можно было бы назвать книгу «Сен-Жермен и все-все-все».
Появляется на страницах книги и вездесущий д'Артаньян. «Всё потому, что люди, подобные месье д'Артаньяну, не исчезают совсем. Их тени прячутся в природе, и работа пишущего о них — спиритический сеанс. Умейте вызывать из небытия их тени, и вы услышите их голоса», — говорит месье Антуан.
Относительное изящество стиля, красноречие автора, эффект присутствия, подробности, не слишком уводящие в дебри событий, но и не слишком расхожие, чтобы сразу отвратить того, кто уже читал нечто подобное. Что еще нужно для доброго исторического детектива, да еще и с налетом мистики? Кому-то это щекочет нервы, кому-то — нет. В конце концов, никто не мешает обратиться к мемуарам, исследованиям, учебникам, если хочется чего-то более серьезного. Здесь же просто иной жанр. Можно сказать, что это очень объемное эссе в духе фантастического реализма, или цикл лекций, изложенный в занимательной форме, с использованием приемов художественного повествования. Или либретто серии телевизионных передач для поклонников стиля Радзинского. По крайней мере, подходит для того, чтобы скоротать пару вечеров. Или, если воображение хорошее, прочтя десяток страниц, перенять метод автора: покрутить блюдечко и самому все увидеть и услышать. Может, оно и лучше будет.
Однако мне показалось, что ценность этой книги в попытке передать читателю «звериную тоску» рассказчика по ушедшим и продолжающим уходить временам, желание присутствовать при событиях, которые никогда не повторятся, воскресить людей, которые никогда не воскреснут.
Сквозь весь эффектный, иногда слишком эффектный антураж и избыточный стиль повествования, дающийся и автору, и читателю легко, сквозит эта тоска по неуловимому времени.
Кассандра Клэр. Город костей М, Рипол-классик, 2010
Кассандра Клэр приобрела определенную известность благодаря своим фанфикам по «Властелину Колец» и эпопее по «Гарри Поттеру». Завсегдатаи интернет-просторов могли посмеяться над рискованно-смешными «Секретными дневниками Братства Кольца» и задуматься над парадоксами «Драко Трилогии». И вот теперь к услугам читателей уже и бумажных книг ее новый опус, первая часть трилогии «Орудия смерти», носящая название «Город костей».
О чем же эта книга? С главной героиней мы знакомимся на первой же странице романа. Ее зовут Клэри, ей пятнадцать лет, и она самая обычная — и девочка, и героиня. Она из вполне благополучной семьи, хотя и неполной (отец давно погиб), ходит в школу, немного конфликтует с мамой, стесняется знакомиться с людьми, хочет стать художницей и очень переживает из-за своей внешности. Одним словом, полный набор комплексов, понятных всем девочкам от двенадцати и до… лет. Девочки же после … лет, уже с комплексами покончившие, тоже с удовольствием вспомнят давно прошедшее время. Тем более что автор не дает нам скучать. Уже со второй страницы мы видим, что в этой милой книге не все так просто. Оказывается, в клубы ходят не только люди, но и те, кто их привык рассматривать как добычу. И, к счастью, другие, которые охотятся на этих охотников. В последнюю минуту своей старой, казавшейся неинтересной жизни, Клэри замечает в руках у одного из посетителей нож и, спеша защитить незнакомого ей человека, оказывается в компании невидимых ни для кого, кроме нее, покрытых рунами и вооруженных кинжалами людей. Впрочем, себя они людьми не считают, а Клэри пренебрежительно называют «примитивной». Однако скоро эти таинственные личности убеждаются, что с Клэри придется считаться и им. События разворачиваются, стремительно набирая скорость, и вот героиня уже вынуждена спасаться от неведомых чудовищ, прятаться в необыкновенных местах и водить дружбу с самыми диковинными людьми?.. существами?.. которых только можно себе представить. Автор не дает нам ни секунды на то, чтобы задуматься или отвлечься. Появляются все новые и новые персонажи, открываются новые и новые тайны. Давно знакомые люди оказываются совершенно не теми, кем казались, известные с детства здания таят в себе нечто невиданное. Нью-Йорк, родной город Клэри, автор описывает лаконично, но живописно. И, наверное, даже коренные нью-йоркцы смогут узнать о Большом Яблоке кое-что новое. Судите сами: летающие кареты, вампирские притоны в заброшенных отелях, оборотни-разносчики пиццы... Это сильно отличается от Нью-Йорка «Адвоката дьявола» и «Охотников за привидениями». А герои! Все они романтичны и по-своему привлекательны: кто — молодостью и красотой, кто жизненным опытом и мудростью, а некоторые и ореолом порока. Автор не жалеет сочных красок для описаний. Глаза светятся как драгоценные камни, предметы украшаются узорами из солнечных дисков и рубинов, жизненная энергия хлещет «будто кровь из открытой раны».
Да, старую жизнь нельзя и сравнивать с новой, донельзя насыщенной неожиданными событиями. Автор щедро использует все традиционные приемы романтико-приключенческой литературы. Здесь есть подмены и обман, предательство, оказывающееся замаскированной помощью, и помощь, оборачивающаяся предательством. Родные неожиданно превращаются в незнакомцев, а чужие люди вдруг оказываются близкими. С детства известные вещи таят в себе секреты, и, открывая их, Клэри находит лишь все новые и новые тайны. Даже имя такое она носит не зря: оказывается, семена Sclarea , шалфея, помогают увидеть волшебный народ. А волшебный народ обеспечит захватывающее разнообразие событий! Одно за другим следуют погони, спасения, превращения, интриги Темного Властелина и необходимость спасать весь мир и отдельно — своих близких… Некоторые сюжетные ходы предсказуемы, а некоторые ошеломляют оригинальной трактовкой. Начинающие читатели будут поражены богатством и филигранностью композиции, читатели же со стажем с удовольствием погрузятся в мир традиционных и безотказных приемов. Но и те, и другие вряд ли смогут остаться равнодушными к судьбе Клэри и других героев, ее родных и друзей. А также и врагов — может быть, кто-то из них на самом деле все-таки друг? Так что будем ждать продолжения приключений Клэри в «Городе костей».
Вы ещё верите в дружбу между мужчиной и женщиной? Тогда роман Дэвида Николса раз и навсегда развеет это опасную иллюзию. Конечно, разные случаются ситуации в личной жизни. Но если люди традиционно ориентированы в сексуальных предпочтениях, если мужчина богат и удачлив, а женщина умна и привлекательна, и к тому же они постоянно ищут встреч друг с другом, то все их рассуждения о дружбе – чистейшей воды самообман. По крайней мере, к такому выводу приходишь, после прочтения романа «Один день».
Название книги соответствует приёму, который избрал автор. Дэвид Николс про
Венко Андоновский. Пуп земли 
Морган Рейли, Джоанн Темпест. Умереть не встать, или Карманная книга смерти 
Михаил Любимов. Англия. Гуляния с Чеширским котом 
Аша Миро. Разлученная 
Мартин Пауэр. Queen. Полный путеводитель по песням и альбомам
Карл-Йоганн Вальгрен. Кунцельманн & Кунцельманн. 
Эдвард Радзинский. Железная Маска и граф Сен-Жермен. 
Дэвид Николс. Один день 