Дмитрий Дёгтев, Дмитрий Зубов. Черная смерть. Правда и мифы о боевом применении штурмовика ИЛ-2. 1941 — 1945 М.: Центрполиграф, 2013
Все, что изобретает человек, тут же обращается против него самого. В 1903 году братья Райт впервые подняли над землей аппарат тяжелее воздуха, а спустя одиннадцать лет начались первые бомбардировки городов Европы. Военная авиация развивалась быстро, выделяя в отдельные группы аэропланы специального назначения: разведчики, бомбардировщики, истребители и — штурмовики.
В Великую Отечественную войну самым известным штурмовым самолетом стал Ил-2. Немцы, как уверяли нас долгое время, называли его «шварце тодт» («черная смерть») и боялись его — смертельно. Два современных исследователя решили проанализировать результаты многих вылетов наших штурмовиков с тем, чтобы разобрать — где же правда, а где же миф. Книга получилась интересная, информативная, но — увы, одни легенды в ней замещаются совершенно другими.
Прежде всего, авторы разбирают тактико-технические данные самолета и приходят к обоснованному выводу, что это было отнюдь не самое совершенное оружие. Пикировать он мог только полого — до 40 градусов, а в таком случае точность поражения цели приближалась к нулю. И бомбы летели, куда им только хотелось, и НУРСы (неуправляемые реактивные снаряды) разбегались в разные стороны, и пушки-пулеметы строчили, куда ни попадя, да и заедало их на втором десятке выстрелов.
Это огрехи случаются из-за конструкторских недоработок. О производственном браке авторы тоже упоминать не стесняются. «При эксплуатации тросы гашетки спуска выскакивали из-за плохой пайки, трос перезарядки соскакивал, а для нажатия гашетки требовались воистину нечеловеческие усилия». Здесь я верю им безоговорочно, поскольку сам двадцать лет работал на производстве в советские времена.
Но больше всего претензий у обоих Дмитриев к организации штурмовых операций. Одну за другой они разбирают попытки наших летчиков уничтожить аэродромы немцев и показывают, что потери атакующих были куда как больше, чем достижения. Вывод делают жесткий: «не хватало промежуточных командных звеньев, которые бы претворяли в жизнь общие задачи, поставленные командованием…» Здесь-то и проявляются результаты «эффективного менеджмента» тогдашнего правительства. Чистка армии обескровила ее, оставила без станового хребта. Об этом, кстати, писал еще Константин Симонов и в прозе, и в публицистике.
Но, к сожалению, часто авторы не могут справиться с эмоциями и начинают сбиваться с проложенного ими же курса. С непонятной мне радостью они перечисляют сбитые Илы. С еще более непостижимым мне пиететом регистрируют они победы нацистских летчиков, их звания и регалии. «По три победы были на счету командира группы хауптмана Вернера Курта Брэндле, только неделю назад награжденного Рыцарским крестом, и лейтенанта Ханса Фусса». Когда читаешь подобные пассажи, то спрашиваешь невольно — господа авторы, а с какой стороны вы смотрите на события? Пусть меня тысячу раз убеждают, что исследователь способен подняться над схваткой, я все равно в это не верю. Абзацы о «славных нацистских асах» были бы уместны, как цитаты, с точным указанием источника. Но в списке литературы (стр. 248-250) нет ни одной ссылки на немецкие монографии.
Да иной раз достаточно внимательно прочитать текст и призвать на помощь здравый смысл. На странице 97 описывается воздушный бой 42-го года вблизи Сталинграда. Авторы утверждают, что он закончился решительной победой нацистов, которым засчитали 28 побед. С нашей стороны перечислены одни сбитые самолеты. Извините, господа, — не верю! В подобной свалке — десятки боевых машин с обеих сторон, — сухой счет невозможен.
Наших командиров Дмитрий Дегтев и Дмитрий Зубов справедливо упрекают в «приписках» и приводят замечательную цитату из приказа по ВВС Красной Армии от 20 июня 1942 года: «Неправдивость же столь велика, что порой граничит с неправдоподобностью». Но почему надо безоговорочно верить донесениям противника? Эти лощеные оберсты тоже искали не только побед, но регалий и званий.
И совсем уж неприличной выглядит фраза на 159-й странице: «пока в страхе озиравшиеся пилоты Илов мчались на свои базы…». Пафос дурных книг полувековой давности, только развернутый на 180 градусов. Да, сейчас многие исследователи признают, что немецкая армия в войнах двадцатого века была лучшей. Да, мы столкнулись с великолепно организованной военной машиной. Да, техника немцев превосходила советскую. Да, пилоты их были подготовлены лучше (кстати — многие их них в наших же военных училищах). Но закончилась война в Берлине, а не в Москве! Одно дело — отдавать должное умелому и мужественному врагу. Другое — восторгаться им столь неумеренно. Вспомним строчки Владимира Высоцкого о летчике, погибшем в 43-м году: «Он садился на брюхо, // Но не ползал на нем…» Плохо, когда наше сознание переполнено мифами, выдающими себя за правду. Но еще хуже, когда развенчание старых преданий оборачивается лишь сооружением новых.
Представьте себе, что вы идите по улице, и вдруг в двух-трех сантиметрах от вашей головы шмякается кирпич! Едва усмирив дрожь в руках, и не успев толком осознать близость внезапной смерти, вы наклоняетесь, чтобы взять раскрошившийся обломок на память, и видите, что из автомобильного потока выскакивает массивный джип и на бешеной скорости мчится на вас. Визжат тормоза, скрежещет железо и вот ваше хрупкое тело, распростертое на каталке, везет в операционную некто, похожий на доктора Хауса. Вы прикрываете глаза, пытаясь осознать длину отмеренного земного срока, как доктор, наклонившись к уху, сообщает, что в ваших анализах, помимо всего прочего, найден вирус неизлечимой болезни, который в ближайшее время непременно сведет вас в могилу.
Творческий метод 38-летнего французского писателя Гийома Мюссо чем-то напоминает такой же фонтан экстрима и может быть сведен к формуле: ни грамма скуки! От событий, разворачивающихся перед глазами с калейдоскопической быстротой, захватывает дух и прочие части тела.
В засыпанном снегом Нью-Йорке встречаются двое: Жюльет и Сэм. Она — несостоявшаяся актриса, приехавшая в Нью-Йорк из Франции в надежде стать кинозвездой. Он — преуспевающий врач, жена которого недавно покончила жизнь самоубийством. У них совершенно разные траектории судеб, которые не должны пересечься. Но в романах Гийома Мюссо все возможно: автомобиль, в котором едет на работу круглосуточно скорбящий доктор, едва не отправляет зазевавшуюся девушку на тот свет. К счастью, все заканчивается (или точнее, начинается) хорошо. Молодые люди, чье знакомство случается при таких печальных обстоятельствах, без памяти влюбляются друг в друга и даже проводят вместе незабываемую ночь. Но эта романтическая часть повествования, наполненная хрустом снега, трепетом свечей и страстным шепотом, внезапно обрывается и начинается то, что путает карты, ломает каноны, взрывает рельсы, по которым катятся литературные жанры...
Выглядит это так: влюбленная Жюльет не готова признаться в своих чувствах молодому доктору. Она покупает билет на самолет, но в самую последнюю минуту, понимая всю глубину своего чувства, отказывается от полета. Самолет взмывает в воздух и спустя некоторое время падает. Все пассажиры гибнут, а девушку, которая (см. начало) даже толком не успела осознать грозную близость смерти, подозревают в организации теракта и сажают в тюрьму. Влюбленный доктор, понимая, что Жюльет не виновна, пытается ее освободить. Но не тут-то было: против несчастной француженки настроен не только закон, но и само... небо. Да-да, именно так, в буквальном смысле.
Те, кто уже успел познакомиться с романами Гийома Мюссо (интернет утверждает, что им написано девять романов), знает, что автор смело смешивает жанры, где присутствует все, от мистики до детектива. Повествование прошито самыми неожиданными сюжетными стежками, и тем не менее этот французско-американский пэчворк не выглядит разнородным. Трудно понять, в чем заключается секрет: возможно в том, что автор и в самом деле верит возможность подобного развития событий, а возможно, в том, что его романы всегда заканчиваются хэппи-эндом. Строго говоря, романы Мюссо — это городские сказки, жестокие и сентиментальные, однако пущенные им поезда всегда приходит на нужную станцию в нужное время. Здесь нет места чеховским злоумышленникам, жаждущим умыкнуть рельсы, и булгаковским Аннушкам, проливающим масло. А учитывая то, что тиражи произведений Мюссо уже достигли 11-миллионой отметки и романы переведены на 34 языка, можно не сомневаться — «Спаси меня» обязательно найдет своего читателя.
Джеймс Роллинс — из тех писателей, кого можно назвать «честным рассказчиком невероятных историй». Его толстые романы обладают прекрасным качеством — они никогда не обманывают. Садитесь, детишки, — говорит нам этот хороший, разговорчивый человек, — я поведаю вам нечто поистине удивительное. Помните, в предыдущих толстых книгах, которые вы, быть может, прочитали полгода назад и с тех пор уже основательно подзабыли, — так вот, там я говорил о некоей тайной организации, называемой «Гильдия»...
Да, припоминает читатель, точно. Теория Заговора.
Картина мира, которую рисует Роллинс, как ни удивительно, оказывает на читателя успокаивающее воздействие. Ибо мир, в котором развиваются события, существует абсолютно параллельно по отношению к бытию благодушного обывателя. Мы можем спокойненько загорать себе на пляже в Дубае и даже не подозревать о страшных драмах, которые развиваются на соседнем подводном острове (где заговорщики разместили тайную лабораторию и проводят ужасающие бесчеловечные опыты над живыми людьми).
Так что же такое «Гильдия»? Это — сердце Теории Заговора. Во все века в мире существовали тайные организации, ну, мы их знаем, несмотря на всю их тайность: масоны, розенкрейцеры всякие, тамплиеры опять же. Организаций этих было много, но на самом деле они совсем уж тайными не являлись.
И в каждую из этих организаций входили какие-то элементы «Гильдии». Вот она была по-настоящему тайной. Она как паразит присасывалась везде и питалась «живыми соками» всех функционирующих на данный момент в мире структур.
Целью «Гильдии», естественно, является мировое господство и стать Черным Властелином. Могущество, деньги, бессмертие, власть. Что-то такое.
Противостоит «Гильдии» другая организация — «Сигма». Она совсем не древняя и даже не слишком могущественная, зато в нее входят хорошие люди, исповедующие Настоящие Американские Жизненные Ценности: супружескую любовь, заботу о детях, товарищескую верность. Здесь даже можно убрать слово «Американские» — это общечеловеческие ценности.
Из романа в роман у Роллинса действует одна и та же группа приключенцев. Он любовно собирал ее несколько книг подряд, и в конце концов сложилась привычная читателю боевая группа: американский морпех, восточная красавица Сейхан с трудной судьбой (хладнокровный киллер), Одинокий Белый Охотник с Собакой, Настоящий Коренной Американец, громила польского происхождения с фамилией Ковальски, армейская женщина — верная супруга, добродетельная мать, сначала стреляет — потом задает вопросы.
Сегодня у них новое, быть может — самое трудное задание. Похищена дочь президента. (Президент — не настоящий, а гипотетический, по фамилии Гант). И не просто дочь, а сильно беременная дочь на последнем месяце. Сомалийские пираты перебили всю команду на яхте и захватили Аманду Гант вместе с ее нерожденным ребенком.
Но это не рядовое похищение. За всеми злодействами стоит «Гильдия». Поэтому наши герои бросаются на выручку несчастной женщине.
Здесь автор, конечно же, останется верен себе: взрывы, бесконечная пальба, беготня, зашкаливающее количество побегов из плена, включая неудачные, шпионские устройства, падающие в пропасть автомобили — ни покоя, ни роздыху героям он не даст.
Сквозь пороховой дым можно, однако, разглядеть и доброе лицо автора. Ему жаль сомалийских ребятишек — «сирот войны», обреченных потерять детство, превратиться в убийц, маленьких солдат, в проституток обоего пола и шпионов. Его героиня (восточная женщина-киллер) знает, что это такое — поруганное детство. А заодно об этом размышляет и широкоплечий храбрец, который не побоялся завести с нею любовь.
Персонажи романов Роллинса, в отличие от многих и многих сверхгероев, не видят добродетели в том, чтобы соблазнять кого-то налево и направо. Они соблазняют друг друга и потом трогательно хранят верность своей любви. И это как-то приятно.
Однако вернемся к бедняжке Аманде, которую похитила «Гильдия». Все очень не просто так. Аманда принадлежит к древней семье, очень древней, которая может проследить свое происхождение аж до Моисея. Еще в этой семье была таинственная женщина-тамплиер (которая скрывала свои тайны от других тамплиеров), так вот, она во время одного из крестовых походов нашла в пустыне а) бессмертного человека (которого тут же убила), б) посох Иисуса, он же посох Моисея, он же посох святого Патрика (который тут же украла).
«Интеллектуальная» составляющая рассказанной нынче истории вертится вокруг этого посоха, вокруг истории семьи Гантов и, главное, — вокруг попытки создать бессмертного человека. Аманда, как мы почти сразу понимаем, носит в своем чреве положительный результат многовековых опытов над людьми.
«Святой Грааль» генетики — это тройная ДНК. Не падайте в обморок. Мы уже пережили злодейскую попытку утопить Исландию в одном из предыдущих романов Роллинса, по сравнению с этим тройная ДНК — мелочь жизни. Итак, нормальная спираль ДНК — двойная. Сравним ее с Древом Жизни из рая. А еще можно добавить третью спираль, искусственную спираль-паразит, и сравним мы ее со змием, который обвивает Древо Жизни в раю.
Так, что еще… Женщина-тамплиер — сравним ее с Евой.
Семейное древо Гантов вообще таит в себе такую загадку!.. Такую!.. Кстати, здесь действительно найден ход очень изящный, и те, кто попробует разгадать его, пользуясь старой теорией о том, что «святым Граалем» являлись на самом деле дети Иисуса Христа и Марии Магдалины, крепко ошибутся. Автор гораздо реалистичнее и гораздо логичнее смотрит на вещи.
В книге нет ни одной пентаграммы. Что, конечно, поразительно, учитывая, что перед нами «роман-загадка». Зато много картинок, изображающих тамплиерский крест, масонских мужчин, соединивших руки в рукопожатии, а также звезд с полумесяцами.
Роман также изобилует интересными описаниями всяких технических штуковин: от миниатюрных шпионских приспособлений и роботиков-убийц с мозгами живой крысы — до плавучих островов и подводных лодок в духе «Наутилуса». Вот уж поистине параллельный мир, в который нас так щедро допустили.
Пройдя — в прямом смысле слова — огонь, воду и медные трубы, — герои в очередной раз спасают все, что только можно спасти. (Кое-что спасти было нельзя). Разгаданы и прямо названы многие вещи, которые в предыдущих книгах давались только намеком. В частности, нам теперь известно происхождение Сейхан. Мы точно знаем, что такое «Гильдия».
По многим показателям этот роман может оказаться последним в цикле. Но есть, опять же, намек на то, что продолжение следует. Еще предстоит отыскать маму Сейхан, да и роботики-убийцы с мозгами крысы не все уничтожены, один каким-то чудом сохранился и что-то бубнит себе под нос в эпилоге...
«Ось» Роберта Уилсона — прямое продолжение его романа «Спин», вышедшего в России в 2010 году. Или, извините за выражение, сиквел. Для тех, кто не читал «Спин» — краткий пересказ предыдущей серии. Однажды светлым октябрьским вечером гипотетическая сверхцивилизация окружила Землю непрозрачной оболочкой и сделала так, чтобы время на нашей планете текло в миллионы раз медленнее, чем во всей наблюдаемой вселенной. Человечество, понятно, в шоке: мировые религии переживают небывалый кризис, стремительно растет число самоубийств, бушуют локальные войны, на хомо спаиенсов, осознавших наконец свою ничтожность перед лицом вечности, обрушиваются апатия и депрессия. Ученые безуспешно пытаются связаться с инопланетянами, лучшие умы ищут выход из ловушки, а на Земле тем временем подрастает новое поколение, ни разу не видевшее звездного неба над головой — и так далее, и тому подобное. В финале гипотетики снимают барьер и оставляют Землю в космосе, постаревшем на миллиарды лет. Более того, делают человечеству шикарный подарок с царского плеча: цепь гигантских Арок, последовательно соединяющих бессчетное множество планет, хаотически разбросанных по вселенной.
Теорий, объясняющих, зачем гипотетикам понадобилась эта свистопляска, у героев Уилсона, естественно, полным-полно. Но искушение вступить в прямой контакт со сверхцивилизацией и узнать все из первых уст слишком велико. Как? Не было бы счастья, да несчастье помогло: за время Спина человечество успело ненароком терраформировать Марс и создать на Красной планете цивилизацию с тысячелетней историей. Марсиане освоили многие технологии, о которых землянам остается только мечтать. Например, научились продлять человеческую жизнь на тридцать-сорок лет — правда, ценой необратимых изменений личности (адепты называют этот период «четвертым возрастом»). А еще — сращивать человеческий организм с механизмами гипотетиков, что гнусно, аморально, зато теоретически может привести к контакту. Обе технологии проникли на материнскую планету, и несмотря на строжайший официальный запрет нашли немало сторонников...
Все это, впрочем, только присказка. Сказка — история Лизы Адамс, ищущей отца, бесследно пропавшего двенадцать лет назад, и Турка Файндли, ищущего приключения на свою пятую точку, а находящего любовь — ту, которая, согласно расхожему клише, превыше смерти. Да, надо добавить, что события в «Оси» происходят на самом что ни на есть фронтире, переднем крае человеческой экспансии: на планете Экватория, куда можно попасть через подаренную гипотетиками Арку, а все действие занимает меньше полугода (против нескольких десятилетий в «Спине»). Если без спойлеров, перед нами очередная история о попытке контакта с абсолютно чуждым, нечеловеческим разумом, не добрым, не злым, а просто непостижимым. К той же традиции принадлежат «Солярис» и «Глас Господа» Станислава Лема, «Пикник на обочине» братьев Стругацких, «Ложная слепота» Питера Уоттса и другие жемчужины «философской фантастики». Удался ли контакт, обратили ли гипотетики внимание на отчаянную попытку, не совсем понятно — этот вопрос автор оставляет открытым. Однако не стоит отчаиваться: нас ждет третья часть цикла, роман «Водоворот».
И в заключение. Не знаю, каким могучим усилием воли Роберт Уилсон заставил себя не подчеркивать параллели между общинами Четвертых (достигших «четвертого возраста») и ранними христианами: должно быть, решил оставить это рецензентам. А параллели напрашиваются, ничего не поделаешь. Тут тебе и непорочное зачатие, и дитя-полубог, и искушение бессмертием, и чудесное воскрешение, и преследование истово верующих официальными властями... В клетку ко львам Четвертых, правда, не бросают, но неопознанные тела со следами пыток регулярно находят в диких, малообжитых уголках Экватории. Словом, нетрудно в общих чертах представить, куда вырулит писатель в третьем томе. По крайней мере, общий вектор развития человечества в его цикле обозначен предельно четко — если, конечно, гипотетикам не придет в голову еще раз вмешаться в этот процесс ради очередной «тонкой настройки».
Беар Гриллс. Грязь, пот и слезы М.: Центрполиграф, 2012
Жанр автобиографии интересен тогда, когда читателю хорошо известен ее автор. Беара — то есть, в переводе с английского, «Медведя» Гриллса знают многие. Но, может быть, не все. Поэтому уточню: это знаменитый путешественник, самый молодой британский покоритель Эвереста, создатель и ведущий программы «Выжить любой ценой» на канале Discovery . А по большому счету — ну просто на редкость упрямый парень!
В его жизни «Все сложно». Но совсем не так, как это подразумевает дурацкий статус в отечественных социальных сетях. Сложно уложить одним ударом профессионального регбиста, который вышел на татами биться с тобой за черный пояс по карате. Сложно преодолевать болота с рюкзаком весом почти в 35 кило, стараясь пройти отбор в полк SAS –это элитный английский спецназ. Сложно, наконец, не перепутать бутылочки на нечеловеческой высоте Эвереста (в одну писаешь, в другой хранишь кипяченую воду). А все остальное просто. Ну, например: «Я обещал себе, что если останусь живым, то непременно женюсь на этой девушке». Остался — женился. И так, в общем, то, у Гриллса всегда.
Мне кажется, что именно благодаря быстрым и четко определенным решениям он сэкономил так много жизненных сил для восхождений, погружений, преодолений… Кстати, даже шутки о Гриллсе, бытующие в интернете, очень просты. Вот, допустим: «Беара решили не пускать ни в один зоопарк мира». Непонятно? А вы на картинку ниже поглядите: наш герой жрет — не побоюсь этого слова! — что-то прямо из брюха зебры. Выживает.
Но это уже крайняя точка биографии Гриллса — то самое шоу на Discovery . Кстати, его основной целью была все же не шокирующая зрелищность. Беар демонстрирует совершенно реальные способы поддержать и сохранить жизнь в нечеловеческих условиях. Один из выпусков этой передачи был даже посвящен не ему, а простым путешественникам. Они рассказывали, как они оказались в сложной ситуации и применили на практике советы Беара — и тоже выжили.
А самым первым, наверное, испытанием в жизни нашего героя была закрытая частная школа, куда родители отправили его в 8 лет. Вообще, несмотря на лихость, Гриллс — типичный бритт. У него было респектабельное семейство, про которое в то же время можно сказать, что папа — проказник, а мама — со странностями. Классическая учеба — включая Итон. Его описания окружающих вполне достойны того, чтобы стать первой строкой лимерика: «Мистер Квибел терпеть не мог пиццу и городок Слау». Благочестивые концовки фраз типа «… благослови его Господь». Наконец, и чопорное имя Эдвард — казалось бы, все это ко многому обязывает!
Тем не менее, Эдвард превратился в Беара. Он рассказывает, что это имечко придумала ему старшая сестра, но подробностей — почему кличкой стал именно «Медведь» — не сообщает. Вроде бы ни особо крупным, ни неповоротливым Гриллс не был. В колледже его прозвали еще и «Обезьяной», на что он тоже охотно отзывался. Видимо, все что угодно, лишь бы не «Эдди». Ну, а потом для телевидения очень пригодилось…
Впрочем, непосредственно о телевизионных делах Гриллc пишет совсем немного. Примерно в таком ключе: «А отважный Дэнни Кейн подсказал мне втянуть в рот живого червяка и съесть его заживо… Отлично придумано!». Львиная доля строк автобиографии посвящена отбору в SAS и восхождению на Эверест. Все-таки это были самые жесткие моменты жизни Беара — после такого, как я понимаю, поедание сырого мяса и спуски по отвесным водопадам кажутся ему всего лишь забавой, хоть и экстремальной.
Кстати, в прошлом году Discovery разорвал контракт с Гриллсом — он отказался участвовать в каких-то задуманных каналом новых проектах. Беар верен себе — делает только то, что ему действительно хочется. Даже если речь идет о полном безумии! И еще неизвестно, кто больше пострадал от такого разрыва — оставшийся без рейтингового шоу телеканал или покинувший его персонаж. Ведь у парня, проплывшего однажды по Темзе голым в чугунной ванне, наверняка есть еще множество идей. И каждый божий день для него все только начинается!
Анатолий Смелянский. Уходящая натура М.: АСТ, 2013
Если бы в театральном мире публиковали рейтинги влияния, возможно, самым влиятельным человеком в российском сообществе служителей и друзей Мельпомены был бы назван театральный писатель Анатолий Смелянский. Те, кто не особенно следит за отечественным искусством, будут сильно удивлены: ведь Смелянский ― не любимая актриса В. В. Путина, к которой тот заезжает вот так запросто поздравить с днем рожденья ― и об этом рассказывают все телеканалы страны, не патриарх-режиссер, не руководитель государственного театра с многовековой историей, не министр культуры, не глава ВТО…
Рецензируемая книга, возможно, ответит на вопрос, who is mister Smelyansky , которым, возможно, часто задаются слушатели лекций по истории русского театра (последние лет двадцать автор регулярно читает их в США).
Жизнь автора едва ли станет основой приключенческого романа. Анатолий Миронович Смелянский родился в 1942 г. в Горьком. Занимался в студии при Горьковском ТЮЗе. Поступал как актер в Школу-студию МХАТ, но принят не был. Закончил в родном городе историко-филологический факультет пединститута, служил заведующим литературной частью в местном ТЮЗе. В 1975 г. переехал в Москву, где начал работать завлитом Центрального театра Советской армии, в 1980 г. приглашен на ту же должность в Московский художественный академический театр, с этого года с МХАТом связана вся его жизнь.
Эти факты отражены в книге. Всякая книга ― это портрет автора, но здесь у нас портрет в зеркалах. Среди героев ― Михаил Ульянов, Марк Захаров, Пётр Фоменко, Михаил Козаков, Анатолий Эфрос, театральные художники Давид Боровский и Сергей Бархин, филологи Станислав Рассадин и Александр Чудаков… Сказано об Олеге Борисове, Товстоногове, Смоктуновском, Калягине, Додине и др. Литературные портреты, интервью, мемуарные очерки… В отдельную главу выделены предисловия к книгам, в том числе выпущенным издательством Московского художественного театра, которое придумал и возглавляет А. М. Смелянский…
Немного, но очень сочно, с обаятельной самоиронией, рассказано о дружбе Смелянского с вдовой Михаила Булгакова. «Начитавшись Бахтина, я обнаружил родство пьес Булгакова с античной мениппеей, а также средневековым карнавалом и решил осчастливить этим открытием вдову писателя». То есть юный провинциальный филолог взял да и отправил свою статью Елене Сергеевне Булгаковой, с которой знаком не был и чей адрес разыскал в справочном бюро. Та любезно ответила, пригласив мениппееведа в гости. Их дружба продлится семь лет, знакомство с Е. С. Булгаковой оказалось поворотной точкой в судьбе Смелянского, и, как сейчас понятно, довольно важным событием в истории русского театра последних десятилетий.
По слову автора, в «Уходящей натуре» двадцать один сюжет. Главный, понятное дело, стержневой, сюжет книги ― Олег Николаевич Ефремов, тридцать лет возглавлявший МХАТ. Двадцать лет Смелянский мог наблюдать его вблизи ― и какие это были двадцать лет! Взаимоотношения Ефремова с дряхлеющей советской властью (посещение тяжело больным Л. И. Брежневым, не очень понимающим, куда он попал, спектакля про Ленина «Так победим!» говорит об атмосфере той жизни гораздо больше, нежели тома исторической публицистики ― Смелянский превосходный писатель, действительно художник слова). Раскол МХАТа, главного театра страны, ставший предвестьем распада СССР. Перестройка в Московском художественном, обернувшаяся хаосом и высвобождением у некоторых участников этой истории самых негодяйских инстинктов, недвусмысленно зарифмована с перестройкой в стране. Есть мемуар о том, как Горбачев посетил последний день рождения Ефремова — они, оказывается, дружили. Смелянский с 1987 г. ― заместитель художественного руководителя МХАТа, его называли серым кардиналом, ему приписывали саму идею с разделом МХАТа. Смелянский возражает: да, идею реформы косневшего театра-символа сразу нескольких эпох он поддерживал, но само авторство её целиком принадлежит руководителю Московского художественного, большой крупной личности, которой нельзя было что-то нашептать, которой вообще невозможно было манипулировать. «Ефремов хотел вернуть театр в эпоху “ товарищества на вере ” . В реальности театр погрузился в пещерную склоку». Довольно обстоятельно описаны и девяностые, когда уже разделённый МХАТ покидали многие ― кто уходил из театра, а кто ― и вовсе из жизни, а сам серьёзно больной Ефремов, уже не в силах держать театр, спокойно и несуетно готовился «присоединиться к большинству».
Смелянский пишет о Ефремове как об одной из главных фигур отечественного театра, впрочем ― без всякой патоки. В частности, не делает, мягко говоря, тайны из зависимости, которой страдал Олег Николаевич и многие тогдашние ― да и нынешние ― художники. Как написал сам автор в одной из своих предыдущих книг о самой сущности советского театрального искусства: «Театр, претендовавший на магическое воздействие, сам не мог существовать без наркотиков. Отсюда тотальное героическое пьянство, которое утвердилось тогда во многих крупнейших театрах как некая норма жизни. Это было не только бытовое явление — если хотите, вполне эстетическое. Принять этот образ жизни и существовать в этом театре можно было лишь в состоянии беспробудного оптимизма».
Понятно, что описание ефремовских «когда разгуляется» для Смелянского не самоцель, а портретная краска, попытка найти ключи к разгадке великого человека, повод для рефлексии, в том числе авторефлексии: «И понял я тогда, что бессмысленно его жалеть. Это его способ проживания жизни, тесно связанный с его искусством. Он себя и калечил и лечил одновременно». И тем не менее, откровенность, безжалостность, с которой Смелянский не щадит память соратника, оглоушивает, как сказал бы сам автор, любящий это словечко.
Первое издание «Уходящей натуры», вышедшее ровно десять лет назад, довольно скоро после кончины Ефремова, многих шокировало. Автор, в частности, приводит переписку с драматургом Михаилом Рощиным, который написанное Смелянским поначалу не принял. Причем один из упрёков Смелянского давнему товарищу ― в том, что примерно теми же словами, что и Рощин, его честят подлые интриганы и бездарности, а то и вовсе антисемиты. Интриганам и бездарям от Смелянского тоже достается ― и это единственное, что в книге по-настоящему разочаровывает. Если это один из пресловутого двадцати одного сюжета, то он композиционно явно лишний. Да и сама ситуация выглядит нелепо и удручающе: консильери, всесильный и мудрый советник «крёстного отца», если воспользоваться терминологией романов о мафии, разъярившись, пытается самолично разобраться с мелкой околохудожественной шпаной (в его понимании), но аргументы, прямо скажем, не поражают аристократизмом: «бывший зять драматурга-ленинца опять вещал на всю страну, как я оклеветал и предал Ефремова».
Конечно, на войне как на войне. Конечно, все мы знаем, как искусство трудно, как прихотлива и капризна душа художника, как легко порой в газетной полемике потерять лицо, но нужны ли эти колкости в книге, в сочинении, которое, как уже сейчас понятно, написано на века, которое, судя по всему, будет жить столько, сколько будет существовать русский театр? Как говорил Набоков, ничто так скоро не теряется, как шпильки.
Завершает шестисотстраничный том репортаж о приёмных экзаменах в Школу-студию Московского художественного театра, которую Смелянский возглавил в 2001 г. по просьбе нового руководителя театра ― Олега Табакова. Читается этот текст не только как «Здравствуй, племя, младое, незнакомое…», но и как своеобразная присяга консильери на верность новому дону. Тем более, что отрывается книга ― портретом О. Н. Табакова, в двух частях.
Король умер, да здравствует король!
И король здесь ― не Ефремов, не Табаков, не Смелянский, а именно что русский театр, который, хочется верить, ещё не скоро станет уходящей натурой.
«Я мечтала о морях и кораллах, — пела героиня Татьяны Дорониной в старом фильме. — Я хотела суп поесть черепаший. Я ступила на корабль, а кораблик оказался из газеты вчерашней…»
Наверное, каждый в юности мечтает о героических свершениях, о длинном бурном пути навстречу бурям моря житейского. А годам к сорока примиряется с косным существованием доставшейся им среды. И — отсиживается в спокойной гавани дома, офиса, шестисоточного участка. На такое легкое, каботажное плавание осуждено большинство. Но встречаются иногда люди, которые умеют двигаться наперекор штормам в переносном и прямом смысле.
Джессика Уотсон рванула в Ревущие Сороковые. Тем, кто забыл — напомню, что так называют широты южного полушария. Там, где кончаются островки суши, там, куда не достает даже мыс Горн. И там ветры носятся беспрепятственно над водами Южного океана. Пятого по счету. Мы знаем, что вообще океанов четыре — Северный Ледовитый, Индийский, Атлантический, Тихий. Но моряки, в пику географам, считают воды рядом с материком Антарктидой — еще одним океаном, Южным. Те места, право же, заслужили такое почтение.
Когда Джессика вывела свою яхту из гавани, ей было — только шестнадцать лет. Вспомним себя в эти годы. Мир представлялся нам огромным, но только лишь в лучах настольной лампы. А эта девочка уже в 12 лет знала, что обогнет земной шар в одиночку. Она решила, она обдумала, и она сделала.
И свалилась она к нам не с Марса и не с Венеры. Обычный человеческий детеныш двадцать первого века. Родители — уроженцы Новой Зеландии. Потом перебрались в Австралию. Немного «повернутые», если мерить их по среднему уровню современного горожанина. Подумайте только — в доме нет и никогда не было телевизора. «Папа видел, в какую зависимость от телевидения попадают люди, какой ограниченной становится их жизнь — и решил, что сам ни за что таким не будет…» Роджер Уотсон стал другим и детей своих воспитал в том же духе. То есть — быть другими, иначе говоря — стать самими собой.
Старшие Уотсоны любили ходить под парусом, и дети их, разумеется, тоже могли отличить рангоут от такелажа. (Я-то знаю лишь, что один — деревянный и стоит твердо; а вот другой — сплетен из веревочек и бегает вокруг разных шкивов). Джессика была маленькой, худенькой и обижалась, когда взрослые мореманы не принимали ее всерьез. А потом она прочитала книгу человека, который стал самым молодым из тех, кто обогнул нашу Землю, и поняла, что самое главное в жизни — львиное сердце. Такое, как билось в груди короля Ричарда (второго по счету), и в груди самого Джесси Мартина, прыгнувшего на палубу яхты « Lion heart ».
Но у Джессики кроме храбрости и ума, есть еще прекрасное чувство юмора. А потому она свою яхту покрасила в — розовый цвет и назвала соответственно — «Розовой леди» (« Pink lady »). Можно, разумеется, похихикать — как корабль назвали, так он и поплывет. И эта блондинка в самую первую ночь не заметила огромнейший танкер. Стальная громадина, слава богу, не утопила розовую малышку, но основательно потрепала ее рангоут. Тот, что должен стоять как будто бы твердо. И вот тут проявился стальной стержень, который оказался становым хребтом характера Джессики. Она вернулась в гавань, она выправила, то, что было можно, заменила то, что было нужно и — опять подняла парус.
Нет, вообще-то она человек совершенно нормальный. Даже ведет блог в одной из социальных сетей. А мелочи вроде дислексии (недостаток о котором Джессика сообщает без обиняков) можно и не учитывать. Достаточно много есть на свете людей, который знают, как нужно рассказывать, но при этом им нечего сообщить человечеству. А наша героиня способна гнать яхту в шторм, когда порывы ветра зашкаливают за 60 узлов, а волны норовят поставить суденышко лагом и перевернуть килем вверх. А как она справилась с этим, рассказывать долго и не очень-то нужно. Лучше прочитать книгу и посмотреть роскошные фотографии. Да еще посмотреть видеодневник самой Джессики (ссылка есть в тексте). «Я сказала премьер-министру, что я не героиня, а обычная девочка, поверившая в мечту… Не нужно быть особенным, чтобы достичь чего-то… Ведь моя мечта сбылась…»
Владимир Короленко утверждал, что человек создан для счастья. Я думаю, что человек создан для дела. Счастье — лишь состояние. Дело — движение. Не надо стоять, надо двигаться: идти, лететь, плыть…
Пуская за счастье пьют дураки. Мы выпьем за чудеса, За тех, у кого есть кулаки, Голова и паруса…
В июле две тысячи одиннадцатого года норвежский террорист Андерс Брейвик напал на молодёжный лагерь правящей Норвежской рабочей партии. По мнению Эрленда Лу, лидера страны этот случай чуть не убил. По крайней мере, ввел в клиническую депрессию. К чему же это привело?
Главный герой романа «Фвонк» — собственно Фвонк, средних лет неудачник, выгнанный из Общества любителей ходьбы и здорового образа жизни за какую-то некрасивую историю, в которой он на самом деле вроде бы даже не принимал участия. Герой совершенно типичный для автора — аутсайдер с порядочными странностями. Конкретно этот панически боится беременных женщин. Поскольку пособия по безработице на жизнь не хватает, он решает сдать часть дома в аренду, и ее снимают на довольно странных условиях. Жилец собирается проводить в этом доме максимум пару дней в неделю.
И вот однажды, в три часа ночи, этот жилец стучится к Фвонку и просит у него чашечку чая. Несмотря на накладную бороду, Фвонк узнает в нем премьер-министра, и это чаепитие становится началом странной дружбы.
Оба героя, Фвонк и Йенс, безумно одиноки. Один не выдерживает чудовищной нагрузки, у второго, как выясняется под конец романа, с головой не в порядке в клиническом смысле. Одиночество сближает их, они становятся друзьями, пусть эта дружба довольно странна и больше всего напоминает отношения Малыша и Карлсона (признайтесь, вам никогда не хотелось примерно наказать этого самого Карлсона?), и наконец даже проводят отряд кровного побратимства. Они пьют чай и не только, ездят в Швецию за покупками, сбегают от охраны есть мороженое, рисуют, собирают конструктор, постоянно жалуются друг другу, обсуждают множество разных тем, ну а в основном ругмя ругают Норвегию. Социальную, политическую, экономическую системы страны. Местами довольно смешно. Вообще роман смешной, хотя и совершенно и о чем (ну разве что о несовершенстве королевства Норвегия?), грустный, очень просто написанный, очень гладенький и даже симпатичный.
Но, конечно, сама задумка автора кажется крайне неэтичной.
Йенс Столтенберг, премьер-министр Норвегии — вполне реальный человек. И он абсолютно точно не давал согласия на написание романа о себе. Эрленд Лу утверждает, что над публичными персонами «такого высокого уровня» можно шутить, не предупреждая об этом заранее. Шутить, наверное, можно. Но делать его жалким, слабым, беспомощным и, откровенно говоря, совершенно никчемным (как, впрочем, и все персонажи автора) — некрасиво. Описывать его эротические кошмары с участием глав других политических партий — ни в какие ворота не лезет. Прямым текстом утверждать, что премьер-министра волнует не судьба страны, а исключительно наличие в норвежских зоопарках лигра (гибрида льва и тигрицы) — вообще недопустимо. Можно, конечно, сделать вид, что в романе описана ненастоящая, мифологическая Норвегия — тем более что наверняка какие-то отступления от реальности в тексте есть, просто не-норвежцу их не заметить, но красивее поступок автора от этого не становится, честно говоря.
Вызывает понятный интерес вопрос, как отреагировал на этот роман реальный Йенс Столтенберг. Эрленд Лу — писатель весьма известный, и премьер-министр вполне мог ознакомиться с романом. Вряд ли ему было приятно читать о… ммм… трепетном отношении к собственным экскрементам книжного Йенса. Но информации о впечатлениях прототипа найти не удалось. Правда, Эрленд Лу утверждает, роман был написан еще до теракта 2011 года, и первый вариант был намного жестче, это потом пришлось его переписать и смягчить.
Фирменный прием Эрленда Лу — отстранение. И крайняя наивность во всех описаниях и рассуждениях, вынесенная даже в заглавие его самого знаменитого романа. Но в этом случае преувеличенная наивность не срабатывает. И довольно дурно пахнет.
Любая популяция развивается благодаря кризисам. Кто сумел приспособиться — тот выжил и дал потомство; кто оказался слишком слаб, глуп или чувствителен, чтобы измениться — вымер без следа. Жестоко, конечно, но природа не знает слов «гуманизм» и «сострадание». В отличие от других забавных зверушек, хомо сапиенс обычно сам организует кризисы, ведущие к очередной антропологической революции. Голод, чума, война, великое переселение народов — и вот, пожалуйста: на смену охотникам и собирателям приходят скотоводческие племена, за ними — оседлые земледельцы, а там и человек технологической эпохи. Биологический вид вроде бы один и тот же, но разные стратегии выживания формируют разное мировоззрение, диктуют диаметрально противоположные ответы на «вечные вопросы».
Глобальный кризис, разворачивающийся в дебютном романе Паоло Бачигалупи, — из тех, что необратимо меняют человеческое общество. В один пасмурный денек все нефтяные скважины планеты Земля перестали давать «черное золото»: генетические инженеры перемудрили с очередным штаммом бактерий, и те уничтожили энергетическую базу посттехнологической цивилизации. С атомными и гидроэлектростанциями, видимо, тоже произошло что-то очень нехорошее: по крайней мере, на страницах «Заводной» ни ГЭС, ни АЭС не упоминаются. Человечество ухнуло в пропасть. Любое вспомогательное топливо — торф, древесный и каменный уголь, природный газ — стало цениться на вес золота. Но голь, как известно, на выдумки хитра. Последние десятилетия перед катастрофой ознаменовались небывалым расцветом биотехнологий. Буквально в каждой университетской лаборатории студенты-троечники усердно взламывали ДНК, выводя новые виды животных и сорта растений — высококалорийные, устойчивые к болезням и непогоде, дающие рекордные урожаи. Когда энергетический кризис взял цивилизацию за горло, в тех же лабораториях нашлись люди, придумавшие, как напрямую преобразовать калории в джоули, мускульную силу — в тусклый электрический свет, освещающий полупустые города. Главной движущей силой новой эпохи стала пружина, закрученная вручную или при помощи вьючных животных, — не слишком убедительно с инженерной точки зрения, зато каков символ!.. На вершину же социальной пирамиды вознеслись главы компаний-«калорийщиков», монополисты, поставляющие на рынок новые, высокоэффективные злаки и ревниво оберегающие свои разработки от конкурентов и «пиратов» из нищих стран Третьего мира.
Все это, впрочем, описано еще в повестях «Специалист по калориям» (2005) и «Человек с желтой карточкой» (2006). Обе они знакомы отечественным читателям по антологиям «Лучшее за год» Гарднера Дозуа. В «Заводной» («The Windup Girl», 2009) речь идет о втором этапе глобальной катастрофы. Бесконечные войны генхакеров раскачали земной генофонд, и природа пошла вразнос. Эпидемии, нашествия модифицированных вредителей и паразитов, неуправляемые мутации поразили целые континенты. Таинственным образом одной из немногих стран, более-менее успешно противостоящих атакам «калорийщиков», оказался Таиланд. Но слишком уж неустойчиво это хрупкое равновесие, слишком много сил внутри страны и за ее пределами заинтересованы в переменах, чтобы Крунг Тхеп, Город Божественных воплощений, и дальше оставался островком стабильности в бушующем море...
Важный нюанс: какие бы цели ни преследовали многочисленные герои романа, все они ощущают себя чужаками, незваными гостями, изгоями, отщепенцами. И «калорийщик» Андерсон, промышленный шпион транснациональной корпорации, под видом независимого бизнесмена проникший в Королевство Таиланд чтобы раскрыть главную тайну местных генхакеров. И китаец-«желтобилетник» Хок Сен, беженец, представитель уничтоженного народа, живущий на подачки местных властей, но не теряющий надежду возродить свой клан. И даже «белые кители», прирожденные тайцы с безупречной «пятой графой», офицеры Министерства Природы, с оружием в руках защищающие хрупкий биоценоз королевства. «Белым кителям» улыбаются в глаза, осыпают «добровольными подношениями» — и плюют вслед, стоит только отвернуться. Герои «Заводной» пытаются уцепиться за традиции, за привычные стереотипы, но раз за разом вынуждены идти на компромиссы, отступаться, предавать. Сила оружия, власть денег, религиозные догматы — все требует переосмысления в этом новом мире, который лепят из человеческой глины безумные боги. И уж тем более бесконечно чужой среди тайцев чувствует себя героиня, в честь которой назван роман, — пружинщица Эмико, «заводная девушка», искусственно созданный Новый человек, противоестественное существо, по мнению буддистов не имеющее души и неспособное к перерождению. Ее бросили, как надоевшую игрушку, провели по всем кругам ада, подвергли нечеловеческим унижениям... И, тем не менее, только у Эмико — и таких, как она — есть будущее, шанс увидеть «новое небо над новой землей».
Западный фэндом принял роман Бачигалупи на ура: «Заводная» взяла разом «Хьюго» и «Небьюлу», а заодно получила мемориальную премию Джона Вуда Кэмпбелла и премию журнала «Локус». Для дебюта урожай наград феноменальный. В России книгу встретили куда более прохладно. В самом деле, футурологические построения Бачигалупи сами по себе крайне уязвимы для критики. Нефть нефтью, но если говорить серьезно, человечество давно готово к переходу на другие источники энергии. Одна Балаковская АЭС обеспечивает четверть производства энергии во всем Приволжском федеральном округе. Просто нас пока не прижало как следует. Так что «цивилизация пружин» выглядит не слишком убедительно. Но как книга-метафора, книга-иносказание «Заводная» срабатывает «на раз». Да и как шпионский боевик в экзотических декорациях, приключенческий роман с туго взведенной пружиной сюжета, читается отлично.
Борис Акунин. Самый страшный злодей и другие сюжеты. М.: АСТ, 2013
Как-то в остром приступе самолюбования Стивен Кинг бросил фразу, надолго ставшую его визитной карточкой: он, мол, настолько популярен, что издатели готовы печатать даже счета из прачечной с его подписью. Посты в «уютненькой жежешечке», конечно, не чеки из портомойни, но когда «избранные места» из интернет-дневника выпускают отдельной книгой — полноцветной, богато иллюстрированной, альбомного формата, — невольно испытываешь прилив гордости за отечественную культуру. Не Кингом единым жив народ русский — наш-то Борис Акунин, гляди-ка, тоже не лаптем щи хлебает!..
Впрочем, не слишком представительный источник материала, да простят меня завсегдатаи LiveJournal, отчасти вводит читателя в заблуждение. Ближайшими аналогами этой книги можно назвать не серию «Автор ЖЖОТ», а «Картонки Минервы» Умберто Эко и «Шаг за черту» Салмана Рушди — сборники газетных и журнальных колонок, написанных европейскими писателями-интеллектуалами в разные годы и по разному поводу (а иногда — без повода вовсе). Разрозненные факты, случайные наблюдения, мысли «на бегу» — весь тот ссор, из которого растут романы и монографии, заинтересует не только фанатичных поклонников авторов.
Посты Бориса Акунина, посвященные причудливым извивам мировой истории, ничуть не уступают многочисленным писательским колонкам в «Космополитене» или «Биографии», а по информационной насыщенности во многом их превосходят. Откуда еще обычный читатель, не филолог и не историк по образованию, может узнать, что японский — единственный в мире язык, где местоимение «я» плавающее, меняющее форму в зависимости от возраста, пола и социального статуса этого самого «я»? Или прочитать об уловках, благодаря которым знаменитый французский сыщик Видок — старый, страшный, как смертный грех, давным-давно прогулявший все свое состояние, — до конца дней оставался любимцем юных чаровниц? Да просто познакомиться с прототипами некоторых героев бесконечной фандоринской саги?.. В общем, ценителям исторических курьезов на этих страницах есть чем пополнить свою коллекцию. Хотя кроме личности блогера-собирателя эту пеструю россыпь «сюжетов» ничего не объединяет, книга вполне укладывается в давнюю европейскую традицию нон-фикшн.
Несколько портит благостную картину, как и было сказано, только площадка, на которой состоялась первая публикация всех этих текстов — то есть собственно интернет-блог. В предисловии Борис Акунин говорит о Живом Журнале как о прообразе литературы будущего — с видео- и аудиоврезками, удобным интерфейсом, возможностью оперативной «обратной связи» с читателями. Могу списать этот восторг только на энтузиазм неофита. Живой Журнал слишком хаотичен, в нем слишком легко затеряться, запутаться. Сумел бы Борис Акунин с такой легкостью стать блогером-тысячником, кабы не успех его настоящих, бумажных книг? То-то и оно. На каждого, условно говоря, акунина (примерный перевод с японского — «человек, не соблюдающий законы»), способного с дивной регулярностью генерировать связные и увлекательные тексты, в ЖЖ приходятся тысячи пубертатных юношей и климактерических дамочек, в любое время суток спешащих высказать свое мнение обо всем на свете; на каждый по-настоящему компетентный пост — десятки тысяч фотографий с котиками и отчетов «как я провел выходные». Какое уж тут экспертное мнение, сплошной «белый шум» и битва амбиций. Публиковаться в ЖЖ — это вам не колонки для журнала «Эспрессо» писать — да что там, даже не авторский раздел на сайте «Сноб.ру» вести. Тут много ума не надо, достаточно сообразить, как аккаунт завести — и пошло-поехало.
Автор рецензии: Анатолий Гусев
--------------------------------------------
Случайная вакансия
Джоан Роулинг. Случайная вакансия М.: Иностранка, 2013
В Англии, да и у нас тоже в моду входит удивительное рукоделье — пэчворк. Из ненужных лоскутков, обрезков, кусочков ткани создается цельное полотно, одновременно пестрое и гармоничное. Глядя на покрывала, подушки и салфетки в стиле пэчворк поневоле ощущаешь себя причастным к сказке, тихому и заманчивому бабушкиному волшебству. Новый роман Джоан Роулинг представляет собой именно такое восхитительное лоскутное одеяло, сотканное из множества разных историй. Поклонники цикла про Гарри Поттера останутся разочарованы, а вот любителей классической английской прозы ждет приятный сюрприз.
История разворачивается в несуществующем английском городке Пэгфорт, классическом английском городке с церковью и рынком, брусчатой мостовой и замком джентльмена, бедными кварталами и прибежищем респектабельных бюргеров. Сюжет книги по шекспировской традиции закольцован трагедией. Все начинается с внезапной смерти Барри Фейрбразера, члена местного совета, примерного мужа, отца и куратора девичьей школьной команды по гребле. Для одних жителей — например для жены Фейрбразера, Мэри, его друга и соратника по совету, врача Параминдер Джаванда, директора школы Колина Уолла и девочки из неблагополучной семьи Кристалл Уидон, это огромное несчастье — они потеряли близкого человека. Для других — толстяка Говарда Моллисона, хозяина магазина, и его компаньонки, молодящейся и бесстыжей старухи Морин, для местного «деляги» Эдварда Прайса — новость скорее радостна. Большинству же жителей Пэгфорта смерть глубоко безразлична — положенное сочувствие, похоронная молитва — и прощайте, мистер Фейрбразер, нас ждет жизнь. Но ситуация меняется, как только до горожан доходит — место члена совета теперь вакантно и любой желающий может его занять!
Взрослые окунаются в предвыборную борьбу. Каждый уверен, что сможет, наконец, разрешить конфликт, столько лет будоражащий город. Все дело в микрорайоне «Поля», прибежище бедняков, наркоманов и всяческого отребья, плавильном котле, поставляющем в школы неблагополучных учеников, бандитов и юных проституток. Барри Фейрбразер тоже когда-то родился там, но сумел «выбиться в свет», скопить кой-какие деньжишки и поселиться в чистых кварталах Пэгфорта. Страсти кипят, ставки растут, сплетницы оттачивают язычки.
А в это время подростки, учащиеся в приличной Пэгфортской школе, живут своей жизнью, не обращая внимания на взрослых, конфликтуя с ними, а то и презирая за глупость. У Кристалл Уидон в разгаре очередная интрижка — она принимает ухаживания Пупса, самого умного и самодостаточного мальчика в классе. Это прекрасный способ убежать от проблем — матери-наркоманки, её дружка-дилера, бросающего на неё сальные взгляды, трехлетнего братишки, которого угрожает забрать социальная служба. Эндрью Прайс отчаянно влюблен в новенькую девочку Гайю — она стала героиней его эротических фантазий, занимает все мысли, и наконец-то соизволила сесть рядом с ним на сиденье школьного автобуса. Сухвиндер Джаванда страдает из-за своей полноты, неприглядной внешности и усиков над верхней губой — мало насмешек в школе, какой-то мерзавец уже несколько месяцев травит её в фэйсбуке, присылая портреты бородатых женщин и способы эпиляции. Но Сухвиндер так легко не сдается — у неё есть свой способ унять душевную боль, замечательный, верный способ…
Карты смешивает появление призрака Барри Фейбразера. Он оставляет сообщение за сообщением на форуме сайта городского самоуправления и в каждом — новая порция постыдных гадостей про кого-то из кандидатов на место покойника. Словно шустрый мертвец смог заглянуть в души каждому из уважаемых горожан, вытянуть оттуда все тайные пороки. Один за другим претенденты снимают свои кандидатуры — кто же останется?
Роман поражает своей удивительной искренностью, правдивой эмоциональностью. Видно, что автор хорошо понимает своих героев, досконально изучил их, поверил камертоном каждое движение душ. В романе более 30 значимых персонажей и каждый портрет уникален, проработан с психологической достоверностью. С одной стороны это действительно пэчворк — Роулинг использует типичные, политкорректные фигуры, доставая их словно карточки из джентльменского набора. Тут и усыновленный ребенок, и наркоманка, в детстве ставшая жертвой инцеста, и больной ожирением, и афроамериканец, торгующий наркотиками, и социализированные «хорошие» индусы, и похотливая, стареющая красавица и изнасилование и подростковый секс и школьные конфликты, так хорошо знакомые по прежним романам Роулинг. А с другой — автору удается создать метатекст, придать мелким бытовым конфликтам могучую архетипичность, наполнить текст ответами на незаданные вопросы. Ощущается легкий привкус Набокова — не по слогу, естественно, по масштабности замысла.
Если бы перед нами был первый роман Роулинг — вряд ли он снискал бы автору столь шумную славу. Чересчур сложен, умен, многозначен для рядового читателя. Однако теперь миллионы поклонников пролистают «Случайную вакансию» или хотя бы попытаются это сделать. А ценители насладятся зрелой, хорошо выдержанной прозой профессионального писателя.
Дитрих Бонхёффер: Праведник мира против Третьего рейха
Эрик Метаксас. Дитрих Бонхёффер: Праведник мира против Третьего рейха М.: Эксмо, 2012
Немногие из нас решаются выступить против тоталитарной власти. Тем важнее узнать подробности жизни одного из этих немногих.
«Чудовищная опасность нашего времени заключается в том, что повсеместно раздается призыв к авторитету вождя или должности, и мы забываем о человеке, одиноко предстоящем высшей власти, и о том, что каждый, кто налагает насильственно руки на другого человека, попирает вечные законы и берет на себя сверхчеловеческую власть, которая в итоге сокрушит его…»
Эти слова прозвучали по радио, радио Берлина 1 февраля 1933 года. Произнес их молодой пастор Дитрих Бонхёффер. Он знал, что два дня назад канцлером Германии стал вождь национал-социалистов Адольф Гитлер, но не испугался коричневого цвета, которым спешно окрашивался политический небосвод Германии. Напротив, известие о выборе немцев подхлестнуло священника. Он чувствовал, что обязан выступить против злых сил, что Бог требует от него этой жертвы, этого действия.
Дитрих Бонхёффер родился в 1906 году в семье знаменитого врача, получил отличное образование и сделался богословом, а после еще и пастором. Но когда к власти пришли нацисты, Бонхёффер принял деятельное участие в Сопротивлении. Читал проповеди, организовывал семинарии, стал одним из основателей Исповеднической церкви, которая не соглашалась присягать фюреру. Он так же, как один из библейских пророков, выбрал «путь человека, которого Бог никогда не отпустит, который никогда не освободится от Бога…».
Наконец, он вступил в число заговорщиков, желавших убрать от власти Адольфа Гитлера. В 43-м году Бонхёффера арестовали, а весной 45-го казнили. 9 апреля, ровно за месяц до капитуляции нацистской Германии.
Эрик Метаксас – американский литератор с изрядным послужным – списком – написал биографию человека, в котором сочетались одновременно интеллектуальная сила и личное мужество. Книга увлекательна и объемна – почти 700 страниц, информативна и весьма содержательна. Она заслуженно получила больше десятка премий – литературных и христианских. И пусть объем работы обеспечило безоглядное цитирование работ героя, – а где бы еще мы нашли тексты проповедей и писем, как деловых, так и любовных.
Метаксас восторгается своим героем – его энергией, его силой, его литераторским даром. Пытается подражать Бонхёфферу, по крайней мере, в том, что касается сдержанности и ясности стиля. А в послесловии предлагает читателям поразмышлять над некоторыми поступками Бонхёффера, помедитировать, как предлагал заниматься самовоспитанием и сам его персонаж. Он напоминает события из жизни немецкого пастора и просит американцев соотнести слова и дела европейца первой половины прошлого века с реалиями Нового света начала третьего тысячелетия.
Ход любопытный. Попробую-ка и я сформулировать в подобном духе хотя бы один из вопросов к автору и его персонажу.
Известно, что Дитрих Бонхёффер еще в середине тридцатых годов сделался внештатным, секретным сотрудником абвера, то есть военной разведки и контрразведки армии Третьего рейха. Как нам отнестись к подобному шагу служителя церкви?
Не будем фарисеями. И священники, и литераторы частенько становились агентами разнообразных секретных служб. Вспомним, хотя бы Сомерсета Моэма и Грэма Грина. Но ведь Бонхёффер считал себя противником нацистского государства. И в тоже время состоял на его службе. Ведь роль агента не синекура. Чтобы оправдать такое прикрытие, надобно действовать в соответствии с правилами Большой игры. Метаксас не рассказывает нам о сведениях, которые добыл разведчик Бонхёффер. То ли не знает, то ли не хочет портить образ несгибаемого борца. Но точно известно одно – пастора казнили в один день с бывшим главой абвера адмиралом Канарисом. И случилось это по личному распоряжению Гитлера.
Да и сама история с заговором кажется безупречной с той стороны Атлантики и вызывает много вопросов – с этой. Генералы, адмиралы, аристократы хотели уничтожить плебейского выскочку, но – желали получить от англичан, американцев гарантий целостности и нерушимости Германии. Говоря совсем грубо – взорвать фюрера, но при этом сохранить захваченные земли в России. Если рассматривать Историю с позиций реальной политики, то нам выгоднее была неудача Клауса фон Штауффенберга. Дубовый стол, спасший Гитлера, сыграл на стороне Красной Армии.
Здесь проявляются, увы, антиномии современной жизни, то есть противоречия, неразрешимые в одних только словесных баталиях. Рациональное объяснение поступкам возможно, но не недостаточно. Мы делаем шаг и тут же принимаем на себя все прибыли и убытки. Что же делать, все мы живем в своем времени, находимся на своем месте и оказываемся заложниками обстоятельств собственной жизни. Но биография Дитриха Бонхёффера, безусловно, очень своевременна, поскольку показывает нам, как умный и мужественный человек все-таки поднимается над уровнем столетия, в котором он вынужден жить.
Ю Несбё. Призрак. СПб: Азбука. М.: Азбука-Аттикус, 2013
К странам Скандинавии мы относимся, что греха таить, снисходительно. Ни серьезной армии у них, ни флота, ни самостоятельной внешней политики, ни имперских амбиций... По крайней мере, с тех пор, как Петр I наголову разбил Карла XII. Есть, правда, мощная школа детской литературы, от Ганса Христиана Андерсена до Астрид Линдгрен, но это проходит по другому ведомству. Когда в середине нулевых внезапно выяснилось, что потомки викингов умеют сочинять не только трогательные сказки, но и жесткие, динамичные, кровавые боевики, куда точнее соответствующие духу времени, для всего мира это стало откровением. После того, как книги Стига Ларссона о Микаэле Блумквисте попали в список международных бестселлеров и разошлись тиражом свыше 65 миллионов экземпляров, издатели (в том числе российские) объявили настоящую охоту на скандинавских детективистов, прошлись мелкоячеистой сетью по каждому богом забытому фьорду. И цикл Ю Несбё о полицейском детективе Харри Холе — пожалуй, самая увесистая рыбина в этом улове.
У жителей Осло есть основания для гордости: к примеру, их рабочий день — один из самых коротких в Европе, а социальное пособие — одно из самых высоких. Кроме того, столица Норвегии вошла во все путеводители как один из самых дорогих городов мира. Наконец, много лет подряд Осло занимал первые места в европейском «героиновом топе» — сомнительный повод для того, чтобы задирать нос, но факт примечательный. На страницах «Призрака» Харри Холе, несколько лет назад уволившийся из рядов полиции, возвращается в столицу Норвегии, чтобы в частном порядке расследовать убийство наркомана, в котором обвиняют его несостоявшегося пасынка Олега. И обнаруживает, что многое в родном городе изменилось. На улицах стало меньше наркодиллеров и дела они ведут куда осмотрительнее, чем раньше. Качество наркотиков поднялось, смертность от передоза упала, а цены взлетели до небес. Но все это — не заслуга наркополиции Осло... В общем, вместо того, чтобы на скорую руку разобраться с простеньким «преступлением в наркосреде», Харри вляпывается по самые уши: на сей раз ему противостоит не какой-нибудь убогий маньяк, сбрендивший на сексуальной почве серийный убийца, а прекрасно отлаженная, глубоко законспирированная подпольная организация. Наркокартель, пустивший корни и в городском совете, и в полицейском департаменте. Такой груз отставному полицейскому, даже цепкому, как бульдог, в одиночку не поднять, пупок развяжется. Но любимый герой Ю Несбё упрямо идет напролом, не обращая внимания на намеки «доброжелателей»...
Если предыдущие романы о Харри Холе можно с натяжкой отнести к жанру полицейского детектива или психологического триллера, то в «Призраке» мы, безусловно, имеем дело с нуаром. Понимаю, что «норвежский нуар» звучит так же экзотично, как «африканская окрошка», но все признаки на лицо. Бывший полицейский, завязавший алкоголик и специалист по выколачиванию долгов (кстати, читающий на досуге не «Справочник эксперта-криминалиста», а романы Филипа Рота) вершит свой суд не заморачиваясь юридическими формальностями. Он кровь от крови и плоть от плоти вечерних улиц Осло, запруженных наркоманами, бродягами и карманниками, он как рыба в воде чувствует себя в дешевых отелях и ночлежках для бездомных. Если информацию не добыть иным путем, он легко пойдет на шантаж, если доведется убить — убьет не задумываясь и аккуратно уничтожит следы преступления. Он гораздо больше похож на тех, за кем ведет охоту, чем на бывших коллег по полицейскому управлению. И по мотивации, и даже внешне — Несбё сознательно подчеркивает это сходство. Ну а для полноты картины — последний штрих «рукой мастера»: одна из повествовательных линий романа ведется от имени того самого наркомана, в убийстве которого обвиняют пасынка Харри. В форме развернутого предсмертного трипа, постепенно раскрывающего подоплеку преступления...
«Призрак» — последняя на данный момент книга о Харри Холе. В Норвегии она вышла сравнительно недавно, в 2011 году. Финал вроде бы не предполагает продолжения (почему — не скажу: детектив как-никак, читайте сами). Но ходят слухи, что Ю Несбё его все-таки пишет. Скоро узнаем, использует ли норвежский детективист классический рецепт сэра Конан Дойла, или предпочтет пойти иным путем.
Максим Шаттам. Теория Гайи М.: Рипол классик, 2012
Загадочная Гайя — это слегка искаженное имя богини Геи, которая, как мы помним, отвечала за Землю. Собственно, в названии книги заложена мысль о некой одухотворенности нашей планеты, ее самостоятельности самостоятельно решать, кому жить, а кому… не очень. При этом как пишет сам автор, «цикл романов о человеке закончен». Ассоциации напрашиваются сами собой: «теория Гайи», «теория Майя»… конец света… Но придумать что-нибудь свеженькое-апокалиптическое уже не так-то просто. Букв-то всего 32. А во французском алфавите — это язык оригинала — и того меньше: 26! Как тут развернешься? Абсолютное большинство современных писателей ударяется в чертовщину — она легко освежает повествование. Шаттаму в своем триллере удалось обойтись без фантастических допущений. Хотя очень долго кажется, что мистики как раз навалом, что читатель попал в обновленную версию «Острова доктора Моро» Герберта Уэллса. И когда выясняется, что это не так, становится как-то не по себе. Невольно представляешь, что нечто подобное вполне может иметь место в реальности. А от этого недалеко и до раздумий о судьбах человечества… Подозреваю, что этот дидактический момент особо продуман автором.
Максим Шаттам позволил себе не так много допущений — и одно из них связано с положительными героями. Их трое: муж — генетик, жена — антрополог, а ее брат — социолог. Нежные родственные связи позволили создателю романа избежать нудного зачина со знакомствами — читателю и так будет понятно, что эти ребята друг за друга волнуются. Еврокомиссия отправляет мальчиков налево — они отправляются в закрытую научную обсерваторию-лабораторию в горах, а девочку направо — она едет на экзотический остров. Их задача выглядит простой: выяснить, на что расходовались большие неучтенные государственные средства. Вместо нудной инспекции героев, как нетрудно предположить, ожидает ад на земле.
Сделать так, чтобы было по-настоящему страшно, не каждому писателю под силу. Если (как и в данном случае) повествование идет двумя-тремя параллельными курсами, нужно суметь закончить главу на самом интересном месте. И вот тут-то многие прибегают к дешевым приемчикам. Например, заканчивают главку так: «В глазах у Артура потемнело, он судорожно попытался вдохнуть воздух в легкие, потом еще, и еще раз… И умер». Читатель впечатлен авторской смелостью и неожиданностью хода: парень-то как-никак был главным героем! Но уже через одну «параллельную» тему выясняется: Артурчик жив-здоров, просто сознание потерял при драматических обстоятельствах. Обманка!
Второй популярный нынче вариант попытки накалить читательский интерес — это писать нечто вроде: «Катя и представить себе не могла, к каким ужасающим последствиям приведет этот визит, какое страшное и быстрое развитие событий за ним последует». А то еще и заглавными буквами: «А ЕСЛИ БЫ ЗНАЛА, ТО КОНЕЧНО, НИКОГДА БЫ НЕ ПОЕХАЛА!». В данном случае авторы ведут себя как невоспитанные блогеры или завсегдатаи соцсетей: в этих сообществах заглавные буквы означают крик, повышение тона. Разве можно так общаться с читателем?
Но что-то я все о плохом. Расскажу лучше о Шаттаме. Он заканчивает главы изящно. Вот главная героиня прибывает на свой остров: «Кругом стояла полная тишина, и Эмме стало не по себе. Что-то во всем, что она видела, казалось ей странным. И когда она поняла, что именно, на смену удивлению пришел страх». И сразу после этого контрастная картинка: «Питер смотрел на горы документов…». По-моему, прелестно. Полный саспенс!
Но как бы не темнил и не завлекал автор, главной интригой в триллере остается вопрос: «Кто виноват?». Шаттам вроде бы сразу же подкидывает читателю виновных — и чиновники в Еврокомиссии не слишком чистоплотны, и ученые в горах не совсем хороши. Но главному-преглавному злодею удается «не показывать личико». Более того, ближе к концу повествования читатель попадает в ситуацию, когда ему буквально предлагается выбрать из двух возможных кандидатов! Это любопытно. Это интересно читать. Это признак хорошего триллера, наконец. Рекомендую всем почитателям наукообразных сюжетов с кровавым оттенком!
Возможно, у романа будет довольно трудная «читательская» судьба из-за того, что книга появилась практически одновременно с экранизацией. Да еще часть тиража вышла с «кинообложкой», на которой написано «Смотрите во всех кинотеатрах страны». Вроде как ― зачем книгу читать, если можно пойти в кино? Книга и стоит дороже, и место в квартире занимает.
Но оставим в стороне «удачные» маркетинговые ходы и просто прочитаем текст.
Нельзя сказать, чтобы «Облачный атлас» проглатывался в один присест, «за одну ночь». Все-таки эта книга требует периодически переводить дух. Да и толстая она, кстати.
Но чем-то цепляет, так что дочитываешь с ощущением теплой благодарности к автору ― и к переводчику, перед которым стояла, прямо скажем, нетривиальная задача: передать стиль шести различных рассказчиков.
Начинается с «Тихоокеанского дневника» Адама Юинга. Некий американец ― поначалу мы даже не знаем его возраста, на самом деле чуть больше тридцати, ― в эпоху, скажем так, «дореволюционную», путешествует где-то по островам Тихого океана. Описывает туземцев, англичан, встречи, разговоры, впечатления. Обычный традиционный дневник путешественника тех лет. Повествование обрывается на том, что автор дневника смертельно болен и дни его сочтены.
Далее, без всякого перехода, начинаются письма, датированные 1931 годом. Их пишет, адресуясь к некоему Сиксмиту, некий чрезвычайно аморальный молодой композитор. Пишет откровенно, в цинично-беззащитной манере эпохи «между войнами». Удивительно, но автору ― и переводчику ― удалось через стиль этих писем передать зашкаливающую талантливость, сверх-одаренность натуры пишущего: его сексуальную неразборчивость, его глубокую любовь к Сиксмиту, его способность воровать вещи у работодателя, спать с его женой, вожделеть его дочери, ― и в то же время оставаться по-своему весьма привлекательной личностью. Привлекательной чем? Отсутствием иллюзий на свой счет? Способностью заблуждаться, думая о людях лучше, чем они заслуживают? Талантом, который ― во всем, не только в музыке, но в первую очередь ― в музыке? Здесь впервые всплывает название «Облачный атлас» ― так называется его сочинение.
Любопытно, однако, что именно этот молодой человек нашел и прочел дневник Адама Юинга ― впрочем, от книги (дневник был издан) осталась лишь половина, вторую кто-то оторвал.
Третья часть ― семидесятые годы и журналистское расследование храброй корреспондентки Луизы Рей. Этот эпизод скучноват, несмотря на свой динамизм, совершенно в духе семидесятых. Тогда снимали длинные, нудноватые фильмы, где отважная журналистка разбиралась с аморальными и очень-очень могущественными властителями очередной мега-корпорации, которые (властители) ради своей сверхприбыли готовы были вырубить леса Амазонии, загрязнить Атлантику, проделать в Земном шаре дыру от Техаса до Австралии и так далее.
Журналистке помогает пожилой ученый по фамилии Сиксмит. У которого когда-то, в тридцатые, был возлюбленный ― композитор.
На самом интересном месте ― журналистка вместе с автомобилем падает в океан ― история Луизы Рей обрывается. Корпорация, которая намерена отравить Америку радиоактивной гадостью, восторжествовала.
Следующий персонаж ― издатель Тимоти Кавендиш ― намерен издать книгу, результат расследования Луизы Рей. Это рассказ старика-авантюриста, быть может, самый живой и насыщенный юмором, настоящий плутовской роман с участием престарелых. И он тоже обрывается на полном, казалось бы, крахе.
Далее действие переносится в будущее, и девушка-клон рассказывает историю своей жизни, своей инаковости, своего, если угодно, бунта против системы. Эта часть подана как интервью. Здесь довольно много незнакомых нам ― и знакомых персонажам реалий условного будущего, ― причем эти реалии никак не объясняются. Но мы быстро к ним привыкаем. Что-то приобретает отчетливые очертания в нашем уме, что-то остается понятым приблизительно, но картина мира уже ясна.
Это ― типичная антиутопия. Мир загрязнен, жить можно лишь на небольших островках, где еще сохранились более-менее приличные условия. Для всех грязных, тяжелых, опасных работ созданы клоны ― их легко распознать по типу внешности (существует лишь ограниченный набор типажей). С клонами обращаются как с рабами, после того, как они отслужат свое, их пускают на сырье. Их разум специально сделан примитивным. Наша героиня ― Сонми-451 ― исключение. Ей позволили развивать интеллект. И в общем ― цинично и жестоко использовали. Рассказ Сонми-451 обрывается на том, что ее гипотетический спаситель ― «не тот, кем кажется».
Последняя часть ― верхушка некоей горы. Теперь уже у читателя полностью создалось ощущение, что он ступень за ступенью поднимался на эту гору. Там ― все те же «острова в океане», Гавайи. Старый дикарь рассказывает о своей молодости. Здесь, мне кажется, переводчик перестарался ― текст воспринимается очень трудно со всеми этими апострофами: «Взбираяс' на коня, шоб ехать 'ратно в ущелье...» ― и так много-много. С другой стороны, совершенно замечательно подобраны слова «братей», «сестрейка», «бебень» (ребенок).
Но это, как нетрудно понять, слишком личное в восприятии текста.
Для дикарей Большого острова Сонми ― богиня.
И в этом мире все совсем плохо. Еще хуже, чем в мире Сонми, можете поверить.
А дальше начинается спуск с горы: Сонми завершает свое интервью, Кавендиш издает рукопись Луизы Рей, Луиза Рей ухитряется завершить расследование (только это никого не спасло, как мы знаем), Сиксмит дочитал письма своего любовника, молодой композитор завершил пьесу «Облачный атлас» и нашел вторую половину дневника Адама Юинга, а Адам Юинг дописал свой дневник...
Это история движения сквозь время. Говорят, автор книги ― сайентолог. Мне мало что говорит это слово, знаю только, что этой идеологией пронизан космический сериал «Звездный крейсер «Галактика». И действительно, в какой-то мере «Облачный атлас» можно, наверное, сравнить с «Галактикой». По крайней мере, в том, что касается клонов и манипуляций с их разумом, гибели старой Земли и поисков божества, легенды, космогонического мифа, на который можно было бы опереться.
Любопытна еще такая деталь: в каждой из частей «Облачного атласа» есть персонаж, обладающий родимым пятном в форме красной кометы. Объясняют так, что это пятно символизирует переселение одной и той же души из тела в тело. И, следовательно, клоны тоже имеют душу ― по крайней мере, некоторые (Сонми-451).
Лично мне эта «переходящая красная комета» показалась просто смешной, почти пародийной (как в фильме «Лимонадный Джо», где все родственники узнавали друг друга по родимому пятну размером с мексиканский доллар ― тогда ведь еще не было экспертизы ДНК). Но автор, видимо, придавал ей ― как и переселению душ ― глубокий смысл. Пусть так и останется.
В конце концов, Дэвид Митчелл написал книгу, которая сильно цепляет. И поди еще разберись ― чем конкретно. «Есть в ней что-то». Может быть, попытка проследить человеческие судьбы сквозь века, сквозь тьму фантазий, лжи, преступлений, поисков ясности, мифологизирования, ― движение затерянной души в мире, где невозможно составить карту, ― как невозможно создать атлас облаков.
Виктор Сонькин. Здесь был Рим. Современные прогулки по древнему городу М.: Астрель: Corpus, 2012
Перефразируя римскую же поговорку, скажем: «О Риме или хорошо, или ничего». Действительно, в любви к Риму, древнему и современному, признавались и в первом веке, и в одиннадцатом, и в двадцать первом. Время сглаживает конфликты — сегодня в Вечном городе мирно уживаются и артефакты недавнего, муссолиниевского, прошлого, и долгая история христианской столицы, и седая античная древность. Вот последней и посвящена целиком эта книга.
Это значит, что в шестисотстраничном томе читатель не найдет ни прогулок по Ватикану, ни описания фонтана Треви или баек о семействе Борджиа. Зато он основательно полазает по подвалам жилых домов на Палатине в поисках остатков Золотого дома Нерона, поразмышляет над назначением таинственного Септизодия, пропутешествует довольно далеко по Аппиевой дороге, а затем назад, в Остию. Ну и, конечно, не обойдется без всемирно известных Форума, Колизея, терм Каракаллы. Воображение — к сожалению, потому что от описываемого сохранилось порой одно упоминание, или к счастью, потому что, когда речь идет о такой древности, только оно и помогает — придется включать буквально на каждой странице. Вот в Доме триклиниев мы смотрим, как римляне обедают, в подземельях церкви Санто-Стефано-Ротондо наблюдаем за таинствами культа Митры, у театра Помпея читаем вывеску о предстоящих боях гладиаторов: «Полог будет», что в условиях палящего солнца внушает надежды…
Несмотря на то что список античных памятников Рима выглядит как некролог: того давно нет, этот известен только по описаниям, читающий книгу Сонькина не ощущает себя в некрополе. Жизнь древнего Рима теперь другая: в легендах и традициях, об античных корнях которых зачастую мало кто знает. Обычай новобрачных приходить к вечному огню впервые начался у алтаря храма Венеры и Ромы; правило дарить нечетное количество цветов или бросать в водоем монетку «на счастье» тоже родом из Вечного города. Не чужд автор и удачной шутки: оказывается, «аудиокниги придумали римляне», и Плиния Старшего, к примеру, везде сопровождал чтец-декламатор.
Важно, что за мозаикой исторических реминисценций, фактов и цитат не теряется из виду зримый ландшафт Рима: Тибр, Марсово поле, Виа деи Фори Империали. Можно непосредственно прогуливаться с книгой в руках, можно виртуально — правда, в обоих случаях будет существенно не хватать хороших карт. Шутейские схемки, которыми снабжена книга, в качестве карт бесполезны, хотя в остальном нареканий нет: и иллюстраций достаточно, и структура продумана, и врезки по делу. Пятнадцать веков как нет античного Рима, а его памятники только множатся — в том числе и типографским способом. «Здесь был Рим» — хороший пример того, как нужно описывать, вспоминать, посещать этот поистине великий Город.
Шекспироведы — люди невероятной кротости и редкостного добросердечия. Только этим могу объяснить, почему они до сих пор не собрались толпой, да и не вздернули американского писателя Кристофера Мура на ближайшем суку. За что вздернули? Да за эти самые... за бубенчики. Ну, вы меня поняли. А еще за так называемое творческое переосмысление трагедии Великого Барда «Король Лир» в романе «Дурак», вышедшем в России в начале 2013 года.
Кристофер Мур — человек без амбиций: себя он именует «писателем-комиком» и на большее не претендует. Но это чистой воды кокетство. Мур умеет быть лиричным, пародоксальным, по-настоящему остроумным — это знает каждый, кто читал «Ящера страсти из бухты грусти», «Агнца», «Практическое демоноводство»... Да почти любой из десятка его романов, изданных в нашей стране. Однако «Король Лир», похоже, реально засел у Мура в печенках. Здесь явно что-то личное — только так могла появиться на свет эта балаганная, сознательно сниженная версия трагедии Шекспира, пересказанная в стиле ярмарочного вертепа, с обилием кленового сиропа, хлещущего из ран вместо крови, и шуточками существенно ниже пояса. Конечно, есть основания полагать, что именно так реальный средневековый шут и развлекал своего хозяина: ходил колесом, пускал газы и задирал вельмож, беззастенчиво обзывая тех ублюдками. Едва ли исторические прототипы героев Шекспира могли похвастаться чувством юмора более изысканным, чем у сегодняшних поклонников «Комеди Клаб». Но то, что пишет Кристофер Мур, не имеет ровным счетом никакого отношения к исторической реконструкции.
Фабула романа вполне предсказуема: коли уж повествование ведется от имени шута Кармана, королевского дурака, вполне логично сделать его главной движущей силой всей истории, центральным персонажем, главным интриганом условной Британии XIII столетия. Именно он, Карман, так или иначе стоит за всеми мрачными тайнами шекспировской трагедии, начиная с отступничества Эдгара, внебрачного сына графа Глостерского, и до восшествия принцессы Корделии на британский престол. Если таким поворотом автор хотел огорошить читателей, это ему, увы, не удалось: как минимум один шут-делатель-королей отечественной публике хорошо известен по романам Александра Дюма «Графиня де Монсоро» и «Сорок пять». Это импозантный и остроумный Шико, служивший при дворе Генриха III и Генриха IV, веселивший (порой и бесивший) придворных, а параллельно выполнявший тайные миссии и плетший сложную сеть интриг. Черный Шут Кристофера Мура — монти-пайтоновская версия Шико, бузотер, охальник и блудодей, не брезгующий ни последней кухаркой, ни царскими дочерями Гонерильей и Реганой, теми самыми, что предали строго Лира, а потом перетравили друг дружку. Прошелся Мур и по другим пьесам Великого Барда — прежде всего по «Макбету» (оттуда явились три чокнутые ведьмы) и «Гамлету» (куда ж без окаянного призрака!). В общем, автор от души поглумился над главным культурным достоянием Соединенного Королевства, с юношеским максимализмом и недетской изобретательностью сплавив воедино высокий елизаветинский штиль и скабрезные площадные шутки. Впрочем, в русскоязычной версии главные стилистические находки принадлежат Максиму Немцову, использовавшему при работе над книгой, кажется, все имеющиеся переводы «Короля Лира» — аж восемь штук.
«Дурак» насквозь пропитан атмосферой подросткового бунта — но это бунт не против Шекспира, а против шекспироведов и шекспирофилов, пафосных начетчиков и академических зануд, превозносящих букву и презирающих дух. Кристофер Мур, конечно, охальник — но его книга верный признак того, что пьесы Великого Барда до сих пор продолжают жить и вызывать сильные эмоции, а сам Вильям наш Шекспир не превратился в бронзовый памятник, покрытый вот такенным слоем пыли, густо засиженный голубями и воронами.
В издательстве «Азбука» вышла «Любовь Сванна*» Марселя Пруста — вторая часть первого тома эпопеи «В поисках потерянного времени» в новом переводе Елены Баевской. Первая часть — «Комбре» — в 2009 г. удостоилась премии «Мастер» как лучший перевод года. Вторая часть представлена на суд читателей. О знаменитом романе Пруста так или иначе слышали все, а вот многим ли удалось прочесть с начала и до конца хотя бы первый том? При этом, у многих людей есть представление о том, что это за книга и почему им трудно, а может и не интересно ее читать.
Попробуем разобраться, насколько эти представления верны. Вот те из них, с которыми нам случалось сталкиваться.
1. Это чтение для высоколобых интеллектуалов. Или для снобов, которым важно не ударить в грязь лицом, когда кто-то скажет: «Ну как можно не читать Пруста!»
Вообще-то, это книга для людей, которым интересно, что происходит у них внутри, хочется понимать причины своих и чужих поступков. «Любовь Сванна» стоит читать из любопытства, но не ради самоутверждения — тем более, что книга эта довольно ядовитая.
2. Это утонченное французское повествование, в котором главное — эдакий парижский аромат и флёр.
То, что мучает в романе Шарля Сванна, есть в жизни каждого из нас: любовь, ревность, чувство собственности.... Борьба со своими разумом и интуицией, которые показывают нам людей такими, какие они есть, но мы не соглашаемся верить, что это правда. В «Любви Сванна» Пруст подробно описал механизмы, с помощью которых человек себя обманывает. Исследователи Пруста уверены, что он не читал Фрейда, но некоторые пассажи романа дополняют работы отца психоанализа: исследование Пруста близко ему по беспощадности, только эти процессы у Фрейда не описаны.
3. Это — «самокопание», Пруст жил затворником, и жизнь других людей его интересовала мало.
Марсель Пруст, как и его герой Сванн, был принят в высших кругах французского общества и в совершенстве знал подоплеку светского поведения, владел этим непростым кодом. Он снабжает нас своего рода разговорником для светского общения: объясняет, что стоит за каждой репликой собеседников, которые встречались на приемах у французской элиты. А если вы считаете, что все это в прошлом и не может понадобиться в сегодняшней жизни, посмотрите вокруг повнимательней. Всегда ли за нашими словами стоит то, что они значат буквально? Так ли редко нам приходится выдумывать сообщение-заместитель, чтобы человек «сам догадался» о чем-то совсем другом? И всегда ли в разговоре, подчиненном некоему коду, мы чувствуем себя уверенно? Если ответы на эти вопросы вам не интересны, тогда, разумеется, никакого Пруста.
4. Пруст — эстет, оторванный от жизни, поэтому если хочешь узнать что-то об обществе и быте того времени, это не к нему.
Внимательный читатель узнает из романа, какие цветы, платья, украшения и прически были в моде в Париже на рубеже XIX и XX веков , выяснит, как относились к евреям и нетрадиционной любви, какая мебель, рестораны и районы Парижа считались шикарными... Пруст — безусловно, «энциклопедия французской жизни». Недавно во Франции даже вышла кулинарная книга под названием «В поисках утраченной кухни» — там собраны рецепты блюд, упомянутых в романе.
5. Я уже открывал Пруста и пытался... Это долгое, занудное чтение, сюжет не увлекает или его нет вовсе — ради чего мучиться?
Сюжет есть — только это, конечно, не история про события, а история про мысли и чувства. И не факт, что лучший способ «проникнуть» в роман Пруста — читать его подряд. Попробуйте иначе.
6. Зачем эти километровые предложения, кому это нужно?
Длинные фразы — «фирменная» особенность Пруста, хотя, на первый взгляд, «нарезать их на кусочки» было бы куда проще. Тем более, что никто из его современников, предшественников, да и писателей послепрустовского времени ТАК не писал. Зачем ему это? Вот какой ответ на этот вопрос мы нашли в одной французской детской книжке. Среди ее героев несколько писателей, в том числе и Марсель Пруст:
«— Почему ты пишешь такими длинными фразами?
— Если хочешь поймать рыбу, которая плавает у самой поверхности, можно ловить на короткую леску с одним крючком. А для других, глубоководных рыб нужны очень длинные снасти». (Эрик Орсенна «Грамматика — тихая песня».)
7. Может, в оригинале Пруст и хорош, но я не читаю по-французски.
До сей поры существовали два перевода Пруста: А.А. Франковского (продолжен А.А.Федоровым) и Н.М. Любимова. Они вложили в эту работу много сил и времени, и у обоих переводов есть несомненные достоинства. А.А. Франковский, которому выпала роль первопроходца, умело и добросовестно расшифровывал прустовские фразы, доискиваясь до сути. Но его перевод, выполненный в конце 20-х годов, требовал немалых усилий и от читателя. Почувствовав это, Н.М. Любимов пошел по пути облегчения синтаксиса, приближения романа к современным языковым нормам — он работал над переводом в 70-е годы. Но иногда такое упрощение приводило и к упрощению смысла, к уходу от многозначности, многослойности построений, которые, по авторскому замыслу, напоминали архитектуру готического собора. Словом, оба перевода романа хороши, но к ним хочется что-то добавить, чтобы читатель понял, зачем ему, собственно, читать Пруста. Тем более, что во Франции в 1987-1989 гг. вышло новое издание романа в авторитетной библиотеке Плеяды — в текст внесены все последние авторские изменения (а Пруст правил свой роман до конца жизни). Во многих странах он был после этого переведен заново. Теперь такая работа начата и в России, но, конечно, не только ради того, чтобы восполнить пропуски и исправить неточности прошлых французских, а, следовательно, и русских изданий. Благодаря переводу Елены Баевской, сегодняшний читатель сможет прочесть Пруста заново — или в первый раз, если до сих пор это ему не удавалось. И возможно, книга, написанная во Франции больше ста лет назад, расскажет ему что-то новое и о его собственной жизни.
_____________
*В новом переводе фамилия героя пишется с двумя «н», что допускается оригиналом, как и вариант с одним «н», принятый раньше.
** Переводчица объясняет свой вариант названия так: Пруст хотел разобраться в том, куда девается потерянное время.
*** Присуждается ассоциацией «Мастера литературного перевода» (Москва).
Название этой рецензии я бессовестно позаимствовал у рассказа Михаила Веллера. Речь там шла, если помните, о судьбе человека, о том, где, как, в какой момент ее еще можно изменить, а когда поезд уже ушел. Ну а у нас — о судьбе книги: не совсем то же самое, но тема близкая.
Любители фантастики со стажем наверняка помнят, как бодро и энергично начинал Степан Вартанов в конце восьмидесятых. Я, по крайней мере, помню хорошо: и «Город Трора» в «Уральском следопыте», и «Белую дорогу» в одноименном сборнике ВТО МПФ... К сожалению, в 1990-х книги Вартанова стали все сильнее напоминать то ли конспекты, то ли развернутые синопсисы полноценных повестей и романов, что не пошло им на пользу: одной зубодробительной сюжетной динамики для литературы все-таки маловато, даже для литературы фантастической. Ну а после 2002 года писатель и вовсе замолчал. Пауза затянулась до 2012-го: с начала года Степан Вартанов успел опубликовать несколько рассказов и эссе, ну а завершил сезон романом «Маятник».
Если ограничиться беглым пересказом фабулы, «Маятник» мало отличается от многочисленных историй о «попаданцах». Московский школьник Ромка чудесным образом переносится в некий мир, где отказывает сложная техника, зато прекрасно работает магия. Ему предстоит заменить наследника одного из могущественных кланов — не имея ровно никаких магических способностей. Хотя Ромка то и дело поминает «попаданческую» фантастику незлым тихим словом — все не так, сплошное вранье! — он выполняет все классические задачи, стоящие перед юным героем фэнтези. В первой части романа — учится в волшебной школе, заводит друзей среди наследников соперничающих кланов и нагоняет страху на врагов. Во второй — совершает квест, опасное и познавательное путешествие через полконтинента, устанавливает контакт с демоном, сражается с дикими зверями и совершает иные подвиги, полагающиеся по статусу. Однако успеха Ромка добивается благодаря целеустремленности, наблюдательности, железному самоконтролю, умению принимать нестандартные решения под давлением обстоятельств, готовности в любой ситуации учиться, сопоставлять, анализировать — и прочим качествам, которыми «попаданцы» редко могут похвастаться. Да и подростки, честно говоря, тоже. Но Ромка мальчик необычный: он вдумчиво читает Стругацких, слушает Михаила Щербакова, и хорошо понимает, чем развлекательная беллетристика отличается от настоящих книг — спасибо папе и маме.
«Маятник» — отличный пример современной литературы для подростков. С одной стороны, мизансцены по большей части вполне узнаваемы: Вартанов не стесняется расставлять маркеры, отсылки к авторам и произведениям, которые вспоминает его герой в разных ситуациях. Крапивин, Миядзаки, Гаррисон, «Трудно быть богом» — и, разумеется, Джоан Роулинг, как же без нее в романе о магической школе. Но при этом конфликты разрешаются без сюсюкания, всерьез, по-взрослому. Пожалуй, главное фантастическое допущение — это ромкино самообладание, каким может похвастаться не каждый московский топ-менеджер. Ну и где еще в понятных школьнику терминах расскажут, что такое технологическая сингулярноать или неразрешимая этическая проблема?..
В общем, очень недурная книга для подростков, как и было сказано. Не «Ключ от королевства» Дяченко, не «Живые и взрослые» Кузнецова, но вещь живая, увлекательная, нетривиальная. Выйди «Маятник» в профильной «детской» серии — глядишь, и на премии бы его номинировали, и рекламную кампанию организовали, и пару-тройку переизданий он бы выдержал... Короче, на книгу обратили бы внимание. Но Степан Вартанов по старой привычке постучался в дверь редакции фантастики — в результате роман издан оскорбительным тиражом 2500 экземпляров и имеет все шансы утонуть в бурном потоке «попаданческой» фантастики, сгинуть без следа, не прочитанный никем из тех, кому был адресован.
В прошлом году культовый американский роман Джека Керуака «На дороге» наконец-то обрел кинематографическое воплощение. Продюсер фильма — Фрэнсис Форд Коппола, купивший права на экранизацию много лет назад; режиссер — Уолтер Уоллес, который прославился фильмом «Че Гевара: Дневник мотоциклиста». Фильм стал событием, в октябре 2012 года он появился и на российских экранах, так что инициатива издательства «Азбука» в таком контексте не удивляет. Переиздать роман «На дороге» (рукопись которого, к слову сказать, несколько лет назад ушла с аукциона за 2,5 миллиона долларов) — сам бог, как говорится, велел.
В свое время роман Джека Керуака «На дороге» был в Америке чем-то вроде песен The Beatles , иначе говоря — знаменем поколения. Послевоенное «разбитое» поколение американцев (не путать с «потерянным поколением» Хэмингуэя) отправилось в путь, причем не только в буквальном смысле. Кроме непосредственного перемещения в пространстве, это был еще и путь постижения жизни, путь освоения того мира, который дошел до середины двадцатого столетия, а потом побежал, поехал, понесся, с каждым годом ускоряя свое движение непонятно куда.
Действие романа «На дороге» начинается в 1947 году. Главного героя, начинающего писателя Сала Парадайза, что-то толкает в дорогу; ему хочется на Запад: в Эл Эй, во Фриско, в Колорадо, одним словом, туда, куда столетием раньше стремились тысячи ополоумевших переселенцев. Наверное, это зуд такой у жителей Североамериканских штатов, американский «вечный зов», ведь на самом деле — никакой особой цели у героя нет. Да, он хотел бы устроиться в Сан-Франциско на корабль, заработать денег (которых у него кот наплакал), но это поверхностная цель. В действительности Салу Парадайзу хочется пребывать в «куче, боевой, кипучей», тусить с друзьями или вообще малознакомыми людьми, менять места проживания, то есть, жить полноценной жизнью молодого человека, у которого в башке ветер, а впереди (как представляется) миллион отпущенных лет.
Собственно, этим Сал Парадайз и занимается. Он едет на Запад, встречается в дороге с разными людьми, жадно впитывает впечатления и, хотя в кармане шиш, совсем не жалеет, что отправился в путешествие. Вокруг героя клубится сонм странноватых личностей вроде Дина Мориарти или Карло Маркса, но Салу они дороги и интересны, для встречи с ними он готов пересечь полстраны. Ну и, конечно, рядом с героем постоянно мелькают девушки, с которыми он сходится, расходится, заводит новые романы, причем делает это без надрыва и особой рефлексии. Сал хотел бы завести семью, он вовсе не принципиальный холостяк или какой-нибудь бонвиван, но это ведь молодость, к тому же протекающая в середине двадцатого века. Битники и сексуальная революция еще в перспективе, конечно, но улицы американских городов уже оглашает джаз, и в воздухе пахнет свободой.
Запах этой безбашенной свободы чувствуется на многих страницах этой книги, а иногда просто шибает в нос. «Вечеринки были чудовищные. В подвальную квартиру на Западных Девяностых набилась по меньшей мере сотня гостей. Даже котельная была полна народу. Что-то творилось в каждом углу, на каждой кровати и кушетке — не оргия, нет, просто новогодняя вечеринка с истошными воплями и дикой радиомузыкой». И пусть эти персонажи еще не употребляют наркотиков и не отращивают длиннющие «хайры», по прочтению книги становится понятно, откуда растут ноги у хиппозных шестидесятых.
У этой книги нет выстроенного сюжета. Чем-то текст Керуака напоминает песню акына, который поет о том, что видит. Герой то возвращается домой в Нью-Джерси, то опять отправляется в путь, и вновь перед глазами читателя мелькает штатовская география: Чикаго, Коламбус, Детройт и т.п. Тем не менее, цельность в книге есть. И атмосфера эпохи передана; и драматизм имеется, особенно в последней, самой пронзительной сцене, когда Сал Парадайз, уже начавший укореняться в жизни, прощается с вечным странником Дином Мориарти. Тут есть даже попытка порассуждать о том самом американском «вечном зове». «Куда едешь ты, Америка, в своем сверкающем в ночи автомобиле?» — вопрошает один из персонажей, и это вопрошание, конечно же, отзовется в любом русском сердце своеобразным эхом: «Русь, куда несешься ты? дай ответ. Не дает ответа...»
Джек Керуак тоже не дает ответов на вопросы; да и вопросов особых не ставит. У романа «На дороге» другие достоинства, которые оценит любой, открывший эту книгу. Причем открывать ее мы рекомендуем не только тем, кто интересуется историей литературы вообще, и американской — в частности. Самое любопытное заключается в том, что роман по-прежнему жив, из него бьет энергия молодости, а молодость — состояние универсальное. Возможно, вам не захочется повторять опыт героев — не всякому по душе и по плечу подобный экстрим. Но вы сможете хотя бы влезть в шкуру этих искателей приключений; сможете почувствовать дух странствий, и уже одно это дорогого стоит.
Деннис Лихэйн. Глоток перед битвой М.: Иностранка, 2012
Когда окончательно рухнул «железный занавес» и стало возможно знакомство не только с тщательно отобранными шедеврами западной цивилизации двадцатого века, но и с пресловутой «масс-культурой», то очам бывшего советского человека явилась ошеломляющая истина: мир — действительно маленькое место. Та же затхлость, которая характеризовала «эпоху застоя» в СССР (начало восьмидесятых) имела место и на Западе; тот же экстремальный дух захватывал «капиталистический мир» в лихие девяностые.
Высокая литература этих нюансов может и не отображать, на то она и высокая; но такой «низкий» жанр, как криминальный роман/телесериал, интонационно лгать не может. Чтобы хорошо лгать, нужно гораздо лучше владеть стилем. Как говорил Талейран, «язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли». Криминальный боевик этого не умеет.
«Глоток перед битвой» написан в 1994 году. Время, когда у «них» снимался «Убойный отдел», а у нас — «Улицы разбитых фонарей»...
«Глоток перед битвой» очень хорошо переведен. Вот это сразу хочется отметить. Без изысков и претензий и вместе с тем на удивление адекватно.
«Глоток перед битвой» и написан хорошо: без зашкаливающей беготни с пистолетами, с короткими походами в прошлое персонажей и в их отношения, с туго закрученной пружиной внутри сюжета, которая в один прекрасный момент прорывает весь, условно говоря, «матрац».
...В городе Бостон действует маленькое частное детективное агентство, состоящее из двух компаньонов (они же друзья детства): Патрика и Энджи. Энджи — красивая девушка. Патрик — ирландец, что многое в его поведении объясняет.
Как и положено, все начинается с клиента и заказа. Клиенты в данном случае — влиятельные политики штата, а хотят они от частных детективов одной малости: разыскать чернокожую уборщицу, которая сперла важные документы и куда-то смылась.
Нехорошо красть важные документы, даже если ты немолодая чернокожая уборщица и твое усталое лицо на фотографии вызывает у ирландца-сыщика подобие сочувствия и даже симпатии. Наши герои начинают поиски, и довольно быстро женщина оказывается у них в руках.
Теперь остается только позвонить клиентам, сдать им «находку» и получить свои законные денежки.
Но...
Вот тут начинается самое неприятное.
Во-первых, судьба самой этой уборщицы. Вся ее жизнь и, соответственно, мотивы ее поступка. «Об меня всегда вытирали ноги, — говорит она. — Меня всегда использовали. А потом обо мне забывали. Я хотела, чтобы кому-то было на меня не плевать». О, украв такие документы она быстро добилась самого пристального внимания к своей персоне. Это да.
Имеется еще и «во-вторых». Увидев похищенные женщиной документы, наши частные детективы мгновенно изменили знак «плюс» на знак «минус»: клиенты оказались куда худшими мерзавцами, чем даже можно было предположить... (Впрочем, искушенный читатель знал это с самого начала!)
История вступила в свою вторую фазу: розыск настоящих преступников. Попутно следовало отыскать и оставшуюся часть документов — в руки наших героев попал лишь фрагмент, правда, фрагмент весьма красноречивый.
А бывшие клиенты, разумеется, быстро поняли, куда дует переменившийся ветер, и предприняли ответные шаги.
Вся эта интрига, при ее кажущейся сложности, достаточно проста — потому что прост и отчетлив нравственный императив: быть плохим — плохо, а быть хорошим — почти невозможно.
Это девяностые, детка. Это эпоха болезненного обострения ненависти.
Это время, когда белые и черные могут дружить, как братья, и тем не менее (не переставая дружить и попутно употребляя слова «негр» и даже «ниггер») могут переругаться на тему: кого больше угнетают — черных или белых? Белого могут образцово-показательно засудить за то, что черному сошло бы с рук — как жертве расизма. Но черного могут закатать в колонию или тюрьму за то, от чего белый мальчик — если к нему не будет привлечено достаточно внимания прессы, — запросто отмажется.
Белый ирландец Патрик готов рисковать жизнью ради черной уборщицы, хотя она не будет ему за это благодарна, и он об этом, конечно, знает. На каком-то уровне отношения между белыми и черными строятся без сочувствия, без снисхождения, без политкорректности, но на основе почти сверхчеловеческого уважения. Параллельные миры смотрят друг на друга: война останется — но возможен краткий перерыв, «глоток перед битвой» (дословно — «войной»), мгновение передышки, когда черная и белая руки соприкоснутся.
«Я и сам иногда впадаю в ярость, которой подвержены прежде всего люди белые, бедные и трудящиеся. Она охватывает их, когда безмозглые социологи принимаются объяснять нападения в Центральном парке «вспышкой неконтролируемых эмоций» и оправдывать действия зверья, твердя, что это реакция на многолетнее угнетение со стороны белых... Эта ярость охватывает их, когда в газетах и по телевидению начинают муссировать и мусолить тему расы... когда судьи, силком внедрившие программу десегрегации школ, собственных деток учат все-таки в частных колледжах; когда недавно один окружной жрец Фемиды заявил, что у него нет оснований считать, будто уличные банды представляют собой большую опасность, нежели профсоюзы»…
Патрик и Энджи отомстят за черную женщину и пристрелят черную мразь, они спустят в унитаз репутацию белой мрази, спасут жизнь одного чернокожего подростка и защитят честь другого... Потому что там, в этом мгновении между битвами, действуют совсем другие законы.
Законы эти просты, о них все знают, другое дело — почти никто не верит, что этим законам можно следовать.
А вот, представьте, можно — и кое у кого получается.
Правда, для этого нужно быть отмороженным на всю голову ирландцем.
«Глоток перед битвой» — первый роман цикла. Имеет смысл читать его и все последующие.
Эта книга с самого начала пугала меня ассоциациями. Примерно такие цепочки у меня сами собой выстраивались: Вангол — Монгол — Чужой — Слепой… Слепой против Глухого… суровые девяностые… Ассоциативный ряд подкреплялся и картинкой на обложке: печальные мужские очи над тюремной решеткой.
Впрочем, эти решеточки у нас вполне себе вневременные. И оказалось, что действие романа разворачивается в довоенные годы. Молодой парень Иван Голышев идет по этапу — за что его посадили, в общем-то, и не важно — потому что ни за что! Ему назначены работы для смертников, но он бежит. Дело происходит в глухой тайге, где выжить невозможно. Но парню, уже умиравшему, очень повезло — его нашел старый эвенк. Старик расслышал русское имя по-своему, и молодой человек превратился в Вангола. Он проводит несколько счастливых лет в тайге, а потом начинаются неприятности. И главному герою приходится бороться — во-первых, с личным злобным врагом, и, во-вторых, с государственной системой.
В аннотации сказано, что книга «честная и искренняя». Так и хочется усилить этот синонимический ряд, добавив слово «наивная». Не потому, что написана плохо или неинтересно, совсем нет! Просто для читателя вышеупомянутых девяностых это, конечно, была бы находка. Разоблачения сталинского режима! Тяготы лагерей! Непроходимая тайга! А в ней еще и эвенки живут, вау… Но за двадцать лет мы успели перечитать немало всего этого — в разных видах. От «Колымских тетрадей» Шаламова до… ну скажем, «Тайги и зоны» Бушкова. Впрочем, это означает еще и то, что тема неисчерпаема — и на сегодняшний день практически перешла в разряд «классических» или даже «вечных». У Владимира Прасолова в книге все выглядит вполне органично и соответствует законам приключенческого жанра. Другими словами — читать любопытно, несмотря на «знакомость» (чисто литературную, слава богу!) описываемых реалий.
Радуют как минимум два момента: во-первых, автор старается не делить персонажей на «черных» и «белых», добавляет полутона. Например, белогвардейцы у него не так уж безупречно хороши, как принято в книгах подобного рода. Обычно как заходит речь о белой гвардии, так разливается сплошное «Корнет Оболенский, надеть ордена»… А у Прасолова и немотивированную жестокость господ дворян можно встретить, и об учиняемых ими кровавых банях прочитать — ведь все это действительно было в нашей истории. Правда, в обратной ситуации — когда «черному» герою нужно добавить света — писателю приходится очевидно труднее. Все же начальник лагеря — моральный урод, неожиданно начавший бороться со Сталиным, выглядит не слишком убедительно.
Второй, на мой взгляд, существенный плюс — это ровная логика повествования, аккуратные и ненавязчивые «узлы», в которых встречаются герои. Как-то вроде бы параллельно сюжетные линии идут, глядь — а уже все перезнакомились!
А вот минусом романа можно посчитать слегка избыточную фантастичность — вот Вангол ложится на шаманский камень и, поспав на нем, обретает новые способности. Теперь он мудр, видит насквозь человека и всю его природу. Это, впрочем, еще можно объяснить авторской нуждой: для развития сюжета остро необходимо, чтобы герой обзавелся знанием человеческой природы и психологии. А как это возможно, если он провел три года в тайге, в обществе четырех бесхитростных эвенков? Только искусственным способом, конечно. Но тот факт, что заодно он становится буквально сверхчеловеком, умеющим, к примеру, читать мысли, уже заставляет относиться к книге чуть более критично. А поворот сюжета, заставивший Вангола отправиться на обучение в разведшколу ОГПУ и мощно учить немецкий язык, снова вверг меня в пучину ассоциаций. И даже заставил сверить кое-какие даты рождения. Неужто под личиной простого парня скрывается ОН — тот, чье имя можно и не называть?! А что? Вон в книжке Романа Антоновского «Альфа-самец. Мочи их, президент!» некий В.В. даже по воздуху летает… По датам вроде бы не сошлось. Спасибо и на этом!
Хотя кто знает, что еще расскажет нам Владимир Прасолов о Ванголе? Первый раз роман был издан в 2010 году, теперь, похоже, вышел в новой редакции. И все равно есть в нем какая-то недосказанность. Слишком много сюжетных хвостов осталось в целости и сохранности. Да вот хотя бы главный: персональный враг героя повержен, но сталинская система-то процветает! А значит, о Ванголе мы еще услышим. Правда, вполне возможно, что у него будет совсем друго е имя. Это у автора получается легко: ведь на последних страницах героя уже зовут Игорем (служба в разведке обязывает!) Ждем дальнейших трансформаций — вероятно, хотя бы отчасти волшебных.
Бенедикт Сарнов. Феномен Солженицына М.: Эксмо, 2012
В конце семидесятых годов принес я домой пухлую папку, завернутую в газету и перетянутую шпагатом. Под покровом советской прессы таилась машинопись нового романа Александра Солженицына «Август четырнадцатого». И везти ее, и читать было сопряжено в те годы с известного рода опасностями. За интерес к подобного родам фантазиям люди получали срока, хотя не очень большие (по меркам самого Александра Исаевича), но вполне реальные.
Я прочитал сотни плохо отпечатавшихся страниц, и позвал приятеля, чтобы сравнить впечатление. Опасный труд из квартиры не выпустил, потому мой друг честно отсидел в кресле два раза по пять часов. А потом мы, раскатав бутылочку красного, сошлись на том, что все это тоскливо и совершенно не литературно. Я даже в сердцах заявил, что больше книг Солженицына в руки и не возьму, поскольку просто жаль времени тратить. Даже историческая публицистика американки Барбары Такман «Августовские пушки» показалась куда более художественным текстом. Слово свое я сдержал, без малейшего напряжения. Ни «Узлы», ни «Двести лет…» интереса не вызвали. Поэтому исследование Бенедикта Сарнова читал, в общем, разделяя эмоции автора, его посылки и выводы.
Работа огромная, почти восемь с половиной сотен страниц. Сарнов был лично знаком со своим героем, а потому его суждения, надеюсь, более основательны, чем заключения присяжных литературоведов. Особенность книги — огромное количество цитат. Иногда они кажутся избыточными, мол, автор подменяет свою интеллектуальную деятельность чужой. С другой — все-таки не надо отправляться в путешествие по десяткам и сотням ссылок, чтобы проверить добросовестность исследователя.
Бенедикт Сарнов не любит Александра Солженицына. Он предъявляет ему многие и многие претензии, с которыми и я, в общем, согласен. Есть разговоры и о предательстве в отношениях с людьми близкими и далекими. Сарнов приводит и частичку личного опыта, когда после короткого разговора с Александром Исаевичем он понял, что тот видит человека, только пока тот ему нужен. В этом, замечает автор, Солженицын похож на одного из своих героев — Владимира Ленина. И не случайно на первую страницу переплета вынесены два портрета — Александра Исаевича и Владимира Ильича.
Но если говорить о предательстве, то я бы в первую очередь выделил — отказ от литературы. После замечательного «Ивана Денисовича», все остальное — лишь художественная публицистика. Разбирая описание «батьки усатого» в одном из романов, Сарнов заключает справедливо и точно: «Не Сталина я тут защищаю, а — достоинство литературы . Есть предел, ниже которого художник, давая волю самым низменным своим чувствам, не должен опускаться».
В работе Сарнова убедительно показано, как политик съел в душе человека — художника. «Я — Ленин» — цитирует автор слова Солженицына, которые тот произнес, размышляя о своей работе «Ленин в Цюрихе». Можно, конечно, поставить эту цитату в ряд с известным высказыванием Гюстава Флобера «Мадам Бовари — это я». Да и о Татьяне Лариной кто-то из современников сказал, что главный ее прототип — сам автор. Но все-таки мне вслед Сарнову чудится, что здесь Александр Исаевич больше примеряет знаменитую кепочку, чем снабжает своего протагониста собственными эмоциями. «Какая глыба! Какой матерый человечище!» — определил Ленин (по воспоминаниям Алексея Горького) Льва Толстого. Похоже, что он сам исподволь примерял на себя рубашечку с пояском. Да и Александр Исаевич соотносит себя уже с Лениным, чтобы плыть дальше в революцию. Только — свою революцию, где уже он сам будет главой партии верных. Так в России уже долгое время шествуют рука об руку большая политика и высокая литература. Есть в книге Сарнова несколько десятков страниц, где убедительно показывается роль «Вермонта» в издательских делах русского зарубежья. Что там указали, здесь безусловно исполнили.
Эпиграфом книги Бенедикт Сарнов выбирает определение феномена, взятое из Словаря иностранных слов. Второе значение — субъективное содержание нашего сознания, не отражающее объективной действительности… В сущности, вся работа Сарнова построена на том, чтобы показать несоответствие образа Солженицына и его реального прототипа. И, повторюсь, во многом я с ним согласен. Но только — во многом, только — почти. А почему — осознал где-то месяц назад, когда вдруг в одной московской газете прочитал статью некоего ее колумниста. Имярек — потомок одного из членов железной шеренги Феликса Дзержинского, — поминает добрым словом старых чекистов. Но почему-то в качестве основного дела старой гвардии указывает не разведку, не контрразведку, а — строительство лагерей. Мол, вредительства было тогда очень много. Нет, замечает защитник «вертухаев», скривившись, числились, разумеется и «невинно севшие», но… Ох, подумал я тут же — напустить бы на тебя Александра Исаевича и Варлама Тихоновича! Но — нет их уже, «нету их и все разрешено…»
Все-таки, при всем, что говорилось и будет еще говориться безусловно верного, как в исследовании Сарнова, Александр Исаевич Солженицын был, есть и будет в российской истории величиной замечательной. «Один день Ивана Денисовича» и «Архипелаг ГУЛАГ» — книги великие. Они многое перевернули и прояснили в нашем сознании, и мы должны быть за это благодарны их автору. Так что будем держать в сознании и первое значение понятия Феномен: редкое, необычное явление или выдающийся, исключительный в каком-либо отношении человек… К Александру Солженицыну это определение приложимо в высшей степени. А в каком отношении — надобно уже думать.
Автор рецензии: Владимир Соболь
-------------------------------------------------
Книга и братство
Айрис Мердок. Книга и братство М.: Эксмо, Домино, 2012
Вы давно читали или перечитывали «Сагу о Форсайтах»? Вы помните, кто кому приходится племянником, кто кому изменил и по какому поводу, а заодно кто из дам был в каком туалете и при каких драгоценностях? Роман «Книга и братство», конечно, меньше «Саги», как по объему текста, так и по объему событий, но общее ощущение оставляет примерно такое же. (Хотя люди, не научившиеся пока читать классическую прозу, скорее сравнят роман с мексиканским сериалом, настолько он подробен и запутан). В самом деле, только пролог-экспозиция, описание оксфордского бала, где мы встречаемся со всеми героями, занимает не менее сотни страниц и включает в себя подробное описание биографии не только каждого персонажа, но и всех его предков до седьмого колена. Поначалу, наверное, трудно будет удержать в голове всех этих детей, жен, любовников и любовниц, бывших соседей по комнате, бывших преподавателей… Но постепенно все становится значительно понятнее, потому что описаны персонажи кропотливо и детально, и уже к концу пролога перепутать их делается сложно.
Сам сюжет прост – Дэвид, один из компании друзей, вместе учившихся в Оксфорде, еще в студенческие годы задумал написать огромный философский труд. Остальные решили ему помочь, как идеями, так и деньгами, освободив великого мыслителя от презренных забот о хлебе насущном. Прошли многие годы, книга все еще не написана, как обычно и случается с великими философскими произведениями, сам философ успел изрядно надоесть былым друзьям – как шедевром, который он вот-вот создаст, так и небезуспешными попытками увести жену у одного из членов братства. И все многочисленные герои кое-как строят жизнь, спят друг с другом, рожают детей, делают аборты, манипулируют другими, убивают друг друга на дуэли (честное слово), приходят к религии и уходят от нее… В общем, ведут сравнительно обычную человеческую жизнь вместо подвигов и приключений, которые более свойственны современной литературе.
«Книга и братство» - один из поздних романов Айрис Мердок. Он, пожалуй, слабее самых сильных ее вещей, того же «Черного принца», но одновременно и проще для восприятия. Он написан об обычных людях и об обычных проблемах, и, возможно, может даже дать применимый для жизни совет. Написан при этом он очень аккуратно и тщательно – единственное, в чем можно укорить автора – слишком уж подробные и многочисленные описания одежды. Это неспешный, плотный, добротный текст, отменно к тому же переведенный (и, к слову, отлично изданный, вплоть до того, что картинка на обложке имеет самое непосредственное отношение к тексту, что, согласитесь, редкость). Наверное, привыкшим к формату web 2.0, клиповой съемке и интеллектуальным бестселлерам в тридцать страниц крупным шрифтом, она покажется слишком медленной, запутанной и одновременно простой, но если идея долгими зимними вечерами перечитать полное собрание сочинений Диккенса кажется вам удачной, занесите заодно в планы «Книгу и братство».
Ингрид Нолль. Аптекарша М.: Эксмо, СПб.: ИД Домино, 2012
Поначалу текст книги выглядит как этакое расширенное письмо умненькой дурочки. Ну, из тех, что в глянцевые журналы иногда пишут: «Он пьет, бьет меня, да к тому же женат на другой. А я люблю его и не знаю, что мне делать. Посоветуйте, дорогая редакция». Дорогая редакция дает единственно верный совет, а просвещенные читательницы содрогаются: «Да я бы никогда…!»
Но на самом деле женщины почему-то (это, конечно же, объясняется целом рядом психологических причин!) постоянно и уверенно наступают на одни и те же грабли: выбирают неподходящих мужчин. И эту особенность дамского организма писатели нещадно эксплуатируют. Некоторые даже сделали на этом феерическую карьеру — например, Юлия Шилова. Не слишком удачный с литературной точки зрения пример, зато эффектно подтвержденный многотысячными тиражами…
Но вернемся к Ингрид Нолль. Очень быстро выясняется, что она вовсе не собирается спекулировать на виктимных женских характерах. И ее героине Элле советы не нужны. Она все про себя и так знает: вот тут, в детстве, у нее была психологическая травма, мама и особенно папа относились к ней так-то, и поэтому она всегда выбирала таких-то мужчин. Конкретно — неудачников, желательно алкоголиков и наркоманов. А потом вдруг ей попадается «нормальный». Со своими поведенческими проблемами, но у кого их, как говорится, нет? Все же этот Левин — симпатичный студент-медик, за пожилым и богатым дедушкой ухаживает.
А вот героиня не так уж и молода: она изрядно старше своего возлюбленного. Правда, выглядит она мило и вызывает доверие — так, дед Левина решает, что его внучок обязательно должен на ней жениться. И что Элла будет приглядывать за молодым шалопаем. До этого момента история, в общем-то, достойна все того же отдела глянцевых женских писем. Тем более, что Левин вовсе и не планирует вести Эллу к алтарю!
И тут в дело вмешивается яд. Главная героиня работает в аптеке — это очевидно уже из названия романа. Ее родной дед в свое время тоже там трудился, причем заготовил для неизвестных целей несколько экзотических ядов. Левину очень хочется приблизить момент получения дедовского наследства. И он сначала тайно ищет яды в вещах Эллы, а потом вполне явно убеждает ее совершить преступление. Мол, «дедушка старый, ему все равно…»
Тут-то и открывается главная, пожалуй, интрига книги: оказывается, что главная героиня в ней — не только не-жертва, но еще и прирожденная злодейка. Убийство для нее — это текущий бытовой момент. Нет, конечно, поначалу следуют такие реакции, как «завыла» и «разрыдалась», но потом... Остается только страх. Страх, что ее уличат в преступлении. Кстати говоря, и он преходящ: «Я думаю, что у моей соседки по палате рак, а значит, можно ей все рассказать»…
Помимо того, что это весьма увлекательная книжка, прочесть ее стоит еще и из литературоведческого интереса. Чтобы посмотреть на трансформацию отрицательного героя — который по совместительству является главным, и которому пусть и с ужасом, но все же сочувствуешь. То, что творит милейшая Элла, в рамки морали никак не укладывается. Как тут не вспомнить «Парфюмера» Зюскинда — на такую ассоциацию сразу же наталкивает и название, и оформление обложки «Аптекарши». Но все же в начале чтения кажется, что на самом деле сходство отсутствует. А вот расчитавшись, пожалуй, можно сказать: у Жана-Батиста Гренуя и Эллы немало общего. Оба хотят, чтобы их любили, и оба абсолютно лишены совести. Только героиня Ингрид Нолль при этом не является очевидным социопатом. И это решает все: она прекрасная рассказчица, она успешно общается с людьми и даже… увлекает своим примером. И для нее все кончится хорошо — толпа разорвет кое-кого другого, а ей достанется чистая любовь. Примерно так же, кстати, все складывается и для сомнительной героини «Шлюпки» Шарлотты Роган. А это, между прочим, лидер прошлогодних продаж!
Человек из оркестра. Блокадный дневник Льва Маргулиса
Человек из оркестра. Блокадный дневник Льва Маргулиса СПб.: Лениздат, Команда А, 2013
Писатель Александр Мелихов, описывая современное состояние умов в одной из недавних публикаций, съязвил, что, мол, сегодня и про царя Леонида с его тремя сотнями воинов говорили бы, что подпирали их заградотряды, да и вообще Фермопильский проход надо было бы сразу отдать персам — целее были бы… Да, любопытно, кто способен сейчас ощутить простое величие начала знаменитой надписи: «Путник, когда ты придешь в Спарту…»
А потому очень правильно поступают наши издатели, что продолжают публиковать документы, подобные дневнику Льва Маргулиса. Записи человека, переживавшего страшнейшие времена в истории нашего города. Человека, который в чудовищных условиях не только пытался сохранить свою жизнь, но — работал, работал на том месте, на которое поставила его жизнь. Мы должны помнить об этих людях хотя бы для того, чтобы иметь перед собой пример замечательной человеческой стойкости.
«После того, как я прилично поел, настроение чуть-чуть поднялось, т.е. мне легче стало умирать…» — иронично замечает Лев Михайлович Маргулис в записи от 30 ноября 1941 года. Он — музыкант, скрипач. Не великий, но очень хороший — первые пульты в ленинградских оркестрах, сольные концерты на ленинградских сценах. Но это в тридцатые годы. А с 22 июня, начинается жизнь иная. С первых же записей становится понятно, что Лев Михайлович не герой, не персонаж пропагандистских лубков и листовок. Его не прельщают подвиги фронтовые и трудовые. Он не рвется в военкомат, даже получая повестку, он не торопится браться за лопату, когда его отправляют копать траншеи и рвы. И он — только вообразите — хочет отправиться в эвакуацию. Но не получается — ни с оркестром Мравинского, ни с театром Брянцева. Он пишет об этом совершенно открыто и безбоязненно. А кого же стесняться в дневнике рукописном, интимном, адресованном единственному человеку на свете — себе самому. В конце концов, Маргулису приходится остаться в блокадном городе и бороться за выживание. Но знаете, бывают ситуации, когда просто выжить — значит и победить. В конце 1941 года скрипач попадает в Большой симфонический оркестр Радиокомитета и с этого момента начинается его борьба за право остаться человеком в самых страшных условиях.
«Спал опять плохо… Укрылся пальто от холода… Благополучно пришел в Радио… Там во дворе стояли сани детские и на них труп, завернутый в одеяло, как мумия… Холодно спать… Люди мрут как мухи… У меня, как и всех? ужасный запор. От этого хлеба и маленькой дозы еды. Ходишь один раз в три дня, и то ничего не выходит. Боль такая, что кричать хочется…» Отрывки из декабрьских записей. Холод, голод, организм совершенно не хочет работать… А среди этих бытовых подробностей вдруг попадается краткая сводка профессиональной жизни: «Вечером репетиция и концерт для Швеции в 9 час.: «Римский карнавал» Берлиоза и «Норвежская рапсодия» Свендсена…»
В конце концов, в августе 42 года они сыграли Седьмую симфонию Дмитрия Шостаковича. Концерт, который вошел в историю, стал символом замечательной воли к жизни, которая не покидает людей, если они хотят оставаться людьми. Музыканты, личности, мало приспособленные к борьбе за простое существование, смогли пережить страшную блокадную зиму и собраться для труднейшей работы. К сожалению, не все. Кто не пришел вовсе, а кого-то приходилось отправлять домой с первой же репетиции. В таких случаях кадровиков просили рассчитать человека сразу, поскольку второй раз он прийти не сумеет — слишком слаб. Но те, кто сумел пересилить себя, сплотились вокруг дирижера Карла Элиасберга и все-таки сделали настоящий оркестр. Ольга Берггольц вспоминала, что после первой репетиции ей казалось, будто эта затея провальная: «Никто не сказал бы, что эти исхудавшие, темнолицые, фантастически одетые люди — музыканты… Нестройные, какие-то разбредающиеся жалкие звуки — все вразброд, слабо, хрипло, фальшиво…» Это — впечатления от 30 апреля. Но 12 августа состоялась премьера, на которую собралась вся элита тогдашнего Ленинграда, военная и гражданская.
Однако кроме знаменитого концерта, были еще и другие. На которые приходили сограждане, земляки, те, кто также перенес зиму 41/42 года, не сдался, выдюжил и пытался вернуться к нормальной жизни. В книге собраны уникальные фотографии блокадного времени. На одной женщина продает билеты на Невском в июне 1942 года. На заднем плане — Гостиный двор, Дума, трамваи идут по Садовой, на тротуарах толпа течет к Неве и к Фонтанке, а несколько людей — военных, гражданских — остановились и собираются отправиться в гости к музыке…
Кроме дневника Маргулиса в книге собраны еще и короткие записи его современников, тоже музыкантов из блокадного города. Все они не стремился к подвигам, военным или гражданским. Каждый из них был человек из оркестра, один из многих (или, увы, немногих) кто продолжал работать в самые страшные, голодные, холодные времена нашего города. Очень боялся обстрела, бомбежек, но продолжал ходить на службу. Кутал тело, дышал на пальцы, но — продолжал делать то, ради чего он и жил на этом свете. «Как умеют эти руки эти звуки извлекать! Из какой-то деревяшки, из каких-то грубых жил, из какой-то там фантазии, которой он служил…» — восторгался Булат Окуджава теми, кто умудряется согревать наши души.
А то, что в дневнике очень мало слов о музыке, о репетициях, так это тоже понятно. Человек обращается к дневнику, когда ему трудно, когда ему нужно выговориться. А у того, кто занят своим непосредственным делом, появляется твердое ощущение, что жизнь идет так и туда, куда она и должна двигаться непременно…
Чарлз Тодд. Испытание воли М.: Центрополиграф, 2012
Если смотреть на мир без розовых очков, то совершенно очевидно, что конец света уже наступил. Причем не вчера, когда все висело на волоске вбитых в землю ракет с ядерными боеголовками, и не позавчера, когда белокурые нацисты запекали свиную рульку в Царскосельском парке, а раньше, эдак в году 1914, под петушиный клекот футуристов и грохот отбойных молотков зарождающегося конструктивизма. Давно обжитой, уютный и прочный мир треснул, как сваренное вкрутую яйцо, его девственную мякоть стали пожирать люди, львы, орлы и куропатки, а из пустой оболочки полезли неврастеники и сумасшедшие. Все остальное было не более, чем следствием того глобального тектонического разлома.
Но, как оказалось, жить после конца света очень даже можно. Некоторые быстро смекнули, что конец — это чье-то начало, прикинувшееся новой реальностью, в которой можно неплохо устроиться.
Но было немало и тех, кто этого так и не понял. Иен Ратлидж, главный герой детективного романа Чарльза Тодда, один из них. Бывший сотрудник Скотланд-Ярда, растерявший иллюзии в окопах первой мировой, никак не может найти себя в мирной жизни. Контуженный в прямом и переносном смысле, он до сих пор бродит где-то в полях под Верденом, орет на солдат, большинство из которых отдали жизни неизвестно за что, и ведет мысленные диалоги с капралом Хэмишем, прочно обосновавшимся в его голове. Понимая, что призраки войны отступают только перед живой реальностью, Ратлидж пытается вернуться на службу. Но бывшие начальники не слишком рады еще одному свихнувшемуся фронтовику. Чтобы убедить Ратлиджа в потере квалификации, ему поручают совершенно бесперспективное дело: расследовать убийство полковника Харриса. Харрису, герою войны, офицеру и джентльмену, неизвестный преступник ни с того ни сего снес голову выстрелом из ружья. Начальство ничем не рискует: если сыщик найдет виновного, начальство заслужит благодарность Букингемского дворца, где хотят, чтобы убийца был найден. Если же не справится, его попросят со службы.
Сыщик догадывается, что это последний шанс не только в профессиональном смысле, но и в борьбе с собственными демонами. Ратлидж едет в провинциальный Аппер-Стритем, где после возвращения с войны в собственном поместье жил убитый полковник. Разумеется, дело оказывается еще запутаннее, чем предполагалось.
Харрис, храбрый вояка, был замечательным хозяином. Его поместье — идеал того, как ведет дела британский аристократ. Полковника любили и уважали все, начиная с красивой воспитанницы мисс Вуд и кончая последним жителем Аппер-Стритема.
Роман американца Чарлза Тодда, консультанта по бизнесу, пишущего в соавторстве с Кэролайн Тодд, родной матерью и специалистом по международному праву, тщательно прикидывается классическим английским детективом, в котором атмосфера напряжения поддерживается изящно сработанными сюжетными ходами и постоянным вбросом новой информации.
Ратлидж не претендует на лавры Шерлока Холмса или отца Брауна, но его метод построен на тех же принципах — тщательный сбор информации, наблюдательность и понимание человеческой натуры. К сожалению, американец, соревнуясь с классиками-британцами, совершенно забыл об иронии. А ведь успех английского детектива в большинстве случаев обеспечен иронией и легкой насмешкой над происходящим. Этим оружием владели все, от Конан-Дойла и Честертона до Агаты Кристи и Иена Флеминга.
Впрочем, непонятно, как бы читатель воспринял сыщика-неврастеника, страдающего раздвоением личности, если бы тот еще и иронизировал над собственным положением. В этом случае Ратлиджа, не дай Бог, приняли бы за доктора Хауса или за кого-то из персонажей «Монти Пайтона». Впрочем, учитывая, что описываемые события происходят после конца света, почему бы и нет? Занавес упал и нельзя всерьез удивляться тому, что не все джентльмены — офицеры, а офицеры — далеко не джентльмены.
Митрополит Иларион (Алфеев). Таинство веры М.: ЭКСМО, 2012
Эта книга адресована в первую очередь не тем, кто находится в духовном поиске, а тем, кто поиск завершил, избрав для себя православие. Предельно ясно и отчетливо в ней изложено, в чем конкретно заключается православная вера.
Кажется, вопрос как будто бы несущественный: если человек крестился и ходит в церковь, хотя бы несколько раз в год, он, в общем, должен знать, во что верит? Иначе зачем ходит в церковь, зачем крестик носит? К чему такому человеку вообще читать подобные книги?
…Недавно автору данных строк довелось побывать на школьной экскурсии. Дело происходило в канун Рождества, соответственно, экскурсовод счел своим долгом изложить почтеннейшей публике свои взгляды на данные праздники. «Волосы зашевелились на головах протрезвевших гуляк» — можно сказать тут словами классика, описывая впечатления от этой, с позволения сказать, лекции.
Мы узнали, что «Иисус Христос крестился в православную веру», что «Дева Мария воспитывалась в монастыре», что «елочка вместе с ангелами пришла поздравить маленького Иисуса с днем рождения», что «в канун Крещения наши православные предки всегда гадали» и что во время гадания они обращались «к светлой силе, потому что именно в эти дни ангелы летают над землей» — как в известном анекдоте про крокодилов, «низэнько-низэнько».
Оставим в стороне сюжеты про ходящую елочку (видимо, это была елочка-энт из «Властелина Колец») и про «монастырь», где воспитывалась Дева Мария. Это всё мелочи, которые легко поправить усиленным чтением «Библии в картинках для детей». Имеет смысл обратиться к более серьезным проблемам.
Дама задала детям куда более серьезный вопрос: «Дети, что такое Бог?» Дети, естественно, молчали. «Бог, дети, — это любовь, — сказала дама. — Именно поэтому в старые времена девушки, если их выдавали замуж за нелюбимого, предпочитали броситься в омут головой, но не предать любовь».
Книга «Таинство веры» как раз позволяет прочитавшему совершенно четко и определенно отличать то, чем православие является, от того, чем православие отнюдь не является.
Этот труд не имеет миссионерского значения во «внешнем» отношении, то есть — он никого не «зазывает» в православную церковь; предполагается, что читатель уже сделал свой выбор. Но, с другой стороны, книга бесценна именно как миссионерская в смысле «внутреннем», поскольку далеко не все из стоящих на службе в церкви могут внятно изложить, во что они, собственно, верят. Немало людей не без удивления выясняют, что «не убий» — вовсе не первая заповедь и даже не вторая...
Книга абсолютно не полемична, тон, которым она написана, очень спокойный, доброжелательный; на отрицание, на споры, на противопоставление православия другим религиям и конфессиям у автора как будто нет времени. Имеет место только знак «плюс».
Вот, например, тот самый вопрос, на котором споткнулись экскурсовод и дети в описанном выше эпизоде, — «что такое Бог».
«Во многих текстах Священного Писания о Боге говорится как о человекоподобном существе... В основе этого антропоморфизма лежит опыт личной встречи с Богом как живым существом. Пытаясь выразить этот опыт, человек прибегал к земным словам и образам. В библейском языке почти нет отвлеченных понятий, которые играют такую важную роль в языке спекулятивной философии... когда надо было сказать о материальном и духовном мире, не говорили «материя» и «духовная реальность», но — «небо» и «земля». Библейский язык в отличие от философского обладает предельной конкретностью именно потому, что опыт библейского Бога был опытом личной встречи, а не отвлеченных умозрительных спекуляций... Для нас бесспорно только, что, являясь израильскому народу, Бог открывался с именем Отец. Очевидно также и то, что, когда Бог воплотился, Он стал не женщиной, а мужчиной — Иисусом Христом».
Таким же простым и вместе с тем не упрощенным (не примитивным) языком будет изложено и все остальное: проблемы творения и человека; вопрос о том, что такое Троица, Церковь, Таинства; что есть молитва, обожение и жизнь будущего века.
Сколько людей, в том числе и считающих себя православными, поддались истерии, охватившей общество в декабре 2012 года, когда кем-то из телевизионных спекулянтов был пущен слух о близком «конце света»? А сколько человек реально этого боялись?
Глава «Жизнь будущего века» все тем же спокойным тоном говорит и о грядущем конце света, и об апокалиптических ожиданиях, и о том, как видит конец материального мира православная религия: «Конец света, которого некоторые христиане так боятся, будет не всемирной экологической катастрофой (хотя последняя и может ему предшествовать), а избавлением человечества от зла, страданий и смерти».
Это не абсолютное знание для всех, еще раз подчеркну, это то, что является истиной в системе православия. И если вы считаете себя членом этой церкви, если вы «внутри», — то вот так должно обстоять дело для вас. В это верит ваша Церковь.
Вот интереснейший вопрос: что есть ад?
«Часто спрашивают: как может в сознании человека примириться образ Бога Любви с образом Бога Карателя?..» О том, что есть ад и существует ли избавление от ада, прочитаете в книге. Равно и о том, что такое рай: «Рай есть не столько место, сколько состояние души»... Далее рассматриваются образы рая — чертог, сад...
Одним из главнейших достоинств книги является ее стиль. И дело не только в том, что язык автора абсолютно прост и прозрачен — и при том, повторю, без всякой вульгаризации и нарочитой примитивизации. Подкупает очень естественная доброжелательная интонация текста: нет ни поучающего тона, ни раздражения, ни язвительности; так разговаривают с друзьями, с близкими людьми, которые испытывают возможное недоумение по важному вопросу.
В книге «Таинство веры» присутствует вкус, и если напитаться этим вкусом, то всякие «гадания», «гороскопы» и апокалипсис по телевизору предстанут невероятной дурновкусицей, недостойной образованного человека.
Михаил Эпштейн. Sola amore. Любовь в пяти измерениях
М.: ЭКСМО, 2011
Как ни странно, в новой книге эссеиста, теоретика культуры и попросту своевольного мыслителя Михаила Эпштейна важен даже не в первую очередь предмет исследования. Хотя как знать, что вышло бы, случись у него другой предмет, менее насыщенный смысловыми проекциями и не настолько переполненный культурной памятью? И все же: интереснее всего здесь, пожалуй, то, что Эпштейн — на материале любви, надо признать, весьма благодатном для этих целей, выращивает собственную разновидность дискурса.
Он развивает персональный, приноровленный к его личной умственной оптике (но, пожалуй что, претендующий на универсальность) тип теоретизирования — вполне точного названия для которого в современной русской языковой практике, кажется, не существует. Как бы его назвать? Эссеистикой — слишком расплывчато. А может быть, логографией — смыслоописанием?
Почему бы и нет? Тем более что задачу себе Эпштейн ставит именно такую: дать систематическое и цельное описание всех существующих (во всяком случае в культурах с европейским, антично-христианским фундаментом) смыслов и аспектов любви. По крайней мере — наметить направления такого описания. Прояснить их взаимосвязи; показать, что все ее аспекты — включая и те, которые доселе не выявлены, — не мыслимы друг без друга. По существу, он здесь выстраивает и своего рода антропологию — sub specie amoris, с точки зрения любви как особенного, человекообразующего чувства. Кстати, подозреваю, что именно такое видение человека Эпштейн находит наиболее адекватным — недаром он начинает книгу не с чего-нибудь, а с определения человека: «Чеloveк — это существо любящее и призванное к любви». Такова его исходная позиция. И все следующее затем рассуждение — о том, что он в это вкладывает.
Совершенно очевидно, что развиваемая Эпштейном манера мыслить не может быть сведена целиком ни к философии — как науке об устройстве смыслов или практике прояснения ценностей, ни к филологии — как исследованию языка и текстов, ни к психологии — как анализу душевных событий, ни к культурологии — как истории и теории культурных форм. Хотя, безусловно, она включает в себя опыт каждой из этих областей — и не только этих. Элементы своего инструментария Эпштейн заимствует не только у наук, но и у художественной литературы. Множество фрагментов книги написаны совершенно художественным языком и даже попросту от первого лица — здесь явно востребован опыт не только лирики, но и дневникового дискурса («Любовь усиливает весеннее чувство жизни. <...> Сижу за столиком в кафе и вижу глаза влюбленной девушки, обращенные к ее собеседнику. И так они лучатся — трудно выносить блеск. Обычно я этого не замечаю...», и более того — прямая речь к адресату, пусть только воображаемому, какая разница! — «Я уже внутренне говорю тебе „ты“. Я могу быть чуть-чуть бесцеремонным. Я могу зацеловать тебя своим голосом. И одновременно подпустить маленькую издевку. Поддразнить, задеть за живое, чтобы потом погладить по головке»). Такие пассажи на самом деле — полноправные части теоретизирования: автор моделирует ситуации, чтобы показать затем, как они устроены — какая у них смысловая динамика.
Кажущаяся эклектичность привлекаемого инструментария в данном случае — вещь превесьма умышленная. Таким образом автор стремится к полноте описания — а нас возвращает к пониманию той старой истины, основательно забытой высокоспециализированной культурой, согласно которой всякое явление (а уж любовь-то и подавно) — цельно, и любая профессиональная область обречена видеть его лишь частично. Эпштейн делает шаги не то чтобы к преодолению этой многообразной частичности — раз сложившись, вряд ли она уже куда-нибудь из культуры денется, — но к наведению мостов между разными областями человеко- и любовепонимания, к выработке для них общего языка.
И вот, кстати, о языке. Это здесь, пожалуй, одна из центральных задач. Сквозная забота Эпштейна вообще, как мы помним, состоит в расширении языковых возможностей, расшатывании языковых автоматизмов, увеличении языковой пластичности, втягивании в зону зрячести языковых «слепых пятен». Вот и теперь основная часть его работы над своей темой — это именно выделка языка для говорения о любви. Для выговаривания того, что — по его чувству — остается недостаточно сказанным, а во многом — согласно общекультурным уже представлениям — пребывает несказАнным по своему существу. У Эпштейна же вообще культурная задача такая: увеличение области произносимого, называемого, увеличение богатства его оттенков. Поэтому он берется создать для недосказанного и несказАнного в любви язык — едва ли не на всех мыслимых уровнях: от лексики и семантики до грамматики и синтаксиса. Грамматике любви в книге посвящена целая глава, а что до лексики — ей здесь выделено особое приложение: «Новый любовный словарь».
«В русской эротической лексике, — сетует автор, — ощущается сильный недостаток стилистически нейтральных слов»: она «резко делится на высокие, книжные, поэтические — и низовые, просторечные, бранные регистры». В ответ на такую ситуацию Эпштейн предлагает нам не только два основополагающих глагола «мужского» и «женского» действия — «ярить» и «ёмить» со всеми их мыслимыми производными, но и еще 18 самосозданных, по уже существующим языковым моделям, слов от корня «люб-». Они представлены подробно, с примерами возможного употребления: «любля» («плотская любовь, близость; любовь как игра и наслаждение; совместные, взаимные действия любящих и любимых»), «любь» («состояние, когда любится; переживание и атмосфера всеобщей любви; любовь как космическая стихия»), «вылюбка» («любовная подготовка, тренировка, обучение, выездка»)...
И, по-моему, эта работа — несмотря на свою убедительно лингвистическую внешность — чистейшей воды поэзия.
Джейми Оливер. 10 секретов создания персонального бренда
Тревора Клоусон. Джейми Оливер. 10 секретов создания персонального бренда
М.: ЭКСМО, 2012
Когда Джейми Оливер окончил школу, в его аттестате было только две удовлетворительные оценки, из которых одна по труду. Один из самых известных в мире шеф-поваров, мультимиллионер Оливер страдает дислексией и до сих пор испытывает трудности с чтением. Что, с другой стороны, не мешает ему быть автором десятка продаваемых, как горячие пирожки, поваренных книг. По данным газеты The Guardian, очередная книга Оливера в нынешнем году возглавила рождественский список бестселлеров в Британии. Это происходит второй год подряд.
А на русском языке в издательстве «Эксмо» появилась небольшая книга «Джейми Оливер. 10 секретов создания персонального бренда». Это хорошо выполненный перевод сочинения английского автора Тревора Клоусона. Автор без ложного пафоса рассказывает о том, как двоечник из британской глубинки стал одним из наиболее успешных символов современной Англии.
Джейми Оливер преуспел там, где теряются гораздо более интеллектуальные бизнесмены. Он создал невероятно успешный личный бренд, причем этот бренд оказался не дутым, а основывался на талантах и трудолюбии реального человека. В отличие от огромного количества так называемых «телеповаров», подражающих Оливеру (в последние годы такие суррогатные «оливеры» собирают немалую дань и со скудной кулинарной нивы России), этот английский парень отлично готовит и явно получает от этого занятия удовольствие.
За что, по справедливости, мы должны сказать спасибо его родителям. Отец Джейми был владельцем ресторана и паба и приучил сына к работе на кухне с детства. Это была вынужденная воспитательная мера: мальчишка был отъявленным хулиганом. Отец предложил ему занять лишнее время, выплачивая по 1 фунту в день за резку овощей. Будущему знаменитому шеф-повару было восемь лет.
Вообще биография Оливера читается, как забытая в наше время трилогия Теодора Драйзера о «сделавшем себя» капиталисте. Герой американского романа в раннем детстве торговал мылом. Джейми Оливер арендовал у одноклассников их шкафчики в раздевалке под склад сладостей. Будучи сыном владельца ресторана, он имел возможность покупать продукты по оптовым ценам. Оливер перепродавал конфеты школьным товарищам, чем завоевывал их уважение как обладатель самых больших карманных средств в классе.
Формула успеха по Оливеру выглядит, как шаблонный пример из учебника. Труд, талант (а у Джейми прирожденный талант коммуникатора, он способен уболтать кого угодно) и немного удачи. Молодой повар оказался в нужный момент в нужном месте. Место называлось River Café, это и до сих пор один из самых модных лондонских ресторанов. В заведение приехала съемочная группа BBC. Телевизионщики были поражены способностью одного из поваров без умолку говорить на камеру, при этом ни на секунду не отрываясь от готовки. Уже через несколько дней с Оливером заключили первый контракт на телевизионное шоу. Это была программа The Naked Chief, «Голый повар», которая превратила парня из глубинки в мировую знаменитость.
Для тех, кто никогда не видел этой программы, ее провокационное название не предполагало, что повар по ходу пьесы занимается стриптизом. Оливер, одетый, как обычный лондонец его возраста, в собственной небольшой квартирке «раздевал» профессию повара, показывал, как каждый может начать готовить на собственной кухне.
На сегодня в империи Джейми Оливера работает 5,5 тысяч человек. Они трудятся в принадлежащих ему ресторанах, издают его ежегодно появляющиеся новые книги, готовят его телепередачи, выпускают от его имени кухонные принадлежности и сковородки. Но главное делает сам шеф: он готовит и очаровывает все новые миллионы телезрителей. За то время, что Оливер шел к успеху, многие другие телеповара превратились из реальных поваров в телеведущих, они только говорят о еде. Оливер держит марку: все, о чем он рассказывает, действительно проверено им самим и приготовлено им самим. Если сковородки имени Оливера ничем не лучше любых других, то рецепты Оливера — лучше многих.
Что в немалой степени объясняет его феноменальный успех.
Из сказанного, впрочем, не следует, что карьера телеповара развивалась без сбоев. Уже на ранней стадии Оливер совершил серьезный просчет, который мог закрыть для него навсегда доступ к такой высококонкурентной поляне. Он подписал договор с крупной британской сетью супермаркетов Sainsbury’s и стал «лицом» этих магазинов. Но при этом он использовал приемы и образы, которые были частью его шоу «Голый повар» на BBC. По крайней мере, к такому выводу пришла сама телекомпания, которая расторгла с Оливером договор.
Шоумен оценил преподанный ему урок. Он на некоторое время исчез с телеэкрана. А когда вернулся на коммерческий 4 канал, то за его спиной уже стоял собственный продюсерский центр. С того момента Оливер сам создавал собственный бренд. Он до сих пор остается «лицом» Sainsbury’s. Но своим собственным лицом, своим имиджем он занимается лично — и это и есть главный секрет успешного бренда «Джейми Оливер».
Автор рецензии: Василий Ганин
----------------------------------------
Мужчины любят стерв. Руководство для слишком хороших женщин
Шерри Аргов. Мужчины любят стерв. Руководство для слишком хороших женщин
М.: ЭКСМО, 2012
Когда женщина чувствует, что мужчина теряет интерес, что она делает? Готовит романтический ужин из четырех блюд? Покупает новое кружевное белье? Заводит беседу в стиле «Нам надо поговорить»? На самом деле, ей надо в корне пересмотреть свою стратегию и тактику в отношениях с мужчинами.
В издательстве «Эксмо» вышел мировой бестселлер от настоящей роковой женщины и признанного эксперта по отношениям Шерри Аргов (Sherry Argov). Книга называется «Мужчины любят стерв» и имеет подзаголовок «Руководство для слишком хороших женщин».
Думаете, автор преувеличивает?
А как вам такое?
93 % мужчин признались, что они начинают больше ценить женщину, когда она:
редко звонит сама и не всегда берет трубку
отказывается от свидания, если оно назначено в последний момент
не теряет голову после секса
имеет собственные увлечения и не пренебрегает ими ради мужчины
контролирует эмоции, не демонстрируя свою привязанность к нему...
то есть когда она ведет себя как стерва.
Изучив взаимоотношения многих пар и побеседовав с сотнями мужчин, Шерри Аргов вывела 100 принципов, позволяющих постоянно поддерживать в мужчине интерес и всегда оставаться на высоте. Она предлагает универсальные решения, которые позволят вам всегда «держать» его в эмоциональном тонусе. Ведь мужчина по природе охотник, и ваше чрезмерное внимание убивает его охотничий инстинкт и привносит в жизнь размеренность и скуку.
Принцип № 1 Все, за чем человек охотится в своей жизни, обязательно ускользает.
Принцип № 5 Если вы начинаете демонстрировать свою зависимость, это отталкивает мужчину. Но если есть что-то, чего он не может получить, мужчина с ума сойдет, пока этого не добьется.
Принцип № 30 Как только женщина начинает соревноваться с другой женщиной, она принижает себя.
Книга переворачивает устоявшиеся представления о том, какой должна быть идеальная женщина. На примере реальных историй Шерри рассматривает типичные ситуации в отношениях и показывает, как реакция женщины влияет на их дальнейшее развитие.
Выводы Шерри Аргов таковы: вам не надо доказывать, что вы его идеальная половинка. Достаточно просто любить и уважать себя, не позволять никому принижать ваше чувство собственного достоинства и учиться вести игру на тех же позициях, что и ваш партнер. Результаты не заставят себя ждать! Советы Шерри Аргов на практике были опробованы в десятках стран. Более 14 миллионов проданных экземпляров книги разошлись по миру, став «секретным оружием» для самых разных женщин.
В рейтинге бестселлеров New York Times книга продержалась 82 недели.
Теряя веру. Как я утратил веру, делая репортажи о религиозной жизни
Уильям Лобделл. Теряя веру. Как я утратил веру, делая репортажи о религиозной жизни
М.: ЭКСМО, 2012
«Теряя веру» — не пропагандистская книга. В ней нет агитации — ни религиозной, ни антирелигиозной. Это личная история, своего рода исповедь. Рассказ американского журналиста, пишущего на религиозные темы, о том, как он обрел веру — и как ее утратил.
Что интересно в этой книге? Прежде всего описание «изнутри» религиозной и церковной жизни США — области, для нас малоизвестной, где многое, на наш взгляд, кажется непривычным и странным. Главное отличие, пожалуй, в том, что в США Бог (для большинства американцев) один, а Церквей много. Лобделл-верующий переходит из одной деноминации в другую и никакой проблемы в этом не видит: в его восприятии евангелическое христианство — это христианство «для новичков», пресвитерианская Церковь — уже посерьезнее, ну а католицизм — совсем серьезно. Церкви борются за прихожан вполне маркетинговыми методами, например, разбивают при храме диснейленд на библейские темы. А прихожане выбирают себе Церковь придирчиво, как потребитель выбирает товар — учитывая и оформление интерьера, и верстку молитвенников.
Однако, выбрав себе Церковь, человек ей отдается всерьез. Религия здесь очень социализирована. Раз уж ты христианин — значит, ходишь в церковь. В воскресенье у тебя служба, во вторник — группа совместного чтения и изучения Библии, в среду — благотворительное общество, в четверг — клуб для семейных пар среднего возраста, в пятницу — бейсбольный матч с соседним приходом, в субботу, детский праздник, а в следующие выходные едем на двухдневную конференцию мужчин-христиан — будем вместе молиться, читать Библию и рассказывать друг другу о том, как действует Бог в нашей жизни...
Уильям Лобделл, пока был верующим, именно в такой религиозности чувствовал себя как рыба в воде. В первой половине книги — в истории обретения им веры — обращает на себя внимание то, что все решения о религии Билл принимает, оглядываясь на чужое мнение и делая «как все». Даже переломный момент в жизни евангелического христианина, момент «рождения заново» и открытого исповедания Христа он переживает под чужим влиянием. Сам он совсем не чувствует себя «рожденным заново», он сомневается и боится — но все больше и больше людей вокруг поднимают руки... и вдруг его собственная рука, как будто по собственной воле, тоже взлетает вверх.
Билл — не только обычный верующий. Еще он талантливый репортер, влюбленный в свою работу. Свое призвание он видит в том, чтобы писать о религии. До какого-то момента все отлично: Билл рассказывает трогательные и воодушевляющие истории о «современных святых», читатели восторгаются и умиляются, он сам — тоже. Поворотными пунктами для него стали два журналистских расследования. Первое касалось известного «католического секс-скандала» со священниками-педофилами, второе — деятельности телепроповедников, среди которых немало откровенных мошенников. Билл подробно рассказывает о своих расследованиях, о том, какие «бездны греха» открылись ему в людях, на которых верующие привыкли смотреть с благоговением.
Но не порочность отдельных религиозных людей поразила Лобделла и нанесла удар его вере; его поразило осознание того, что церковная система — на их стороне. Мошенники, развратники, даже маньяки-педофилы, стоит им войти в церковную корпорацию, находят там защиту и приют. И обычные верующие — простые честные люди, — повинуясь командам «свыше», дружно защищают преступников и клеймят их жертв. Сообщество верующих, в которое Лобделл давным-давно влился, в определенных случаях именно как сообщество занимает неприемлемую для него позицию. Для него «быть верующим» — значит быть одним из этих людей, быть таким, как они; и именно это оказалось невозможно.
На протяжении своей блестящей карьеры Обама выработал и отшлифовал приемы лидерства, прокладывая с их помощью путь на вершину успеха. Так начинает свою книгу «Барак Обама: уроки лидерства» Шелли Линн ( издательство"Эксмо«, в серии «Высший класс. Лидерство»).
Доктор Шелли Линн проводит семинары и читает лекции о лидерстве. Ранее она работала в McKinsey&Company и в лондонском отделении Morgan Stanley, затем преподавала в Гарвардском университете (1997-2011).
В этой книге сформулированы практические рекомендации, основанные на опыте 44-го президента США.
Барак Хусейн Обама II — действующий 44-й президент США. Первый афроамериканец (сын студента из Кении), выдвинутый на этот пост одной из крупнейших партий. Лауреат Нобелевской премии мира 2009 года. До избрания президентом был сенатором от штата Иллинойс, сенатором США. Выпускник Колумбийского университета и Школы права Гарвардского университета, где он был первым за всю его историю редактором-афроамериканцем университетского издания «Harvard Law Review».
Способности Обамы как лидера помогли ему победить «машину Клинтонов» и убедить максимальное количество избирателей-республиканцев изменить свою точку зрения, отмечает автор. Независимо от мнения о политике Обамы, его достижения несомненны. Его способность завоевывать доверие, контактировать с аудиторией и демонстрировать блестящие лидерские качества с первых дней его карьеры вызывает восхищение у многих.
Среди отличительных черт предвыборной кампании Обамы называют следующие: выдающийся лидер во главе, высокоэффективная командная культура, блестящая организация и великолепное исполнение. Обама поднял на новый уровень использование политтехнологий, установив новый «золотой стандарт» их применения для достижения целей.
Он сумел соединить политтехнологии нового поколения с традиционным организаторским искусством. Добился успеха, изучив и усвоив лучшие примеры из практики других лидеров и выработав на этой основе собственный неповторимый стиль. Он со всей очевидностью демонстрирует, что лидерству можно научиться.
Первая глава книги «Как завоевать доверие и внушить уверенность» посвящена приемам, которые позволили Обаме получить поддержку самых разных людей.
Вторая — «Как убедительно изложить свои взгляды» — посвящена уникальной способности Обамы подбирать слова, вызывающие отклик у слушателей и достаточно яркие для того, чтобы визуализировать проблему.
Третья глава книги посвящена созданию Обамой собственной безупречной, по его словам, «тефлоновой» репутации. «Мы попытаемся понять, как ему удается сохранять хладнокровие даже под огнем нападок противников», — говорит автор.
Далее Шелли Линн анализирует, как герою ее книги удается заключать плодотворные союзы с разными людьми и разрушать барьеры, как у него получилось создать сплоченную команду и работать под девизом «свистать всех наверх».
Глава седьмая посвящена использованию преимуществ разнообразия. Автор подчеркивает, что Обама решительно отбрасывает мысль о том, что различия и совершенство — взаимоисключающие понятия.
Шелли Линн убеждает читателей, что первый шаг к успеху зависит от первого впечатления, которое человек (потенциальный лидер) производит на собеседника. «При помощи имиджа и языка тела, еще не произнеся ни слова, вы уже начали диалог, более красноречивый, чем любые слова», — говорит автор.
По ее мнению, для Обамы очень важный визуальный контакт: как и Билл Клинтон, он предпочитает смотреть в глаза слушателям. Контакт с аудиторией наполняет его новой энергией, отмечает она.
В свою очередь, уверенность Обамы, здоровающегося с людьми, создает впечатление спокойствия и комфорта. «Он держится непринужденно. Стоя за кафедрой с прямой спиной и развернутыми плечами, он излучает убежденность и властность. Если в зале есть кафедра, он часто кладет руки на ее край, но никогда не опирается на нее. Кафедра никогда не становится барьером между ним и слушателями», — делится наблюдениям Линн.
Наряду с языком тела Обама использует свой имидж на пользу карьере. Стиль одежды Обамы и чисто выбритое лицо создают впечатления прямого и честного человека, придерживающегося твердых моральных принципов и много работающего, резюмирует Шелли Линн.
"Имидж посылает окружающим собственный месседж, и тем, кто отступает от традиционных представлений, иногда приходится прилагать множество усилий для того, чтобы завоевать доверие окружающих, поскольку их имидж не совпадает с представлениями большинства публики, предостерегает автор книги.
Если не обращать внимания на излишнюю восторженность автора, которая явно симпатизирует Обаме, исследование Шелли Линн превращается в сборник наблюдений, психологически точных и полезных.
Легко, тонко, откровенно в книге поднимаются важные для любого человека темы. Как пересмотреть свое отношение к прошлым ошибкам и обидам, разрешить себе быть по-настоящему счастливым и научиться осознанно делать выбор на перекрестках судьбы? Как поймать и приручить это пронзительное, эфемерное, зыбкое, но такое притягательное ощущение счастья? Что такое счастье, в конце концов?
«Перекресток» — это не просто учебник по достижению внутренней гармонии. Это цельное художественное произведение, главная нить которого держит читателя в напряжении до самой развязки. В центре повествования судьба успешного бизнесмена Клима, «Стального босса», «баловня судьбы». Приговор врача в одночасье перевернул его жизнь и поставил под сомнение еще вчера казавшиеся непреложными истины и достижения. С этого страшного момента для молодого человека начался трудный путь переосмысления жизни. Ангел-хранитель помогает ему вернуться на основные «перекрестки жизни», указывая на ошибки и направляя в нужную сторону. Беседы Клима и ангела увлекательны, провокационны и даже порой забавны. Но всегда бьют в самую точку, вызывая желание поразмыслить над своей жизнью. А что Я делаю не так? Где Я мог бы свернуть в другую сторону? Что Я могу изменить прямо сейчас? Опыт героя книги показывает, что нельзя прожить жизнь без ошибок, но никогда не поздно постараться хоть что-то изменить!
«... У каждого из нас есть свое количество жизненных перекрестков, и только от нашего выбора: куда на них повернуть, зависит не только наша дальнейшая жизнь, но и судьбы наших детей. Будьте предельно внимательны на каждой точке пересечения и не торопитесь повернуть, но и не особо мешкайте с решением — иногда промедление бывает подобно смерти».
Владимир Чеповой — успешный бизнесмен, автор интересных социальных проектов — неординарный во всех отношениях человек. Однажды все его благополучие и сложившаяся жизнь оказались под ударом. На этом важном жизненном перекрестке Владимир многое осознал и не побоялся круто развернуть траекторию своей судьбы. Владимир Чеповой разработал собственную гипотезу смысла жизни и формулы счастья, которую, совместно с журналисткой Анной Ясной, описал в книге «Перекресток». В книгу вошел семилетний практический и теоретический опыт автора, разработки основанного им «Института изучения счастья», выдержки из различных философских учений и обычная житейская мудрость.
Книга «Перекресток» — не сборник правил, выполнение которых гарантирует немедленное достижение счастья. Она как некий катализатор лишь помогает сделать первый шаг и принять важное решение — быть счастливым, несмотря ни на какие обстоятельства. И не важно, сколько вам лет, неважно, какой груз ошибок и разочарований вы несете, никогда не поздно начать жить полной жизнью и научиться видеть смысл жизни.
Американский психолог и психотерапевт, доктор медицинских наук, профессор психиатрии Стэнфордского университета Ирвин ЯЛОМ — автор ряда книг, в той или иной степени связанных с его профессиональной деятельностью. Роман «Когда Ницше плакал», экранизированный в 2007 году, из этой сферы. Здесь автор предполагает, как у Зигмунда ФРЕЙДА зародились идеи психоанализа. Для этого он познакомил его старшего коллегу, известного венского врача Йозефа Брейера с Фридрихом Ницше, в жизни никогда не встречавшихся. Практически все герои книги ЯЛОМА — подлинные люди. И термин «психоанализ» действительно предложен впервые Йозефом Брейером. В письме Зигмунду Фрейду он предложил назвать изобретенную ими методику лечения истерии психоанализом, по примеру Шиллера, определившего классическую пьесу «Царь Эдип» как «трагический анализ». Вдвоем с Фрейдом они выпустили работы «О психологическом механизме истерических феноменов» и «Очерки об истерии», которые и стали отправным пунктом нового метода, который их знаменитая пациентка Берта О. называла «лечение разговорами». Потом Брейер отошел от психиатрии и вошел в историю медицины исследованиями по регуляции дыхания. Однако в описываемом романе он начал лечить молодого Фридриха НИЦШЕ, который, как известно, в 1892 году впал в депрессию после расставания с Лу Саломе.
Сама Лу (при рождении Луиза) тоже появляется на страницах романа, став двигателем всех описываемых событий. Впрочем, таким двигателем она была и в жизни, изменив жизнь и Ницше, и Рильке, и многих других знаменитостей, а через много лет тесно познакомилась и с Фрейдом, став его близкой ученицей. Впрочем это было уже потом. А в дни, описанные в романе ЯЛОМА, Брейер каждый день беседует с Ницшеи. мы видим, что идеи психоанализа органично вырастают из ранних работ этого великого немецкого философа: «Люди делятся по основному признаку: одни желают мира в душе и счастья, они должны верить и обращаться к вере. А другие стремятся найти истину, и они должны отказаться от мира в душе и посвятить жизнь исследованию... Убив бога, вы должны выйти из-под защиты стен храма». Буквально через несколько недель после событий романа Ницше начал писать «Так говорил Заратустра».
Людмила Бояджиева. Андрей Тарковский — жизнь на кресте. М.: Альпина нон-фикшн, 2012
Что заставляет сегодня нас, снова и снова, возвращаться к фильмам Андрея Тарковского, что нового мы можем в них разглядеть и почувствовать? Мы можем обнаружить заимствования из Тарковского в работах современных мастеров российского арт-хауза Кирилла Серебренникова и Сергея Звягинцева, Ларс фон Триер на Каннском фестивале 2009 года посвящает его имени фильм, в Голливуде снимают римейк «Соляриса». Значит, автор остаётся актуальным, и пока существует кинематограф, забвение Тарковскому не грозит.
Непростой судьбе великого автора посвящена книга искусствоведа и писательницы Людмилы Бояджиевой, автора о коло 20-ти биографических, лирических и авантюрно-приключенческих романов, вышедших в издательствах «ЭКСМО», «ВАГРИУС, «Захаров», «Терра». Последние книги Бояджиевой, написанные в жанре документального романа, рассказывают о таких ярчайших фигурах, как Михаил Булгаков, Марлен Дитрих, Анна Ахматова, Эрих Ремарк, Фрэнк Синатра, Марина Цветаева, Николай Гумилев. Среди них и книга об Андрее Тарковском.
С тщательностью учёного и вкусом литератора Людмила восстанавливает картину жизни артиста. Оригинальность труда заключается в том, что сложные страницы биографии мастера описаны с большой долей художественности, «в лицах», но во всём соблюдается мера и такт — говорит ли автор о пикантных подробностях личной жизни или о решении творческих, профессиональных проблем режиссёра. Автор щедро вкрапляет в повествование цитаты из устных интервью и писем Тарсковского, воссоздаёт диалоги — разговоры в семье, обсуждения в кругу коллег, реплики отца, жены Ларисы, друзей, проч. Чего стоят так умело описанные споры Андрея с Андроном Кончаловским:
— Так не пойдёт! — Андрон сел на лавочку. — Зачем срывать на мне злость? Я же всегда талдычил тебе: этот тягучий ритм — убийство для режиссёра. Ты останешься с пустым залом.
— Я понимаю, тебе нужна действенность, эмоциональность, развлекательность. Твоя цель — обольщать зрителя! Какая пошлость! Как и твоя кожаная куртка с «лапшой»…
— Эй, — глядя в спину его модной куртки, крикнул Андрей. — А знаешь, нас никогда ничего не объединяло, кроме тяги к дорогим и красивым шмоткам. Так и запомни.
Впредь они старались просто не замечать друг друга.
Мы вникаем в те трудности, с которыми приходилось сталкиваться Андрею, — в создании, в продвижении, в прокате фильмов, в постоянном преодолении давления советской машины, косности мышления среды, личных факторов семейной жизни. Где нужно, автор напомнит нам содержание фильмов, словесно рисуя кадры и мизансцены, где нужно, — даст обширный комментарий по истории создания кинолент, а главное, расскажет о напряжённой внутренней работе, об истоках возникновения замыслов, о поисках художественных средств.
Большим лиризмом и теплотой проникнуты страницы, посвящённые детству и юности режиссёра. В коротких зарисовках — важные семейные сцены: знакомство матери и отца, рождение сестры, уход отца из семьи, годы войны, возвращение Арсения Александровича с фронта. Эти страницы пропитаны настоящей поэзией — в прямом и переносном смысле. Конечно, мы обязательно вспомним стихи Арсения Тарковского, без которых творчество Тарковского-младшего просто немыслимо.
А в разговоре о школьных годах, к примеру, вспомним строки Андрея Вознесенкого, описывающие реальные события:
Стоит белый свитер в воротах. Тринадцатилетний Андрей. Бей, урка дворовый, Бей, урка дворовый, бутцей ворованной, по белому свитеру бей — по интеллигентской породе!
В этой очень «кинематографичной» книге мы также встретим имена Василия Шукшина, Владимира Высоцкого, Марины Влади, Сергея и Натальи Бондарчук, Мстислава Ростроповича и многих других деятелей советской, русской и мировой культуры, и не только. Вспомним и тех, кто «душил» Андрея, вспомним имена чиновников, партаппаратчиков, «не пущавших» фильмы Тарковского к зрителю.
Светлая, в чём-то возможно, неоднозначная, книга послужит хорошим библиографическим дополнением к исследованию жизни и творчества Андрея Тарковского, чья жизнь так трагически оборвалась в 1986 году. Он умер в эмиграции, в возрасте 54 лет, от неизлечимой болезни, и на его могиле Эрнст Неизвестный высечет слова: «Человеку, который увидел ангела».
Евгения Фёдорова. На островах ГУЛАГа. Воспоминания заключенной М.: Альпина нон-фикшн, 2012
Спросите у моего Времени — кто более всех виновен в рассказанной мной истории? Талантливый юноша, интеллектуал, завербованный органами и предавший свою любимую, потому что его воля была сломлена, а страх самому оказаться за решёткой велик?... …Я сама, подписавшая лживый, из пальца высосанный протокол и потянувшая в пропасть двоюродного брата? Заранее всё предрешившие судьи, всерьёз игравшие комедию суда? Или, наконец, «великий кормчий», до смерти запугавший огромную страну и превративший людей в бессловесных рабов режима? А может быть, просто само время, заставлявшее людей быть нелюдями? И Время ответит: «Виновны все! Ибо Время было — сталинское». — пишет Евгения Николаевна Фёдорова о годах, проведённых в сталинских застенках и лагерях. Реальные события, описываемые ею, намного ужаснее любого художественного вымысла.
Два десятка лет писалась эта книга, на Родине и в эмиграции, но вышла в свет только после смерти автора. В 1935-м году по навету близкого человека, поэта, интеллектуала, оказавшегося агентом НКВД, Женю, начинающую детскую писательницу, подрабатывавшую летом в Сочи экскурсоводом, арестовали и доставили в Москву на Лубянку. Ей «повезло», по печально известной 58-й статье девушку не расстреляли (обвинялась она в подготовке покушения на Сталина «за 100 тысяч рублей»), но отправили в ГУЛАГ. Ужасы бутырской «пересылки» и лагерного ада переданы на страницах мемуаров с большим тактом и достоинством, без крикливых кровожадных подробностей, но они потрясают, прежде всего, достоверностью и стойкостью несломленного духа.
Как ни удивительно, узница сталинских концлагерей рассказывает о произошедших с ней (а вместе с ней и миллионами советских людей) событиях без неистовой озлобленности и едкого обличительного пафоса. Трагизм — в сути вещей, описываемых мемуаристом, в масштабе творимого зла. Но автор, прежде всего, хочет исполнить долг памяти перед людьми, которым не было суждено дожить, как ей, до дней падения кровавого режима. С глубокой теплотой она говорит о тех, с кем её связал случай — недолгая встреча на «этапе», короткое соседство в камере, знакомство в лагере, переросшее в дружбу, — будь то интеллигент, угодивший в ГУЛАГ по «политической» статье, или даже уголовник.
Так, об авторитете «из уголовного мира» лагпункта «Северный» (из которого автор позднее совершит побег, будет поймана и окажется в другом лагере — ей опять «повезёт», её не расстреляют) она с умилительным литературным вкусом, по-интеллигентски, пишет: «Слушать Владимира Николаевича Экка было не менее интересно, чем читать Ильфа и Петрова», тут же вспоминая и героев рассказов О.Генри.
О многих из этих людей она могла бы сказать словами, которыми вспоминала инженера-механика из лагеря «Пудожстрой»: «Вся его жизнь была как феерическая история, полная приключений и удивительных случаев». (Инженер М.А. Соловов — автор дотошно вспоминает инициалы имён тех людей — до революции был ни много ни мало механиком на «Штандарте», яхте его величества, Николая II; рассказывал, как завтракал за одним столом с царём, с цесаревичем Алексеем, императрицей, «не раз видел на яхте Распутина и даже здоровался с ним за руку»).
Но, пожалуй, главным светлым воспоминанием останется для Жени Андрей Быховской, человек, с которым она встретилась на «Водоразделе» — объединении нескольких лагпунктов БеломорБалтЛага, куда заключённых отправляли за провинности («там были только лесоповал и «загибаловка» — гибель от истощения»). Андрею не суждено бежать вместе с Женей, он погибнет, но до конца своих дней останется самым дорогим и близким другом, благодаря которому Женя в конечном итоге не погибла в «Водоразделе».
Жизнь Андрея — яркий слепок времени. Племянник известного юриста Юрьева, юнкер Быховской сражался в рядах врангелевской армии, эмигрировал за границу. Чем только не приходилось ему зарабатывать на жизнь! В Греции он держал тараканьи бега (вспомним булгаковский «Бег»), из Австрии в Венгрию доставлял контрабанду, часто попадая в тюрьму. В Бразилии бежал из легиона наёмных войск, был разносчиком в Каире, завербовался в колледж иезуитов, откуда бежал, и попал на ежегодные мистерии в Обер-Аммергау, театрализованные пасхальные представления в Баварии, откуда пришёл в кино, став хроникальным кинорежиссёром. Но в 1934 году, сгорая от тоски по родине, Андрей едет в Советскую Россию, вместе с 400-ми активистами движения «Смена вех», специальным поездом, который встречали с пышностью, сравнимой с чествованием героев-папанинцев. Родина встретила своих заблудших сыновей цветами, всех сменовехцев обеспечили жильём и работой. Октябрьский парад 1934 года на Красной площади Андрей снимал на киноплёнку, а 1935-й год встретил уже в Бутырках. Арестованы были все 400 человек. «Он пришёл на “Водораздел” ещё полный сил и энергии, живой, умный, смелый, решительный. Если бы не я, Андрей не стал бы дожидаться финала… Из-за меня он ослаб и дошёл до ручки. Из-за меня он сидит в изоляторе, ожидая, когда его посадят на грузовик и повезут на расстрел… Мне вдруг всё сделалось безразлично — жить или умереть, но только медленно не доходить, зная, что страшный, одинокий конец всё равно неизбежен ».
Евгения Фёдорова умерла в возрасте 89 лет в США, проживала во Франции, много путешествовала, умерла в окружении любящей семьи. Но до конца своих дней сохранила память об Андрее — и посвящённую ему главу назвала «Вечная память».
Вечная память им всем, миллионам загубленных жизней. Спасибо тем, кто нашёл в себе силы вспомнить, записать, засвидетельствовать. Вечная память.
Верхом на тигре. Европейский ум и буддийская свобода
Лама Оле Нидал. Верхом на тигре. Европейский ум и буддийская свобода М.: ЭКСМО, 2012
Личность ламы Оле Нидала давно вызывает интерес у автора этих строк. Вообще сам по себе феномен — европеец до мозга костей, скандинав, способный служить моделью для статуи Хольгера Датчанина, вдруг становится тибетским ламой, — не может не привлекать к себе, по меньшей мере, пристального внимания. Симпатичное открытое лицо Оле Нидала, всегда озаренное улыбкой, «гостило» и в нашем родном Петербурге, среди афиш других знаменитостей. Поэтому, конечно же, его книга «Верхом на тигре» не могла не заинтересовать. То обстоятельство, что в ней много фотографий и вообще она толстая, только подбавило масла в огонь.
«Верхом на тигре» — это продолжение рассказа, начатого в других книгах. Самое, возможно, интересное — история о том, как, собственно, датчанина занесло в Тибет и почему он принял столь нетривиальное решение, — в других произведениях автора, более ранних. Но и «Тигр» сулил нечто увлекательное: распространение истин, усвоенных Оле Нидалом, по всей Европе.
И вот дальше наступает серьезное разочарование.
Я допускаю, что внутри определенной общины, среди адептов определенного учения, которые понимают друг друга с полуслова, а то и вовсе без слов, это — чтение весьма поучительное, душеспасительное и на верный путь наставительное. Но возьмем среднего читателя, поглотителя интересных книг, любителя экзотики («европеец в Тибете») и просто обывателя из центра Европы, предпочитающего печатное слово.
Что увидит такой неподготовленный читатель?
В первую очередь его встретит поток малопонятных слов, принятых, распространенных и правильно понимаемых только внутри определенного круга. Да, в книге имеется глоссарий, но глоссарий тоже немногое объяснит непосвященному. Например, кто такой Кармапа. Буквально это означает — «осуществляющий активность Будд» или «господин Будда-активности “просветленного действия” — первый сознательно перерождающийся Лама Тибета и духовный глава линии преемственности Кагью начиная с XII века». Иными словами, для того, чтобы полноценно воспринимать сведения глоссария, необходима некая предварительная подготовка.
Но в общем, приблизительно читатель понимает: речь идет о духовном главе тибетской школы буддизма. И о симпатичном, полном энтузиазма датчанине, который несет это учение всей Европе.
Дальше мы сталкиваемся с новыми, очень серьезными препятствиями для адекватного восприятия материала. Оле Нидал очень мало описывает «картинок» — каких-то приключений, встреч, реальных диалогов, сцен. Он называет много имен, но эти имена редко приобретают облик в сознании читателя. Он говорит, например, о некоей Марии, которая пожертвовала деньги для тибетского центра, но затем «все испортила». А как испортила-то? В чем это выразилось? Какие имело последствия? Читатель не может держать Марию в уме все пятьсот страниц в ожидании, пока ему хоть что-то пояснят.
Лама Оле Нидал предпочитает говорить о духовном опыте как о сильной радости, очевидно, забывая о том, что неподготовленный европейский читатель с его скептическим европейским умом может «неправильно понять».
«Мы жили в квартире, снятой за 12 долларов в месяц, на чердаке полуразрушенного дома в историческом центре Копенгагена, — сообщает, например, автор. — Из нее открывался красивый вид на Христианию — знаменитую колонию хиппи; рядом поселился мой брат, и наш дом был средоточием огромной свободы, пока власти его не снесли».
Этот пассаж легко переводится на язык обывательских понятий (возможно, очень даже ошибочно), благодаря сближению слов: «хиппи», «огромная свобода», «власти снесли (дом)». Говоря проще, власти уничтожили очередной клоповник, где хиппи предавались своим «хипповским практикам». А ведь это, возможно, все не так! Вопрос: что мешало редакторам, научному, а тем более литературному обратить внимание на столь опасное сближение? Ведь читатель непременно начнет «думать о белой обезьяне», ему же только повод дай. Дальнейшее чтение только кормит эту «обезьяну»: в одном вином погребе в Ницце, пишет автор, он проводил «медитацию на Шестнадцатого Кармапу для группы богатых спонсоров». Смутно догадываясь, что такое «медитация на Шестнадцатого Кармапу» (очевидно, духовная практика, связанная с личностью учителя), но зато отдавая себе полный отчет в том, что такое «винный погреб» и кто такие (а главное — для чего) «богатые спонсоры», читатель мгновенно настораживается. Дальше — больше: автор запросто, без всякой подготовки читателя, без единого пояснения — что бы это могло быть, описывает серьезное духовное переживание. В том винном погребе ему привиделся дракон. Прозрачный, двухметроворостый. Дракон сердился и выпускал клубы дыма. У медитирующего началась резь в горле, как бывает, если куришь «вещества», прибавит неправильно ориентированный читатель (уже прочитан Керуак...) В результате опыт битвы с силами зла, произошедший во время медитации и действительно имеющий серьезное значение для автора (и, возможно, для тех, кто разделяет его взгляды), европейским обывателем прочитывается совершенно по-другому.
Это вообще беда всякой религиозной и околорелигиозной литературы: она ориентирована на «своих». «Не свои» толкуют такие книги всяк в меру своей испорченности.
Но что окончательно подрывает доверие к книге, и это уже я уверенно отношу не на счет автора, а на счет переводчиков и редакторов, — так это полное незнание европейских терминов. Скажите, пожалуйста, где, кроме компьютерных игр, они видели «суперепископа»? Стр.41, однако же, повествует о встрече с «суперепископом», который «поссорился с Папой Римским и поэтому хотел подарить буддистам землю». Что за архиепископ это был? Что за земля? Кому она принадлежала — ему лично или Церкви? Буддисты хотели другой участок земли, «суперепископ» не соглашался и настаивал на первом варианте. Утонченные люди Востока были задеты такой грубой прямотой... Перевод на язык европейских обывательских понятий вообще дает неутешительную картину, — а такова ли она была в реальности?
Можно встретить и другие обескураживающие пассажи. Так, у уважаемого духовного учителя было много птиц, которых он учил медитировать (одна птица сдохла, и тогда оказалось, что это был Бодхисатва и т.п.), и многие птицы даже не ели зернышки с червяками, т.к. не хотели причинять вред живым существам. Но когда «наши» буддисты, герои книги, встретились с дзен-буддистами, те оказались очень занудными и приверженными догмам, ритуалам и «хорошему поведению». (Тут у европейца, который, возможно, знает пару дзенских притч про учителей дзен, отличавшихся как раз полным отрицанием догм и правил, ум потихоньку заходит за разум...) И вот, чтобы шокировать этих скучных дзен-буддистов, «наши» буддисты покупают убитую курицу в магазине. Как это сочетается с непричинением вреда живым существам (см. выше про червячков в зернышках?) Нам не объясняют, и все эти внутрибуддистские разборки так и остаются внутри- .
Можно читать и комментировать дальше, но вывод уже сейчас можно сделать только один. Если вы разделяете учение тибетского буддизма, не давайте эту книгу людям, которых хотите привлечь. Они спросят, что курили участники экспедиции и не явился ли «мужчина, светящийся во время лекции ядовито-зеленым светом» следствием приема чего-нибудь более тяжелого, нежели марихуана. Язык обывательских понятий по-европейски груб и прямолинеен. Мне до крайности жаль, что я так мало узнала о Тибете, о ламах, о буддизме, о том, чем тибетский буддизм отличается от дзен-буддизма и так далее. В книге много энтузиазма и мало конкретики. Много внутренних противоречий: с одной стороны, автор резко критикует тех, кто «погряз в сплетнях», с другой — он сам постоянно недоволен последователями других ответвлений буддизма (почему, — кроме того, что они получали материальную поддержку, на которую рассчитывали тибетцы, — из книги не явствует). С одной стороны, автор недоволен теми, кто постоянно цитирует авторитетных лиц, а с другой — сам то и дело ссылается на своих авторитетных лиц (возможно, есть тонкое различие между цитированием, например: «я согласен с этим, потому что это мое мнение, а кстати, и авторитет тоже так считает», — или: «я так считаю, потому что так считает авторитет»). Но из книги это тонкое различие не вычитывается.
Книга для своих.
Вы не свой?
Читайте с большой осторожностью и выключите, наконец, «белую обезьяну».
Борис Джонсон. Мне есть что вам сказать М.: Альпина нон-фикшн, 2012
«Начну с того, что журналистика оказалась таким же муторным и унылым делом, что и консультирование по вопросам управления… Большинство журналистов, казалось, просто сидели перед компьютерами Atrex и посылали друг другу любовные записки, а потом впадали в ужас, обнаружив, что перепутали получателей».
Будучи журналистом по первой профессии, Борис Джонсон (мэр Лондона, если кто не знает, добирающийся на службу на велосипеде) пишет о самых разных вещах — о простых, будничных, касающихся непосредственно каждого обывателя, и о сложных политических вопросах, о которых обывателю всегда интересно поговорить. «Об особенностях национальной охоты и об интригах в парламенте. О войне в Ираке и переизбрании Буша. О причинах терроризма и рождении евро. О пользе алкогольных напитков и о стоимости недвижимости в Лондоне. О России и ходовых качествах суперкаров. О бомбардировках Сербии и Джереми Кларксоне», — издательская аннотация не врет. Взгляд Джонсона на политику, ставшую уже историей, субъективный, да. Но в этом и его ценность: ведь это взгляд участника событий, изнутри, а не как обычно — через множество призм «политически верных» трактовок.
Не менее интересны и фельетоны Бориса Джонсона «на злобу дня» — о воспитании подростков, о воровстве велосипедов, о том, как образование снижает шансы женщины выйти замуж… Когда читаешь о семи украденных у него за семь лет велосипедах и о том, что люди в Англии не считают целесообразным обращаться в таких случаях в полицию («они все равно ничего не сделают»), невозможно не испытать некоторого патриотического злорадства: воруют, выходит, не только в России — «западник» Карамзин, вероятно, удивился бы не меньше нашего.
В одном трудно не позавидовать «проклятым буржуинам» — полцарства (в масштабах Европы, разумеется) не жаль за такого мэра — имеющего свое мнение о происходящих событиях и способного это мнение выражать без помощи специально обученных людей, выхолащивающих и мысли, и синтаксис до полного обессмысливания. Импонирует его удивительный для политика здравый смысл… А еще меня поразило, что оранжевый и фиолетовый считаются в Англии депрессивными цветами.
Юсси Адлер-Ольсен. Женщина в клетке М.: ЭКСМО, СПб.: Домино, 2012
Полицейский много лет работал на улицах. И звали его очень просто — Карл. И вот однажды в перестрелке один его товарищ был убит, а второй тяжело ранен и с тех пор лежит парализованный. До пенсии еще долго, а жить и работать больше не хочется. От Карла ползут, что называется, нехорошие флюиды. Что в принципе сказывается на работе всего убойного отдела. Но уволить Карла — невозможно. Профсоюзы, права человека, то, се. Ну и следует учитывать, что Дания — страна маленькая и все друг друга знают.
Так что у шефа полиции имеются знакомства нужного свойства. В результате небольшой интриги при полиции образуется новый отдел. В обязанности которого входит расследование старых дел, которые в свое время так и не были раскрыты. Карла делают начальником этого отдела и отправляют в его новый личный кабинет — глубоко в подвал, с глаз долой.
И всем хорошо. Кроме Карла. Но Карлу теперь всегда плохо, куда его ни направь. Чисто из вредности Карл требует себе хоть какого-нибудь подчиненного. Ну какой начальник отдела без подчиненного? Помыкать-то кем? Он сидит в подвале практически как Фокс Малдер — и с той же степенью эффективности. Папки со старыми делами безнадежно пылятся на его столе.
Помощник появляется — это полный энтузиазма сириец с очень распространенным именем Ассад. Ассад готов выполнять любую работу, начиная с уборки помещения и заканчивая анализом имеющихся фактов. Еще он готов уважать своего начальника по одному только факту начальствования. И приносить ему какие-то умопомрачительные жареные пирожки, распространяющие запах пряностей на все здание. Ну и еще имеются у него дополнительные таланты, которые время от времени всплывают по ходу дела. Таланты эти близки к криминалу, и Ассад, человек скромный, их не афиширует, если не возникает крайняя надобность.
Старое дело (пятилетней давности) тоже выбрал Ассад. Он помнил эту историю по газетам. Тогда он только-только начал ходить на курсы языка. Когда переселился в Данию. Потому что если он вернется в Сирию, его убьют. (Вообще-то с какого-то момента читатель вслед за Карлом начинает понимать, что Ассад — немножко не то, чем представлялся поначалу... но именно немножко. В главном он — именно то, и здесь тоже сомнений нет. Автор создал этот образ очень тонко и аккуратно, работая по внешнему контуру и не залезая в душу к человеку, которого его герой, Карл, до конца понять не сможет).
Ну так вот, «висяк» пятилетней давности — исчезновение красавицы, женщины-политика по имени Мерета. Отправилась на пароме в Берлин вместе со своим братом-инвалидом (после автомобильной аварии он не разговаривал и в развитии остановился на возрасте лет семи). И где-то посреди Балтийского моря исчезла без следа. Худо-бедно постановили, что она упала за борт и что это был несчастный случай.
Но Ассад в это не верил. Не верил и Карл. Только Карл пребывал в апатии после той перестрелки и ему было безразлично. А Ассаду — нет.
В таких условиях они начинают копать.
Читатель уже знает, что Мерета жива, что ее похитили и пытают весьма изощренными способами. Автор сообщает об этом сразу. Не сообщает он лишь главное: кто похититель и почему он избрал ее своей целью. И здесь сразу следует отметить, что разгадка и развязка адекватны той силе, с которой автор интригует читателя. Ответ постоянно был на виду — просто мы не сразу догадались. Не догадалась и Мерета. Догадался только Ассад, но и он — ближе к финалу.
Параллельно ведутся другие расследования — «наверху», в «живых» отделах. Заодно ищут и того, кто застрелил напарника Карла и ранил его самого. Эти линии проведены весьма аккуратно, они не создают ни суеты, ни путаницы, они лишь слегка углубляют перспективу, делают картинку более объемной. Ведь если бы герои занимались только одним делом, они неизбежно выглядели бы плоскими фигурками. Второй, третий план, несколько направлений для думания — и персонаж становится куда более живым. Так, Карла заботит в первую очередь — как жить дальше после случившегося. Он чувствует себя виноватым за то, что остался живым и невредимым. Он думает, что подвел товарищей. Парализованный напарник хочет умереть, и у Карла нет сил удерживать его «на поверхности». Новая «кризисная психологиня» в отделе по-женски волнует воображение Карла: лет пятидесяти, с округлым животиком и умопомрачительной попкой. Долой долговязых блондинок — вот настоящая женщина. Но она замужем. Впрочем, готова разобрать весь тот хлам, что загромоздил мысли Карла. Чисто профессионально, разумеется. И то хорошо. Да, и еще бывшая жена Карла, особа взбалмошная и близкая к богеме (любит звонить не вовремя). И пасынок Карла — подросток со всеми вытекающими из сего факта последствиями. И еще этот Ассад, который не то, чем кажется. И пропавшая Мерета — где-то совсем на последнем плане.
А ведь именно то обстоятельство, что Ассад когда-то читал о ней в газете и поэтому выбрал именно это дело из горы папок, в конечном итоге спасло Мерете жизнь.
Помимо интересного внешнего сюжета, роман обладает очень интересным сюжетом внутренним: это история о том, как человек, потерявший все свои душевные привязанности, постепенно выстраивает и наращивает новые связи — не взамен утраченных, а на новом месте. Новый напарник — и очень хорошо, что такой странный, так не похожий на прежних. Новый отдел. Новая женщина, пусть даже в фантазиях.
Атмосфера книги — усталая. Хотя большинство персонажей — люди сравнительно молодые, а кое-кто так и вовсе пылает энтузиазмом (Мерета до похищения, Ассад). И все-таки ощущается, что мир — это страшно старое место. Все здесь уже было, все повторяется снова и снова, и опять приходится какому-нибудь Карлу из подвала разгребать дерьмо, а потом кризисной психологине разгребать то дерьмо, которое скопилось в душе у Карла... И так до скончания времен.
Но зато вспыхнула крошечная звездочка. Спасена одна Мерета. Одна. Это бесконечно много. Наверное, ради этого все и происходит.
Резюмируя коротко: действительно хороший роман. Без обмана.
Франсеск Миральес. Retrum. Когда мы были мертвыми М.: ЭКСМО, СПб.: Домино, 2012
Эта книга написана от лица подростка — точнее, юноши, находящегося в том неприятном возрасте, когда спрашивают с него уже как со взрослого, а дают ему еще как ребенку. В том возрасте, который принято почему-то романтизировать, считать «прекрасным» и т.п. На самом деле у большинства воспоминания о своем шестнадцати-, семнадцати-... и так далее, до двадцати одного года — довольно тяжелые. В это время человека буквально выламывает из безопасной норки детства и бросает на сквозняк большой жизни абсолютно без всякой скорлупы.
У главного героя (от лица которого ведется повествование) — Кристиана — ситуация еще хуже. Не так давно он угробил на мотоцикле собственного брата-близнеца. Причем в паре братьев Хулиан был почти святой, а вот Кристиан как раз был «злым братом-близнецом». Для «злого», впрочем, Кристиан слишком тяжело переживает случившееся. Потому что он — руку на сердце положа — хороший. Обычный шестнадцатилетний мальчик.
Но все в семье пошло наперекосяк. Мать не смогла больше жить с мужем и оставшимся сыном и уехала в Америку. Почему погиб добрый Хулиан, а плохой Кристиан живет как ни в чем не бывало? Да и сам Кристиан задается этим вопросом. По-человечески он весьма привлекателен, если всмотреться и вдуматься: без истерик, без самокопания, спокойно и даже с достоинством осудив себя — живет просто по инерции, переживая случившееся куда глубже, чем можно было бы представить со стороны.
Здесь мне хотелось бы отметить одно обстоятельство.
Эта книга хороша не столько для подростков, которым она вроде бы адресована (и которые, возможно, прочтут ее не без интереса), сколько для родителей.
С какого-то момента автора этих строк совершенно перестали раздражать пьяные крики выпускников, гуляющих в ночь своего «последнего звонка» и «выпускного бала». В этих криках слышны не гормональные призывы юных тел, готовых к размножению, и не хулиганские поползновения безответственной молодежи, — нет, в них явственно слышен страх. Потом они, конечно, сдадут экзамены и поступят в вузы или найдут себе более-менее приличную работу, — или не найдут, но все равно как-то устроятся, — но в этот момент, в миг, когда приходится переступать порог, они в последний раз вместе и в первый раз чуют одиночество.
Там, за ночными окнами, кричат наши дети. И мы, слушая их голоса, больше не сможем выйти и им помочь. Их детство закончилось и для нас.
Вот таким непрерывным юношеским криком предстает роман «Retrum». Это книга о странных подростках — странных даже для своего возраста. Вот он идет, бледный, с жутким макияжем провинциального вампира, весь в черном, с серебряными браслетами и мрачной татуировкой. Он что, наркоман? Или начинающий маньяк?
Не спешите шарахаться. Это несчастный подросток. Он ищет способа выстроить с миром диалог. Коль скоро обыкновенным способом поговорить с миром не удается. Сразу появляются такие персонажи, как любопытствующие-«сочувствующие» девицы и мамаши из родительского комитета, или школьный психолог. Ведь все знают, что он убил своего брата.
Но вот Кристиан встречает не такого взрослого, как другие. Он встречает художника. Может быть, художник этот когда-то пережил похожий кризис. Во всяком случае, он совершенно отчетливо представляет себе, что творится с мальчиком. Он рассказывает короткую историю — о том, как когда-то ему надоело делать стандартные кольца на заказ и он сделал квадратное. После вполне ожидаемого скандала он сказал сам себе: хватит. «Если тебе запрещают изготавливать квадратные кольца, нужно искать другой, твой собственный мир, где ты сможешь не только делать, но и носить их».
И мальчик находит такой мир. Его уже создали другие подростки, которые — по разным причинам, большей части от скуки и нежелания быть как все, — носят черное, красят лица белой краской и ночуют на кладбищах.
Их теперь четверо в этой компании, двое юношей и две девушки. С одной из них, Алексией, у Кристиана начинается большая любовь.
Но есть еще одноклассница Альба, с которой у Кристиана тоже что-то вроде любви.
Наш бледный, одетый в черное герой, фланкирован двумя дамами, белой и черной, любовью вечной и любовью земной. На языке обычного молодежного телесериала это означало бы драчку двух одноклассниц за привлекательного парня (с обязательной разборкой в школьном туалете), но в романе Миральеса все выглядит по-другому.
Героини не соприкасаются. Все происходит только в душе героя. До самой развязки.
Несмотря на очень зловещий антураж, ничего по-настоящему ужасного в книге не творится. В основном нагнетается обстановка, приятно щекочущая нервы героям и несколько скучноватая для взрослого читателя. Но надо потерпеть, ведь когда ребенок (пусть даже подросший) откровенничает, маме-папе лучше слушать внимательно. Вдруг откроется потайная дверца, наладится взаимопонимание, так печально утраченное?
Дети просто играют. Большое внимание уделяется ритуалам и макияжу. Они встречаются на могилах, «разговаривают с мертвецами» (путем написания записок), слушают мрачную музыку. Потом вчетвером отправляются в путешествие по знаменитым кладбищам Европы.
А дальше происходит убийство.
И опять же, сюжет развивается по совершенно земному пути: полицейский допрашивает героев, отпускает их... Некоторая чертовщина имеет вполне реальное, земное объяснение. Развязка, хоть и травмирующая, несет с собой освобождение. Умудренный читатель это видит, а Кристиан пока даже не догадывается. Но все будет именно так. Несмотря на всю свою бледность, это вполне здоровые подростки. Кроме Алексии, быть может.
Настоящих вампиров, ритуального питья крови, психопатов, зомби в книге нет. Что хорошо. Много текстов модных, мрачных и прочих песен, переведенных чем-то вроде прозы. Это утомительно, но, наверное, необходимо. В стихах я не сильна и читать их не люблю. Видимо, он создают нужный колорит — во всяком случае, пытаются объяснить, о чем герои думают.
Много и чисто подростковых рассуждений — на первый взгляд глубокомысленных, но достаточно поверхностных. В целом можно сказать, что книга является своего рода путеводителем по душевному миру «странных детей» — наших детей, которые выросли и временами сводят нас с ума дурацкими поступками.
Ментальные ловушки. Глупости, которые делают разумные люди, чтобы испортить себе жизнь
Андре Кукла. Ментальные ловушки. Глупости, которые делают разумные люди, чтобы испортить себе жизнь М.: Альпина Паблишер, 2012
Андре Кукла — почетный профессор факультета психологии Университета Торонто, магистр философии и доктор психологических наук. В область научных интересов Андре входит философия науки, философия сознания, теоретическая психология. «Ментальные ловушки» — ключевая книга профессора, в России выдержала уже 5-ое издание. В прицеле автора — ментальные заблуждения, в плену которых оказывается человек 21-го века, отошедший от прежнего, архаичного способа мышления, которое Кукла называет «традиционным сознанием».
«В более простые времена люди… познавали ценности и традиции общества в их неразрывности и в своих действиях руководствовались этими ценностями. Им даже не приходило в голову выбирать образ жизни, потому что они не видели альтернативных примеров. Такой архаичный способ существования, коим до сих пор наслаждаются истинно верующие, отличается от той жизни, которую предписывает современное сознание… Традиционное сознание исчезает тогда, когда внешний авторитет перестаёт быть унитарным».
Ментальными ловушками автор называет постоянные, почти не прекращающиеся рефлексии каждого из нас, происходящие каждый день, по многу раз. Конвульсии мысли, которые мешают нам сосредоточиваться на вещах, действительно важных в каждый конкретный момент времени, направляя мысль по ложному пути (« Я сомневаюсь, что средний взрослый горожанин XXI века бывает свободен от них более чем несколько минут подряд. И к концу дня суммарный эффект этих коротких эпизодов может стать причиной совершенно непонятной для нас измотанности »).
Таких ловушек автор выделяет с дюжину. Это:
упорство,
амплификация,
фиксация,
реверсия,
опережение,
противление,
затягивание,
разделение,
ускорение,
регулирование,
формулирование.
За этими, как вполне простыми, так и слишком наукообразными названиями, кроются вполне обычные, понятные вещи. Это состояния, когда мы тратим на решение проблемы больше или меньше времени и сил чем нужно; когда мы плутаем в лабиринте никчемных устремлений, рассуждений, втискивая себя в рамки предвзятости, ограничивая чистые импульсы, спонтанные проявления, или, наоборот, становясь их заложником.
Так, например, затягивание — процесс оттягивания момента решения проблемы, когда мы с неохотой приступаем к чему-то трудному, требующему нашего безотлагательного участия. Причина затягивания — отвращение к новой работе, новым занятиям, страх нового вообще. Мы решаем бросить курить или сесть на диету, и намечаем «на понедельник». « Странность здесь заключается в том, что такие "подходящие" моменты избираются по некоему календарному принципу, а не по характеристикам, имеющим непосредственное отношение к проблеме».
Подобным образом, ускорение — это зеркальное отображение затягивания. Мы слишком торопимся покончить с проблемой, вместо того, чтобы вдумчиво и спокойно отработать момент с самоотдачей, получить удовольствие, сделать нужную паузу.
Андре приводит примеры из повседневной жизни, иллюстрируя вещами обыденными, часто даже из области кулинарии, интимной жизни, самых простых ситуаций:
«Мы с бешеной скоростью проглатываем ужин, чтобы поскорее приступить к сексу. В ситуации, когда секс и так никуда не денется, это приводит лишь к напрасному ограничению круга возможных удовольствий».
Импульс — вот краеугольный камень философии Куклы. Боязнь довериться своему подсознательному (автор проводит аналогию с процессом засыпания, отходом ко сну), неготовность расслабиться, отпустить беспокойство, отдаться внутренней мотивации, сиюминутным нуждам, — вот главная проблема современного человека.
Андре предлагает несколько способов работы с ментальными ловушками. Основной из них — способность наблюдения за своими мыслями, контроль над мыслительным процессом. Но довлеющий над мыслью диктат разума, а техника самосозерцания, снисходительного и трезвого, отказ от шор традиционного сознания.
нига будет интересна всем, кто интересуется психологией, самосовершенствованием, проблемой эффективного распоряжения временем (тайм-менеджмента). Для них имя Андре встанет в один ряд Стивена Ковина, Владимира Леви, Глеба Архангельского.
Одиннадцатое сентября две тысячи первого года — тема в литературе мало освоенная. Ну, Бегбедер отметился, но не причислять же его к литературе. Вряд ли из деликатности — куда более трагические страницы мировой истории обсосаны многократно. Но вот дошло дело до пляски и на этих костях, с захватом, впрочем, Второй Мировой и проведением параллелей. Джонатан Сафран Фоер рассматривает эти трагедии глазами ребенка.
Отец главного героя Оскара погиб в во время теракта. Пока он был жив, они с девятилетним сыном играли в бесконечную игру-квест: отец оставлял сыну подсказки и загадывал загадки, а Оскар искал ответы. Последнюю подсказку он нашел уже после одиннадцатого сентября — ключ и бумажку с фамилией «Блэк». Не в силах поверить в смерть отца, он пытается его найти, путешествуя по Нью-Йорку и расспрашивая об отце всех носителей этой весьма распространенной фамилии... Параллельно идет рассказ о немом дедушке Оскара и его бабушке, жизнь которой сломала Вторая Мировая война. А еще Оскар постоянно изобретает разные весьма полезные штуки, переписывается со Стивеном Хокингом и вообще рассказывает нам, как он видит мир.
Дело в том, что главный герой не совсем здоров — у него довольно заметный аутизм. Поэтому мир в его глазах выглядит... не совсем обычно. И его взгляды на конкретную трагедию и на войну и смерть вообще весьма интересны своей парадоксальностью. Да и сюжет тоже интересен. А уж галерея образов, встреченных мальчиком по пути... Сильно заметны аллюзии — одно имя главного героя чего стоит, тут нельзя не вспомнить и «Жестяной барабан» Гюнтера Грасса и «Оскара и розовую даму» Эрика-Эммануила Шмитта. Есть по-настоящему сильные сцены — одно описание бомбардировки Дрездена чего стоит. Ставятся неоднозначные вопросы — ответов на них, впрочем, не находится. А еще книгу нужно читать исключительно на бумаге, это тот случай, когда оформление не менее важно, чем текст.
Это то, что можно сказать в защиту книги.
Теперь предоставим слово обвинению.
Во-первых, роман катастрофически неправдоподобен. Второстепенные персонажи представляют собой сущую кунсткамеру, ни одного мало-мальски нормального среди них нет. Не верится что-то, что в Нью-Йорке нет людей без пограничных «прибабахов». Главные герои тоже не отличаются стройностью мотивации. В исторической же части романа попадаются и просто невероятные вещи — вроде упоминания человека, который во времена репрессий попал в русскую деревню, куда сослали прогрессивных художников, и, насмотревшись на зверства режима, вернулся и написал об этом. Вернулся, ага. В Америку. Во времена сталинских репрессий. Попытка сотворить сюрреализм?
Во-вторых, роман полон вычурных деталей, очевидно должных нести глубокий смысл, но никак его не обнаруживающих при пристальном рассмотрении. Очень много разных мелочей, шуток и графических приколов, в какой-то момент они начинают утомлять. В-третьих, язык. На первый взгляд все довольно гладенько, но только на первый. Я понимаю, что переводчик пытался передать сленг, воссоздать внутренний монолог ненормального ребенка, но получился у него шершавый и кривой конструкт, неприятный для чтения…
Так или иначе, роман грозит стать культовым. А по нему еще и фильм вышел с Томом Хэнксом. Так что читать в любом случае стоит.
Вот только ключ не имел к отцу никакого отношения.
Александр Сокуров. В центре океана. СПб.: Амфора, 2012
Книга известного кинорежиссера, выход которой в свет приурочен к его шестидесятилетию. Это не сборник сценариев и статей, здесь нет ничего «четко выстроенного» — скажем так, «солнечного»; напротив, эта книга «лунная», собранная из разрозненных заметок, размышлений, дневников и того совершенно неопределенного образа бытования текста, который скрывается за словом «тетрадь» — «из тетрадей»...
Собственно нарративный текст в книге всего один, это кинематографический рассказ «Александра», который читается так, словно смотришь фильм. Тягучий, с постоянными остановками — для осмысления происходящего, — длинный сокуровский фильм. Возможно, фильм и не длинный, полтора часа, возможно, и сюжет короткий, так, несколько дней из жизни русской матери, — но по ощущению он растянут на целую жизнь.
Вообще тексты Сокурова обладают свойством быть абсолютно зримыми. Бывают авторы, у которых тексты вкусны на языке, бывают писатели, которые «бьют прямо в мозг», «сносят крышу» или «пронзают сердце». Есть и такие, чьи тексты должны звучать, иначе пропадает большая часть их зыбкого очарования. А вот у Сокурова тексты зримы. И это не только потому, что он режиссер; недавно читала тексты Бергмана — написано умно, определенно дает работу мысли. Проза Сокурова дает работу зрению.
И через увиденное — через практически полное слияние с глядящим, через картинку, пугающе отчетливую, в прямом смысле слова глядя глазами автора, — мы испытываем какие-то собственные, в какой-то мере созвучные автору, но в какой-то мере и собственные, личные эмоции.
В зарисовке «Русское» — воспоминание о прилете из Туркмении школьника, никогда раньше не бывавшего в России (отец служил в военной части).
«Когда меня вывели на трап, я не понял, где я…
Сумеречное влажное пространство и много огней вокруг. Я помню, как вдыхал этот совсем другой воздух, его было слишком много, и он, казалось, сам рвался в мои внутренности — его даже не надо было вдыхать…
…Заканчивался дождь, капли еще падали мне на голову и вниз, на огромные цветущие деревья, как мне казалось, голубого цвета.
Увешанные цветами огромные ветки медленно покачивались и открывали зеркальные черные отражения на земле. Лужи выглядели разбитыми зеркалами, воздух был переполнен шелестом и шорохами… Вода лежала на земле, обхватывала каждый камушек, каждую травинку…
Душистое теплое облако мягко накрыло балкон.
— Что это за запах? — спросил я тогда.
— Это, родной, сирень, — прикрывая меня от ветра, сказала мама и добавила: — Это родина твоя — Россия. Ты — русский».
И через эту сирень, и этот дождь, и эту влагу в читателя властно входит собственное воспоминание. Это же фактически — «с чего начинается Родина». С очень малого. С отражения в капле росы.
Но не только Родина — с чего начинается Япония, например, с чего начинается и чем ограничивается книжный шкаф, полный книг, фотографий и воспоминаний…
Часть текстов посвящена работе в Японии, они так и называются «Японский дневник». Есть совершенно медитативные тексты — «Элегия дороги (опыт визуальных снов)» и «Письма на родину. Смиренная жизнь». Потоки ассоциаций текут по бесконечным дорогам, ассоциаций для читателя неожиданных, связанных между собою странной, но несомненной внутренней логикой авторского склада, и все они обладают одной особенностью: они все зримы. Это не мутный поток сознания, в котором объединены слова, это бесконечное движение образов. В них легко потеряться, поскольку сам-то читатель — не образ, он, скорее, абстракция, наделенная способностью к восприятию и изредка — к сопереживанию. Абстракция не всегда поспевает за бегущими картинками, которые сменяются, как на полотне Босха, одна другой причудливее, но все соединенные жесткой, внутренне оправданной конструкцией, золотой нитью.
Я думаю, эту книгу не стоит читать быстро или взахлеб. Ее вообще временами можно читать с любого места и до любого места. Она не содержит какой-то особой мудрости или откровения. Временами она несколько удивляет. Например, Сокуров — не категорически, но в качестве гипотезы — уверяет, что абсолютизм предпочитает классическое искусство, модерн же — «любимое дитя демократии», и в качестве примера приводит: Древний Рим — классицизм, Древний Египет — модерн. Можно задаться закономерным вопросом, является ли искусство Древнего Египта модерном и является ли Древний Египет демократией. Но подобные «опыты в прозе» раздражают мозг и, следовательно, побуждают его к мысли, что тоже небесполезно.
Вдруг — зарисовка, стоит дата 1 сентября, указано место — Петербург: «По дороге на «Ленфильм» везде празднично одетые школьники с цветами… В детской радости слишком много физиологии, а не Души. В детской жизни слишком много физиологического роста, слишком велика потребность в грубых «солнечных лучах». Задача умного взрослого постепенно отучать ребенка от эгоистической любви к солнцу…» Неожиданно и верно, и вкраплено в японский дневник — а «эгоистическая любовь к солнцу», «солнце и сталь» — это Мисима и, стало быть, картинка и мысль в русле основной темы. Иногда ход ассоциации несложен и расшифровывается, иногда он расшифровке не подлежит — и не нужно.
«Коровы спят в траве. Большие глаза.
Кормилицы, вечные рабыни человеческие.
А что здесь?
Стены холодные…
Хочу идти быстрее, но что-то мешает… Как будто могу пройти мимо чего-то важного для меня…»
Долго читаешь эти, почти поэтически выстроенные строки, и только в какой-то момент вдруг понимаешь: ряд бессвязных картинок и странных ощущений (холодно, какие-то звуки вокруг) — это всего лишь прогулка по картинной галерее. Тот, чьими глазами мы глядим, рассматривает картины, переходит от одного полотна к другому. За время от полотна до полотна он успевает пережить целую жизнь, за время созерцания — успевает снять новый фильм…
«Хорошо помню неоднократно повторяемые Тарковским слова, обращенные ко мне:
— Никогда не смог бы делать такие фильмы, как вы, никогда не смог бы так приближать к себе людей, как вы это делаете… Неужели вы их не боитесь? Разве можно так приближать к себе чужого, нового человека, который случайно оказался с вами рядом? Они, эти люди, опасны!
— Но я как-то особенно чувствую этих людей, они вместе со мной создают эти фильмы, я могу делать это только с ними… Актер меня не интересует, меня интересует Божественное творение — человек, — настаивал я.
— …Это только ваша душа, это ваши мысли, только ваша боль сердца. А они, эти милые люди, лишь присутствуют при этом, тихо помогают и следуют вашему голосу и мыслям! Вы не имеете права недооценивать себя! Будьте внимательны, бдительны — не расточайте тепла своего уникального сердца, его может и не хватить надолго…»
Рефлексируя на тему «мое место в искусстве» — да и «мое место в жизни» (полагаю, обе эти темы взаимосвязаны и в случае художника нерасторжимы), Сокуров постоянно повторяет одно и то же: «я — ученик». Ученик великих, ученик предшественников, ученик прочитанных книг, увиденных сцен, картин и фильмов, людей, встреченных на дороге, на эскалаторе, в самолете, ученик, который в конце концов запутался в учителях и не в состоянии указать пальцем на кого-то конкретного… и, дочитав книгу, добавим: ученик самого себя.
Идейно в книге Сокурова много интеллигентской невнятицы: то Древний Египет — демократия, то человек «должен заработать себе душу», да мало ли что еще. Спорное, ох какое спорное: «Капитан корабля больше свой команды, больше своего корабля и даже больше моря… Он может сделать с ними все, что пожелает»… А вот еще: «Многие говорят, что талант — награда. Сомневаюсь в этом. Скорее — наказание. В своем стремлении к равновесию Создатель особенного человека наказывает особой формой бессонницы души»…
Эти мысли очень индивидуальны, скажем так, и не выдерживают даже самой поверхностной критики. Интеллектуально книга очень хрупка. Не слаба, подчеркиваю, а хрупка.
И именно поэтому зачастую кажется, что блистательные эпизоды, сшитые золотыми нитями несомненного таланта, провисают над пустотой. Эта пустота заполняется душевным теплом, диалогом с читателем/зрителем (самим читателем/зрителем и заполняется), попыткой ученичества, попыткой честности. Это очень интеллигентская книга.
Она интересна, поэтична, и ее трудно читать сразу и быстро, она для постепенного постижения.
И еще — она нужна не всем, а только тем, кому Сокуров созвучен и кто безусловно признает за ним свойство гениальности. Это необходимо учитывать.
Виктор Суворов. Кузькина мать: Хроника великого десятилетия М.: Добрая книга, 2012
Никита Хрущёв любил образные выражения. Особенно имеющие простонародное происхождение. 24 июня 1959 года, сцепившись с вице-президентом США Ричардом Никсоном на вошедшей в историю выставке американской бытовой техники в Москве, он в запале брякнул: «В нашем распоряжении имеются средства, которые будут иметь для вас тяжёлые последствия! Мы вам покажем кузькину мать!» Переводчик, испытав секундное замешательство, озвучил неведомый заморскому гостю идиоматический оборот как « We shall show you what is what » («Мы вам покажем, что есть что».) Ещё большее замешательство испытал сам Никсон, по окончании пламенной тирады советского лидера поинтересовавшийся у своего переводчика — что хотел сказать этой фразой Никита. «Он пригрозил продемонстрировать вам мать Кузьмы, сэр!» — ответил переводчик. «Mother of Kuzma? — не понял Никсон. — А кто это?» — «Не знаю, сэр, — ответил переводчик. — Это мать Кузьмы, сэр». — «But who's mister Kuzma?» — озадачился Никсон. Переводчик развёл руками.
Кто такой мистер Кузьма, вице-президент США так и не узнал. Ни в тот раз, ни позднее. Но что из себя представляет его мать, Никсон, как и весь цивилизованный мир, узнал довольно скоро. Произошло это через два года, 30 октября 1961-го, когда над советским арктическим островом Новая Земля было взорвано «Изделие АН 602» — самая мощная в истории человеческой цивилизации термоядерная бомба. Суммарная мощность взрыва составила, по различным оценкам, от 55 до 58,6 мегатонн — то есть миллионов тонн тротила, если кто в таких единицах измерения не силён. Вспышку от взрыва наблюдали на расстоянии сотен километров от места детонации, ударная акустическая волна трижды обогнула земной шар, в домах расположенного в восьмистах примерно километрах к востоку заполярного посёлка Диксон вылетели стёкла.
Ещё через год, 22 октября 1962-го, на улице в Москве малоприметные люди в штатском схватили и поволокли в машину ещё более малоприметного человечка — заместителя начальника Управления внешних сношений Государственного Комитета по координации научно-исследовательских работ (ГККНИР) при Совете Министров СССР Олега Пеньковского. Мало кому из простых смертных было тогда известно, что человек этот является совсем не заурядным совслужащим, но — полковником ГРУ, фронтовым офицером, кавалером множества боевых орденов, включая орден Александра Невского, выпускником Военно-дипломатической академии Министерства обороны СССР. Спрашивается: какое отношение эти три события имеют друг к другу? Правильный ответ: самое непосредственное.
Во-первых, термоядерная бомба «Изделие АН 602», сброшенная с борта дальнего стратегического бомбардировщика ТУ-95В над Новой Землёй, имела хотя и неофициальное, по прочно за ней закрепившееся имя — «Кузькина мать». Во-вторых, этот чудовищный взрыв имел целью только и исключительно демонстрацию «проклятым империалистам» советской военной мощи — то есть, как Хрущёв и угрожал, «кузькина мать» была им во всей своей ужасной красе показана. И, наконец, в-третьих, арестованный в самый пиковый момент Кубинского ракетного кризиса 1962 года полковник ГРУ Пеньковский на протяжении предшествующих его аресту полутора лет передавал этим самым «проклятым империалистам» сверхсекретные данные о советской ядерной программе. Данные, неопровержимо свидетельствующие не только о тотальном её отставании от американской, но — главное — о почти полном отсутствии у СССР средств доставки ядерного оружия на территорию своего «наиболее вероятного противника». Причём передавал не просто так, от нечего делать и по собственной инициативе, и тем паче не за деньги и обещание «красивой жизни на загнивающем Западе», но по прямому приказу своего высокого начальства — генерала армии Ивана Серова, начальника ГРУ. То есть был не англо-американским шпионом, как принято считать, но — тройным агентом, осуществлявшим конфиденциальную связь между Генеральным штабом Советской армии и разведывательными органами Великобритании и США. Вопрос лишь в том, с какой целью. Исчерпывающего ответа на него пока нет.
Эта поистине сенсационная версия была впервые высказана военным историком Виктором Суворовым (бывшим капитаном ГРУ, перебежчиком, гражданином Великобритании) лет двадцать тому назад. Тогда в постсоветскую Россию Ниагарским водопадом хлынули главные и по сию пору самые известные книги Суворова — «Аквариум» и «Ледокол». Версия вызвала бурную и взаимоисключающую реакцию как в профессиональной, так и в любительской среде отечественных конспирологов — от «Суворов совсем спятил!» до «А я сам всегда подозревал, что дело здесь нечисто…».
То, что дело с «делом Пеньковского» более чем нечисто, сегодня ни малейшему сомнению не подлежит. Официальная версия, доведённая до сведения советских трудящихся в мае 1963-го, когда в Москве состоялся суд над Пеньковским и его агентом-связником британцем Гревилом Винном, гласила: этот негодяй, этот отщепенец и выродок совершал свои преступные деяния, руководствуясь присущими ему чувствами алчности, жажды наживы, стремлением к роскошной жизни за пределами социалистической родины, а также неуёмным интересом к женскому полу. При этом напрочь игнорировалось слабое место данной версии: если полковник оказался настолько нехорошим человеком — что, собственно, препятствовало ему осуществить свои преступные намерения, окажись он в очередной раз на столь вожделенном ему Западе? Пеньковский, пребывая в номенклатуре ЦК КПСС, никаких ограничений на выезд из СССР не имел. Но, начав сотрудничество сначала с британской, а затем и с американской разведкой, он неизменно возвращался по истечении сроков служебных командировок в Москву — не будучи уверенным в том, что ему представится возможность бежать в случае разоблачения. Кроме того, у него были жена и дочь, которых он, согласно свидетельствам хорошо знавших эту семью людей, очень любил и бросать не собирался.
Теперь у каждого, интересующегося «делом Пеньковского», появилась возможность ознакомиться с версией Суворова, высказанной не тезисно, как это происходило на протяжении многих лет в его многочисленных радио- и печатных интервью, но в полном объёме, на 400 страницах. Со всеми возможными «за» и «против», со множеством редких архивных фотографий, с тем самым структурным анализом, основы которого сформулированы в некогда широко известном советском анекдоте («Рабинович, вы где деньги на красивую жизнь берёте?» — «В тумбочке, гражданин начальник».). Используя данную метафору, можно утверждать, что в том и состоит главная задача любого историка, заинтересованного в установлении истины в той или иной загадке времён прошедших, чтобы досконально разобраться с тем, где стоит волшебная тумбочка, из которой махинатор Рабинович берёт явно не принадлежащие ему деньги и — главное — кто и с какой целью их в неё кладёт. Разумеется, если он является именно историком, а не версификатором или дезинформатором, сознательно наводящим тень на плетень. Насколько это удалось или же не удалось Виктору Суворову с по сию пору тотально засекреченной историей предательства Олега Пеньковского — судить его читателям.
Несколько лет назад, отвечая на часто задаваемый вопрос, чем он сам может объяснить поистине феноменальный коммерческий успех своих книг, Виктор Суворов сказал: «Думаю, что это потому, что я пишу их не для абстрактного читателя, а мысленно вижу перед собой солдат своего взвода (23 человека), когда я им, например, объяснял устройство гранатомета РПГ-7В. Во время лекции солдат известно о чем думает — и это надо было в нем перебороть и заставить слушать то, что говорю я. Для этого надо излагать вещи интересно. С юмором и шутками. Самыми простыми русскими словами».
Хорошо сказано. Написано — ещё лучше.
P . S . Невозможно не отметить полиграфический уровень издания. Он кардинально отличается от того жуткого макулатурного воплощения книг Суворова, которым пичкали своих покупателей его прежние издатели из корпорации АСТ — в лучшую, разумеется, сторону. И это радует. Но вот тираж в выходных данных следовало бы указывать — таков порядок, и нарушать его не следует.
Кэтрин Мадженди. Над горой играет свет М.: Иностранка, 2012
Здесь на краю мира, наши боли забудут нас. (Неизвестный автор)
Обычно говорят, что время все меняет, но тогда что может изменить человек? В своем дебютном романе американская поэтесса Кэтрин Мадженди попыталась разобраться, какую работу проводит время над человеком: разрушает оно его или же, наоборот созидает. Мадженди добиралась до сути не спеша и методами, которые принято называть женскими: интуиция, память, сочувствие. На роль главной помощницы она выбрала Вирджинию Кейт, сестру, дочь и внучку героев современной семейной саги. В самом начале книги пятидесятилетняя женщина возвращается к родным горам, в свой отчий дом, который покинула еще в детстве. Она вспоминает и рассказывает нам истории своей семьи, своей сложной жизни.
История детства героини начинается среди зеленых холмов и лугов, в Западной Вирджинии. Здесь — все, что делает ее счастливой: родители, любимые братья, семейные застолья и дорогой сердцу сахарный клен. Картина идеальной американской семьи, но ведь мы знаем, ничего идеального не существует, особенно семей. Счастливые семейные праздники с домашней выпечкой не способны утаить частые ссоры родителей и заглушить грохот дверей родительской спальни, хлопающих чересчур громко, слишком яростно. Мать и отец молоды, одна слишком вздорна и свободолюбива, другой чересчур слабоволен. Столкновение характеров приводит к тому, что отец семейства, Фредерик уходит из семьи. Позже он совсем уезжает в другой штат с желанием продолжить учебу «ради детей». Вскоре он возвращается — с новой подругой, Ребеккой — повидаться с детьми и рассказать прежней жене о своей новой жизни. В запале Кэти, мать нашей героини, просит забрать с собой Мику, старшего сына, и показать хотя бы этим жестом, что он хороший отец. Но понимали ли тогда родители, что их дети становятся заложниками и жертвами нелепого соперничества между отцом и матерью? А через некоторое время вслед за Микой уехали и Вирджиния, и ее младший брат Энди. Дети обрели новый дом и новую семью. Их жизнь продолжилась с такими же семейными обедами, с похожими детскими играми, только уже не в холмистой Вирджинии, а в болотистой Луизиане, где их воспитывала уже другая женщина. Кэтрин Мадженди красочно рисует картины давно ушедшего времени. Шестидесятые, семидесятые годы, время детства наших родителей. На сцены театров и стадионов поднимаются поп-музыканты, в литературу приходят битники. Молодежь заявляет о себе во весь голос, она уже не хочет становиться еще одним звеном в цепочке поколений.
Книга Кэтрин Мадженди хороша безусловно. Она продолжает традиции «южной школы» американской прозы: плотный текст, пристальное внимание к деталям быта, пасторальные пейзажи и — бесстрашие в описании сложных и крутых виражей жизни. Писатель безбоязненно открывает один за другим ящики семейных комодов, демонстрируя спрятанные в них скелеты. Но пафос книги не в этом.
Главная линия романа — жизнь семьи глазами ребенка. Эта сюжетная линия ведет и героев и нас, читателей, к единственному вопросу: «Как родная мать могла отказаться от своих детей и отпустить их так далеко?» В отличие от братьев, главная героиня не скрывает, что все еще думает о той, которая их оставила и все еще надеется на воссоединение матери и детей. Она хранит мамины вещи, которые успела спрятать до своего отъезда и делает записи в дневнике. Но, конечно, Мадженди не оставила свой рассказ без развязки, без ответа на главный вопрос. Вирджиния Кейт встречается с матерью при весьма трагических обстоятельствах. Последний разговор дочери и матери чересчур громок, жесток и разрушает последнюю надежду ребенка. Центральный тезис спора формулируется просто и страшно: материнство требует слишком большой платы. Вирджиния Кейт отворачивается от матери и возвращается в Лузиану. Спустя много лет наша героиня возвращается к родным горам, чтобы рассказать о своей жизни, о неудачном браке, о своей дочери, которая также как и когда-то маленькая Вирджиния, оказалась брошенной. Разные семьи, но один и тот же сценарий. И получается, этот сценарий нам пишет прошлое. Но Мадженди волнует совсем другое: хватит ли у нас сил исправить этот порядок?
Книга «Над горой играет свет» — про нерушимую связь ребенка и родителя. А еще она о прошлом, настоящем и будущем. Про то, как нужно эти три мира оберегать и разделять: не позволить прошлому себя обмануть и сделать несчастливым, не разрешать настоящему испортить будущего, но дать на него надежду. Роман Мадженди не только о взрослении, но и о трудностях взаимопонимания между одним поколением и другим, о человеческих слабостях, о жестокости, о неумении ценить и беречь то, что у тебя есть. Это все поднимает семейно-бытовой роман на иной уровень осмысления человеческого существования, приводит нас к разговору о ценностях, где главной неизменно остается семья. «Над горой играет свет» должен понравиться всем, потому что каждый из нас был ребенком, и каждый задавал себе хоть раз сакраментальный вопрос — навредило ему прошлое или же, наоборот, помогло справиться с жизнью.
Автор рецензии: Татьяна Райт
-----------------------------------------------
Убыр
Наиль Измайлов. Убыр СПб.: Азбука, 2012
В отечественной литературе с хоррором, как с бумагой в стране победившего социализма, всегда была напряженка. То ли Гоголь так напугал читателя своим «Вием» и «Майской ночью», что почти два столетия на этом бескрайнем поле ничего не росло, то ли принципиально невозможно вызвать у человека страх, если он живет в состоянии безграничного ужаса.
И только в последние годы, благодаря стараниям кинематографа (в основном зарубежного, хотя и у нас были свои удачи — те же «Мертвые дочери» Павла Руминова) рука читателя потянулась к книжным обложкам, на которых красуется разнообразная нечисть.
Подобная картинка украшает обложку романа Наиля Измайлова «Убыр»: молодой человек на фоне дымящегося болота держит на руках то ли мешок с дефицитными запчастями, то ли обмякшее тело очередной жертвы. А в просвете зловещей буквы «Ы» засел некто лысый, ушастый, залитый лунный светом.
Подобные изображения сразу настраивают на нужный лад. Тем более что начало этого, безусловно, неординарного романа весьма многообещающее.
…В неком городе (действие романа разворачивается в Казани и в глухих татарских деревушках с названиями, напоминающими визг бензопилы) живет обычная и вполне симпатичная семья: папа, мама и 14-летний Наиль с 7-летней сестренкой Дилькой. Ничто не предвещает трагедии — дети учатся, родители работают, изредка наведываясь в далекую деревушку, где живут их полузабытые предки. Но однажды, отправившись хоронить одного из родственников, родители возвращаются другими. Дети до поры до времени ничего не замечают, пока родители не начинают чудить: плюют на работу, сидят в спальне, повернувшись лицом к стене, а вскоре и вовсе становятся похожими на живых мертвецов. Дети догадываются, что это каким-то образом связано со злополучной поездкой в деревню — там с ними случилось что-то страшное. Наконец, удается выяснить, что за чары овладели предками — это зло именуется «убыр». Что это такое, выясняется по ходу действия: «убыр» — татарское сказочное существо, которое в русской мифологии зовут «упырем». Только татарский собрат куда более страшен и привередлив. К примеру, если наш брат-упырь пьет кровь и постоянно ищет, куда бы воткнуть свои клыки, то «убыр», ничтоже сумняшеся, заселяется в человека, как гастарбайтер на свободную жилплощадь, и начинает кушать его изнутри. Но не физиологически — хрум-хрум и нет печенки с селезенкой, а ментально — пожирает человеческую душу, оставляя оболочку, которая без внутреннего наполнения обречена.
Узнав об этом, Наиль бросается на помощь родителям. Но для спасения папы с мамой, пустивших к себе на постой гадкое существо, примерным поведением и хорошими оценками не обойтись. Дети должны отправиться в ту деревушку, где обитает враг, и сделать все, чтобы его победить.
Роман адресован, прежде всего, подростковой аудитории, недаром он является одним из номинантов конкурса детской книги «Книгиру». Правда, сам автор, судя по интервью, считает, что роман рассчитан на взрослых. И честно сказать, определить целевую аудиторию, в самом деле, непросто.
На мой взгляд, застревание в межвозрастном пространстве, скорее недостаток романа, чем достоинство. Не исключено, что взрослым роман будет интересен, но не страшен, а детям страшен, но не интересен.
Да и вообще, главное противоречие произведений, написанных в жанре хоррора, заключается в том, что он должен пугать. А каждый ребенок знает: стоит кому-нибудь сказать: «Сейчас я вас буду пугать!», как страх куда-то улетучивается.
С «Убыром» выходит то же самое: приблизительно до середины роман читается на одном дыхании в надежде на то, что чем дальше в лес, тем будет страшней. Но ожидания напрасны — в романе слишком мало неожиданностей. А те, что случаются, какие-то выморочные, отчего и текст становится вязким, сырым, а местами безнадежно запутанным.
Не оставляет ощущение, что автор очень уж торопился. Конечно, в схватке с убыром медлить нельзя, но русский язык не любит спешки. Оговорки вроде «плечо свиньи» (интересно, где у свиньи плечи?) или «глаза его полыхали…не обычным многогранником, а широкой улыбкой» (полыхающей многогранник – это как?) напрочь разрушают атмосферу страха — смех, даже непроизвольный, всегда сильнее страха.
Поэтому «Убыр» бродит рядом со столбовой дорогой русского хоррора, но как на нее выйти, пока не знает.
А.Дж.Кронин. Ключи от Царства М.: Эксмо, СПб.: Домино, 2012
Когда иссякает поток новинок, человек с горестью произносит: «Ах, нечего читать!» и снимает с полки произведение классика — перечитывать. Появление среди новинок «свежего классика» — редкий праздник. Вся классика, вроде бы, переведена, отредактирована, переиздана и многократно прочитана. Но то и дело обнаруживается, что на дне колодца есть еще одно ведро свежей воды.
Роман «Ключи от Царства» был написан в 1941 году. И существует уже экранизация с красивым, умеющим заглянуть в душу Грегори Пеком в главной роли (1944). Но вот выходит роман, и появляется «оперативный повод» о нем поговорить.
Все ли читали? Наверняка не все. Хотя это не первое издание на русском языке. Но, может быть, самое заметное. Прочтите.
«Кронин? — иронически щурится искушенный читатель. — Опять молодой, подающий надежды врач, который соблазнил девушку, не женился на ней и потом половину жизни в этом каялся, излечивая шахтеров от туберкулеза?»
Нет, врача не будет, будет католический священник. А вообще — да, «Ключи от Царства» содержат характерный «кронинский набор»: самоотверженный труд на благо людей, искалеченная женская судьба, попытка осмысления того, что есть жизнь, — попытка скорее деятельная, нежели созерцательная. Только в данном случае главный герой — не тот, кто совершает непоправимые ошибки и, с большими потерями, искупает грех, а тот, кто находится рядом, на краю вулкана. В жерло угодили другие, отец же Фрэнсис Чисхолм лишь пытается разгрести то, что натворили его близкие.
Собственно, все творчество Кронина — о совести. Совесть в его произведениях — живое существо, обладающее собственным характером. Она едва ли не полноценный герой его романов. Ее угнетают, с ней вступают в диалог, ее задабривают, ее осмысляют, делают своим помощником, другом, — ну или врагом.
Итак, про что же, в конце концов, роман «Ключи от Царства»?
В небольшом шотландском городке живет мальчик-сирота Фрэнсис. Он тяжко трудится на фабрике, на собственной шкуре познает, что такое — эксплуатация, голод, нищета. Знакомится с самоотверженным врачом, шумным, рыжим, отцом многочисленного семейства (подобный персонаж есть и в «Цитадели» — я думаю, это один и тот же человек). Затем ситуация меняется, наш герой получает возможность получить образование. И это, согласно воле его родственников-благодетелей, весьма колоритно описанных, — образование духовное. Тетя Полли мечтает увидеть Фрэнсиса священником.
Тетя Полли, добрейшее создание, эксцентричная английская пожилая леди, в чудовищной шляпке с птичками, персонаж классический и неувядаемый. Есть еще одна родственница, девушка Нора. Зная Кронина, можно заранее сказать — что случится с Норой. (Ничего хорошего, да).
И если раньше у Фрэнсиса еще оставались какие-то сомнения, то теперь их больше нет. Он становится священником.
Вся его жизнь — самоотверженное служение людям. Автору удается показать внутренний мир человека простого и цельного. Он не склонен формулировать: «Я любил Нору и должен теперь в память Норы сделать много добра». Хотя в какой-то мере его поведение продиктовано именно этим. Но — лишь в какой-то мере.
В человеке существует потребность служить другим людям. И эта потребность может не быть напрямую связана с необходимостью искупить какой-то давний проступок, о чем человеку не дает забыть его совесть. Нет, у Фрэнсиса как раз совесть чиста, она помалкивает, поскольку он, ее носитель, все делает правильно. Он просто жаждет добра, вот и все.
Людей, обладающих потребностью служения, в романе несколько. Эта потребность, опять же, справедливо показывает Кронин, не связана с религией. Потому что второй такой «служитель» — врач-атеист. Разница во взглядах не мешает двум друзьям, священнику и доктору, во время чумы работать рука об руку. И бескорыстное сотрудничество, опять же, ни в коей мере не повлияло на их убеждения: каждый остался при своем. Врач не признал существования Бога, священник не усомнился в существовании Бога.
Читателю, конечно, хочется взять автора, что называется, за пуговицу и задушевно осведомиться: «А сами-то вы, батенька, как — в Бога веруете или?..»
Вопрос о религии Кронином разрешается в эпизоде с явлением чудотворного источника. В шотландских горах вдруг забил источник. И некая дева поведала, как встретила она Богоматерь, которая ей что-то там сказала… В общем, эта шотландская дева приобрела стигматы на руках и ногах, улеглась в постель и обходилась без пищи и воды несколько недель. Так велика была святость означенной девы. Все бы хорошо и крайне благочестиво, но Фрэнсис лично знал эту деву, ее мать и вообще всю их семейку. И ничего хорошего он, в общем, о них не знал. И вот как-то раз Фрэнсис зашел к ним в неурочный час и застукал деву за поеданием цыпленка. Чудеса оказались липовыми.
Усомнился ли священник? Нет, не усомнился. Потому что дева может быть и липовой, а вера остается верой.
Тут случилось несчастье, и некий мальчик повредил ногу, да так серьезно, что началась гангрена. Врач-атеист видел, что дни ребенка сочтены. Но мать мальчика верила в чудесную силу источника, она отвезла его туда — и вода действительно исцелила язву на ноге. Чудо произошло, и лживая шотландская дева с ее тайно поедаемыми цыплятами этому не помешала.
Поколебался ли после этого врач в своем атеизме? Да ни на минуту.
Удивился ли этому священник? Отец Фрэнсис был к тому моменту достаточно опытным в духовной жизни, чтобы вообще ничему не удивиться. Все происходило абсолютно закономерно.
«Так есть ли, по-вашему, Бог?» — спросит читатель у Кронина. А Кронин в ответ пожмет плечами.
Если анализировать творчество Кронина в целом, то можно сказать так: религия этого писателя — вера в добрых людей. Вот это сомнению не подлежит. А что? Сейчас многие сомневаются в существовании добрых и бескорыстных людей вообще, так что очередной роман Арчибальда Кронина будет как целебный пластырь на раны общества.
Но — едем дальше вслед за героем романа. Едем в Китай, куда его отправили миссионером. С чем он сталкивается? Да с тем же, с чем и в Шотландии: с мошенниками, со спекулянтами на религиозных ценностях, с очковтирательством, с недоверием, наконец — с полной ненужностью христианства в Китае.
В конце концов он решается: пренебрегая всеми правилами приличий и «китайских церемоний», он просто останавливает на улице китайского сановника и заговаривает с ним. И тот — добрый человек — решает ответить «Шанфу» («священнику») в обход «китайских церемоний», прямо (это в обеих культурах, полагаю, называется «словесная милостыня»): «Зачем Шанфу приехал сюда? Разве в его собственной стране нет плохих людей, которых надо исправлять? Мы ведь не плохие люди. У нас есть своя религия. Наши боги старше ваших. Другой Шанфу сделал многих христиан: он поливал умирающих водой из маленькой бутылочки и пел над ними: «Я-а-а… я-а-а!» А еще он раздавал пищу и одежду многим таким, которые на все согласны, лишь бы прикрыли их шкуры да набили им животы. Шанфу тоже хочет так делать?» В это мгновение человек увидел человека — мелькнула искра — но должно было пройти почти тридцать лет прежде, чем сановник придет к «Шанфу» и скажет, что хочет принять его Бога, что хочет и после смерти встретиться с Шанфу. Тридцать лет дружбы, совместной работы, тридцать лет встреч, намеков, «китайских церемоний». А начало — в том, что два человека увидели друг друга. Так работает «религия Кронина».
Отец Фрэнсис не назойливо религиозен. Проповедей читателю не читает. Его куда больше заботят простые вещи: дом, еда, лечение больных, воспитание детей в приюте. У него есть простые «подданные», на которых отдыхает душа, вроде мальчика (а в конце романа — 45-летнего отца семейства) по имени Иосиф, есть очень трудные, вроде матери Марии-Вероники, монахини из знатнейшего немецкого рода, такой холодной и гордой, что священник из бедной шотландской глубинки был перед нею чем-то вроде праха. И все-таки простота, самоотверженность и цельность незлобивой натуры отца Фрэнсиса победила даже мать Марию-Веронику, а эта победа стоила ему куда дороже, чем завоевание китайского сановника…
В романе есть интересные сюжетные повороты, возможно, не слишком неожиданные для тех, кто до «Ключей от Царства» успел прочитать четыре-пять других романов Кронина. Но главный интерес составляют там человеческие характеры. Я думаю, Кронину удалась сложнейшая художественная задача: показать читателю образ цельного и совершенно положительного героя. Достоевский считал такую задачу чрезвычайно трудновыполнимой. И действительно, в литературе подобных героев немного. Одно только это обстоятельство говорит в пользу того, чтобы познакомиться с романом «Ключи от Царства».
Лорен Оливер. Делириум М.: Эксмо, СПб.: Домино, 2012
Любовь — непостижимая вещь, она приходит ниоткуда, обладает всеми внешними признаками тяжелого недуга, питается страданиями и лихорадкой, иногда уходит в неизвестность, — и в целом причиняет человеку серьезные неудобства. Тем не менее люди по непонятной причине продолжают за нее держаться. Как будто это такая уж великая ценность.
В общем, в какой-то момент человечество поумнело и решило избавиться от любви хирургическим путем. Ампутировать ее. К сожалению, проделать такую операцию сразу после рождения ребенка невозможно. До восемнадцати лет — точнее, до времени, когда человек полностью сформировался, как физически, так и эмоционально, — подобная процедура опасна. Последствием может стать идиотизм, буйное помешательство или даже смерть. Так что, приходится ждать.
Лина, героиня романа Лорен Оливер, как раз находится на пороге совершеннолетия. Она вот-вот закончит школу, сдаст экзамен, пройдет особое собеседование, потом подвергнется желаемой процедуре «исцеления», ей подберут тщательно выверенную по всем параметрам брачную пару — и можно будет, наконец, начать жить по-настоящему. Без страданий, безопасно.
Естественно, пройти процедуру главной героине не удалось. Иначе не получилось бы и романа. Помешала некая провокация, которую устроили «зараженные». Так называются те, кто, вопреки законам, уложениям, установлениям и полицейским мерам, отказались подвергнуться «исцелению». Люди вне закона.
И далее Лина (полное имя Магдалина) начинает постигать мир уже заново.
Она существует в обстановке тотального контроля. Контроль необходим ради безопасности граждан. Хотите жить безопасно — отдайте свою свободу. «50 лет назад правительство закрыло границы Соединенных Штатов. Граница постоянно охраняется военными… Каждый санкционированный законом населенный пункт также должен существовать внутри отведенных границ. Таков закон. Все передвижения между населенными пунктами совершаются только по официальному письменному разрешению муниципалитета, заявку на разрешение надо подавать за полгода до предполагаемой поездки. Это все для нашей же безопасности… Мы не знаем, что такое война, и практически не совершаются преступления… В Соединенных Штатах больше нет места ненависти — среди исцеленных, по крайней мере… И пока все усилия правительства, направленные на избавление страны от заразных, терпят неудачу. Это единственный недостаток… Поэтому мы и не говорим о заразных, а делаем вид, будто Дикая местность и люди, которые там живут, не существуют». Таково будущее, описанное в книге Лорен Оливер. Ориентироваться в нем нетрудно, а тема для американцев — как для передового отряда человечества, — довольно актуальная: что дороже, свобода или безопасность? Везде охрана, камеры наблюдения, электронные системы. Шагу нельзя ступить, о тебе все и всё знают. У многих при таких условиях развивается паранойя: дядя Сэм следит за тобой! А ты что, хочешь, чтобы в тебя бросил бомбу злой террорист? Не хочешь? Тогда терпи контроль и слежку. А если это зайдет слишком далеко? А как же мое право на личную жизнь? Вопросы, вопросы…
Сама по себе антиутопия, созданная Лорен Оливер, довольно слабенькая. Бывают такие литературные антисистемы, которые подобны «человеку, полностью неудовлетворенному», по Стругацким: они вылупляются из алхимической колбы лишь для того, чтобы испустить ряд нечленораздельных жалоб и издохнуть. Придумать жизнеспособную антиутопию — такую, чтобы продержалась хотя бы два-три поколения, — очень трудно.
Мир без любви, как совершенно логично пишет автор, — это мир без эмоций в принципе. Ведь ампутируется не только способность испытывать страсть к представителю противоположного пола, уничтожается возможность сильного эмоционального переживания вообще. Всякая разновидность любви отсекается скальпелем: в том числе — дружба, чувство единения с товарищами по школе, привязанность к родственникам, даже способность наслаждаться природой. Не будет больше у Лины веселых деньков с подругами. Не будет прыжков и гримас, не будет озорства с младшей сестренкой. А будет размеренная, заранее просчитанная, безопасная жизнь. Все эмоции под контролем. Дорога просматривается аж до самой могилы, ровная и скучная.
На самом деле, несмотря на очевидную нежизнеспособность своей придуманной антиутопии, Лорен Оливер все-таки попадает в нервный центр читательского внимания. Только не созданием мрачного футуристического текста, а обращением к теме взросления и неизбежного страха скуки взрослой жизни.
В благополучном обществе юный человек испытывает внезапный приступ ужаса. Еще сегодня — наивность, искренность, чистое веселье, не омраченное тьмой плотского влечения, завистью, жадностью к деньгам. Завтра — колледж, брак, карьера. И так — вплоть до выхода на пенсию с торжественным преподнесением радиоприемника с гравировкой «Дорогому сослуживцу». О, нет! О, нет! — вопит душа молодого человека. А как же приключения? А как же — ну хотя бы война? А чтоб душа сперва развернулась во всю ширь, а потом свернулась? Какая тоска, если жизненный путь «простреливается» взглядом вплоть до надгробия…
Вот по этой-то болевой точке Лорен Оливер и попадает, причем безошибочно.
Вы уже догадались, конечно, что Лина успела влюбиться. В «заразного», естественно. Он тоже в нее влюбился. И Лина кое-что узнала о подполье и Сопротивлении. И о судьбе тех, кто не поддался процедуре «исцеления» и был помещен в сумасшедший дом. Заодно ей приоткрылись зловещие тайны собственной семьи. Ведь у Лины имеется пятно на биографии: самоубийство мамы. Мама не захотела жить после смерти отца и покончила с собой. А это делает Лину нечистой. Правда, старшая сестра благополучно исцелилась. Исцелилась — и забыла маму. То есть умом-то, конечно, не забыла, но сердце замолчало навсегда. Но не все так просто обстоит и с мамой…
И не все так просто с влюбленностью Лины. В конце концов она понимает, что не хочет, не может расстаться со свободой — пусть даже свобода грозит опасностью, болью, гибелью, — ради болотного спокойствия и пресной жизни «исцеленной».
Лина решается бежать в Дикие земли. Поступок логичный, мы ждали, что она сделает это давным-давно. Но Лине нужно было подготовиться, привыкнуть к мысли, что придется оставить дом, тетушку и вообще комфортный быт ради скитаний в дебрях. Писателю требовалось время, чтобы сообщить новые подробности семейной истории Лины. Ну и просмаковать любовную историю со всеми ее подростковыми всплесками (пришел, не пришел, мелькнуло в окне лицо и т.п.).
Книга построена очень профессионально. Выразительными штрихами обрисована обстановка. Движение героини от приятия мира к полному его отрицанию происходит согласно всем правилам искусства, а бегство случается ровно в тот миг, когда не-бегство уже невозможно… В общем, ни одного изъяна с точки зрения композиции. Смотрите и учитесь.
С другой стороны, именно безупречность композиции делает книгу предсказуемой — и, следовательно, достаточно неопасной для читательской психики. Катарсис не шибанет по мозгам. Все будет узнаваемо и потому безболезненно.
Это очень хороший роман для отдыха. Особенно если вам хочется мрачного футуризма, но читать «1984» страшновато.
Лайза Роугек. Сердце, в котором живет страх. Стивен Кинг: жизнь и творчество М.: АСТ. Астрель, 2011
Стивена Кинга у нас любят — пусть не так пылко, как в англоязычном мире, но достаточно сильно, чтобы его имя стало нарицательным. Удивительно, но до недавнего времени единственной книгой на русском языке, полностью посвященной его творчеству, оставался «Король темной стороны» Вадима Эрлихмана (2006 г., издательство «Амфора»). Биографией это сочинение можно назвать с большой натяжкой: переводчик Эрлихман неохотно вникает в жизненные перипетии своего героя, зато рассказывает немало забавных историй о нюансах издания англо-американского хоррора в России девяностых. Выходит, «Сердце, в котором живет страх» — первая настоящая «кинговедческая» книга на наших бескрайних просторах. Давно пора: такое явление, как творчество автора «Мертвой зоны» и «Темной башни», заслужило своего летописца.
Не совсем понятно одно: почему из всей массы литературы такого рода наши издатели сделали выбор в пользу именно этой работы. Чем они руководствовались — загадка. «Сердце, в котором живет страх» — ни в коем случае не исследование профессионального филолога, специалиста по истории массовой литературы, тонкого аналитика и знатока жанра. Биография даже не авторизована, то есть не прочитана до публикации и не одобрена ее героем. Это книга бойкой журналистки, специализирующейся на жизнеописаниях «селибритиз», от Дэна Брауна до Мишель Обамы, — и не более. «Я писала обо всем, от высоких технологий и кошек до общепита и транспорта» — откровенно признается Лайза на сайте Amazon.com. Биография Кинга для Роугек — всего лишь очередной заказ, эксплуатация модной и прибыльной темы.
При таком подходе глубокого погружения ждать, конечно, не приходится. Да его и не будет: книга, основанная на воспоминаниях Кинга, его старых интервью, материалах бесед с соседями и школьными приятелями «живого классика», затрагивает чисто внешнюю сторону жизни писателя. Родился, учился, глотал LSD, женился, продал первый рассказ, заработал первый миллион, бросил пить и нюхать кокс, угодил под машину... При этом Роугек не забывает время от времени напоминать читателям, что Герберт Уэллс — создатель «Войны миров», а Говард Филипс Лавкрафт — «автор начала двадцатого века, писавший ужасы и получивший широкое признание как преемник Эдгара Аллана По». Уже многое говорит об уровне аудитории, которой адресована книга.
Во всем этом есть ровно один плюс: Роугек честно описывает жизненный путь Стивена Кинга, скрупулезно фиксируя все события, информацию о которых ей удалось раздобыть, ничего не драматизируя и не гиперболизируя, как нередко поступает сам писатель и его преданные фанаты. Да, ее умозаключения банальны, поверхностны и рассчитаны на нетребовательную публику. Она то простодушно ведется на ироничное заявление Кинга, что его-де с младых ногтей одолевают всевозможные фобии, то ни к селу ни к городу приплетает фигуру сбежавшего папаши, чье влияние Стивен не раз категорически отрицал, то пересказывает сплетни тридцатилетней давности о якобы имевших место случаях плагиата... Но материала здесь собрано достаточно, чтобы читатель с головой на плечах мог сделать собственные выводы. Иногда — материала довольно любопытного. Например, знаете ли вы, что в 1980-х Книг отдавал режиссерам-любителям права на экранизацию любого своего произведения за символический один доллар и кассету с отснятым фильмом?.. Разумеется, большинство этих фактов хорошо известно англо-американским кинговедам, да и нашим кое-что перепало — Роугек лишь систематизирует их, выстраивает в хронологическом порядке и по мере сил заполняет пустоты. Такая работа особой квалификации от журналиста не требует... Но для первого знакомства сойдет: надо ведь и нашим кингоманам с чего-то начинать.
Ларс Хусум. Мой друг Иисус Христос М.: Рипол-Классик, 2011
Не кажется ли вам, что традиционная скандинавская сдержанность служит ширмой, за которой бушуют страсти, рушатся судьбы, а эмоции хлещут через край, как океанские шторма через деревянные настилы копенгагенских причалов? Правда, на поверхности этот никак не проявляется — все чинно, благопристойно и в границах дозволенного.
Первым в этой многовековой броне пробил брешь датский кинематограф — Ларс фон Триер вместе со своей «Догмой» разворошил осиное гнездо человеческих чувств, запустив в него «Королевством» и «Рассекая волны». С тех пор датские режиссеры то и дело нарушают приличия и пресловутую политкорректность, как это сделал тот же Триер на минувшем кинофестивале в Каннах.
Сегодня очередь дошла и до литературы. Ларс Хусум, автор романа «Мой друг Иисус Христос», — молодой датчанин, который работал сценаристом у Триера. Надо полагать, Хусум кое-чему научился у скандального мэтра, что и помогло ему не только написать необычную книгу, но сделать это ярко и увлекательно.
Главный герой романа Николай живет в Копенгагене в своем маленьком и довольно суровом мире. В школе над ним смеются и издеваются, друзей у него нет. Хотя на самом деле, Николай отнюдь среднестатистический молодой человек: он ненавидит этот мир. Но беспокойства по поводу собственной асоциальности у Ника нет, его и так все устраивает. Тем более что мама — самая популярная в Дании поп-певица. И тут мать и отец Николая погибают в автокатастрофе, оставив детям солидное наследство. И теперь окружающий мир Николаю заменяет его сестра — Сес. А когда на пороге дома после гибели папы с мамой появляются бабушка и дедушка, срабатывает защитная реакция — ведь старики когда-то выгнали свою дочь из дому, и Сес с Николаем не собираются им этого прощать.
Но подобная ситуация не может быть вечной. У Сес появляется парень. И Николай, чтобы привлечь ее внимание к себе, решается на беспрецедентный поступок — он начинает дружить с парнем-хулиганом. Полтора года он «питается» страхом Сес, ведь сестра любит брата больше всего на свете. Но после очередной глупой и эгоистической выходки Ника Сес совершает самоубийство.
В момент сильнейшего и эмоционального переживания, как известно, с человеком может случиться все, что угодно. И Николаю, ни много ни мало, является сам Иисус Христос. Он собственноручно хочет сделать из испорченного и опустошенного парня «хорошего человека»: он так прямо и говорит. Правда, это не тот Иисус, которого мы привыкли видеть. Не субтильный проповедник, а мощный, сильный и бесконечно позитивный «байкер». От облика евангельского Христа у него есть разве что сандалии, которые на копенгагенских улицах не слишком уместны, но вполне пригодны для ходьбы. Новый друг отправляет Ника туда, откуда родом его мама, и где он никогда не был — в крохотный провинциальный город, к родительским истокам. Прибыв туда, главный герой начинает распутывать клубок, называемый жизнью, чтобы связать из нее что-то теплое и пригодное для носки.
Казалось бы, столь явная религиозная подоплека должна превратить драму в проповедь. Но не превращает. Иисус является лишь помощником на пути возвращения парня к нормальной жизни, причем он больше похож не на Бога, а на старшего вожатого из пионерлагеря, который при случае может и в глаз засандалить, и личным опытом поделиться.
Книга написана от имени Николая. В прерывистом дыхании этой прозы, которая словно копенгагенский воздух сыростью, пронизана религиозными реминисценциями, чувствуется влияние фон Триера: точное, до мельчайших подробностей описание персонажей, ярко выраженный и легко узнаваемый стиль, иногда шокирующий грубоватый юмор. Книга читается легко, хотя совсем не проста, а финал и вовсе заставляет поверить, если не в Бога, то в то, что каждый из нас в реальности умирает и возрождается куда чаще, чем об этом принято думать.
Питер Акройд. Эдгар По: Биография М.: КоЛибри. Азбука-Аттикус, 2012
Эдгар Аллан По — далеко не самая светлая фигура в истории американской литературы. Да и человек, честно говоря, не слишком приятный. По умел писать блестящие стихи и прозу, ядовитые и остроумные рецензии, но ни к чему иному природой предназначен не был. Об этом свидетельствует и краткая биография, вышедшая из-под пера Питера Акройда — даже с учетом того, что английский исследователь, несомненно, попал под обаяние своего героя и ко многим его свидетельствам отнесся некритично.
Хотя нет, вру: еще классик американского романтизма умел виртуозно, изобретательно, с огоньком и задором портить жизнь себе и окружающим. Неизвестно, была ли причиной сознательно избранная стратегия саморазрушения или печальное стечение обстоятельств, однако его трагическая биография, дошедшая до потомков, стала одним из величайших достижений Эдгара Аллана, не уступающим по своей мощи и силе воздействия «Ворону» и «Падению дома Ашеров».
Северная Америка первой половины XIX века — край суровый, неприветливый, требующий от своих жителей полного напряжения сил. И в то же время это настоящая страна чудес, земля безграничных возможностей. Здесь за неделю можно было сколотить состояние — и за один день превратиться из «хозяина жизни» в нищеброда. Искусства и науки пребывали в зачаточном состоянии, предпочтение отдавалось практическим дисциплинам — в частности, журналистике. Болезни косили американцев нещадно, высокая смертность была в порядке вещей — как, впрочем, и в Европе, и во всем мире. Тем не менее, страна активно раздвигала свои границы, прирастала новыми штатами, повсюду требовались крепкие руки и светлые головы. В общем, пробиться наверх для человека толкового, работящего и талантливого не составляло труда, были бы силы да желание. Но некоторых сама необходимость куда-то пробиваться пугала до полной утраты инициативы.
Из нашего века судьба Эдгара Аллана По видится образцом трагизма — если не учитывать общий исторический и культурный контекст. Он рано потерял родителей — но почти сразу был взят на воспитание заботливой и состоятельной семьей. Получил прекрасное образование — при том, что большинство его современников с грехом пополам умело связать два слова. Был любим женщинами, несмотря на все очевидные слабости вроде близкой дружбы с бутылкой. Успешно выступал с лекциями. Неоднократно имел шанс запустить собственный журнал — в стране, которую при всем желании не назовешь литературоцентричной. Но стоило По добиться успеха — получить высокооплачиваемую литературную работу или завоевать восторженное внимание публики, — он как будто спохватывался и снова умело портил отношения и репутацию, загоняя себя в безвестность и нищету. Словно именно в таком состоянии он чувствовал себя наиболее комфортно, упиваясь собственной слабостью, уязвимостью и несостоятельностью....
Эдгар По, родившийся в актерской семье, был в высшей степени склонен к драматизации фактов собственной биографии. Если воспитатель отказывался финансировать попойки Эдгара и оплачивать бесконечные долги воспитанника, он тут же превращался в человека бессердечного и скаредного. Если женщина отказывала подвыпившему поэту, она «разбивала его сердце» и «делала жизнь По бессмысленной» — даже если одновременно он флиртовал еще с парочкой прекрасных дам. Постоянные запои у автора «Ворона» превращались в бесконечную череду «болезней», а провал его издательских начинаний объяснялся исключительно происками влиятельных литературных врагов. За чередой этих мнимых бед теряется главная трагедия семейства По: долгая мучительная болезнь и ранняя смерть его молодой жены (когда заключался брак, она была еще несовершеннолетней). Как в истории про мальчика, который кричал: «Волки!» — или в нашем случае: «Невремор!»... С другой стороны, даже медленное угасание супруги не заставило Эдгара Аллана изменить приоритеты, и это тоже многое о нем говорит.
В своей книге Акройд придерживается традиционной для современных исследователей точки зрения и в большинстве случаев, не задумываясь, встает на сторону своего героя. Недостатки По английский писатель объясняет дурной наследственностью, повышенной чувствительностью и нервной возбудимостью. Впрочем, от книги объемом менее трехсот страниц, маркированной в библиографии автора как «эссе», странно было бы ожидать революционных открытий. А вот собственно творчеству великого романтика, его литературным приемам, эстетике его текстов, художественным нововведениям, сделавшим По декадентской иконой, здесь уделяется прискорбно мало внимания. Учитывая, как велико влияние Эдгара Аллана на американскую и европейскую литературу последних полутора столетий — просчет, на мой взгляд, непростительный и с рациональной точки зрения необъяснимый.
Хосе Лесама Лима. Зачарованная величина СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2012
Кубинская литература, предшествующая воцарению революционеров- бородачей, всегда казалась чем-то призрачным, тусклым, не представляющим большого интереса. Между тем она существовала, а благодаря таким фигурам, как Хосе Лесама Лима, становится ясно, что чудесный остров, известный своими сигарами и ромом, был и прежде не чужд изысканных поэтических ритмов и причудливой вязи прозаических открытий.
Лучшие вещи Лимы были созданы в середине сороковых — пятидесятых годов двадцатого века, когда Европа, на которую ориентировался этот выдающийся поэт, писатель и эссеист, боролась с фашизмом и медленно, но верно перекрашивала свои разноцветные фасады в красный цвет. Судя по всему, Лима был совершенно аполитичным литератором, хотя обожал европейское искусство и чутко прислушивался к той эстетической канонаде, которая с некоторым опозданием доносилась с европейского континента до далекой Кубы.
Можно сказать, что сын артиллерийского полковника в отсутствие телевидения и Интернета был связующим звеном, каналом, который не просто транслировал, но и творчески перерабатывал изломанный европейский модерн в чистую радость латиноамериканского искусства. Влияние, которое испытал на себе выдающийся кубинец, было воистину безграничным — Лима тонко чувствовал французскую поэзию от Рембо до Поля Валери, боготворил испанскую литературу и встречался с лауреатом Нобелевской премии Хуаном Рамосом Хименесом; разбирался в архитектуре, отдавая предпочтение пышности и величию барокко. Свою любовь к этому архитектурному стилю он перенес и на литературу. В основном благодаря его усилиям «кубинскому дичку» и была привита «классическая роза» барокко, в котором взволнованность линий тождественна вихрю эмоций и насыщена мощными всплесками реминисценций. Особенно ощутимо это в поэзии гаванского отшельника (после прихода к власти Фиделя Кастро писатель отошел от деятельной жизни и полностью погрузился в творчество) и поразительной по широте затронутых тем эссеистике.
Наверное, нет ничего странного в том, что творчество Хосе Лесамы Лимы, задыхающегося от нехватки кислорода (писатель был астматиком и почти не выходил из дома), но дышащего чистым воздуха настоящего искусства, оказало большее влияние на писателей, ставших классиками латиноамериканской литературы. Эстет и мыслитель, творивший в отсутствие свободы, почти как Пастернак середины 50-х годов, сумел вплести в неподвижный европейский узор гибкие стебли латиноамериканского сюжета, насытить его торжествующими красками и радостными нотками природного оптимизма. И если поэтика Лимы еще находится в пределах традиционной образности «Он торчал у волынщиков, этих гладильщиков праха, Брал между делом аккорды, словно подарки, Брюки солистов лоснились центифолиями коленок, А он, не слыша, угадывал партию с полузвука», эссе возносится до вершин маловразумительной философии: «Сознание своего бытия в качестве образа есть существование подобное бытие зависимо, производно, существуя, следовательно, как бытие и как тело, хотя узел собственной проблематичности — подлинная основа существования — всегда захлестывает это бытие» (кто бы это понял?), то проза, особенно, неоконченный роман «Гавана», уже выходит на залитый солнцем простор, который вскоре подхватят его последователи и разнесут по всему миру: « В эти столько раз повторявшиеся дни вспоминаешь о двух разрядах гаванцев. О тех, кто ограничивается в палитре зеленым и голубым. И о тех, кто в такую пору всегда примешивает к ним капельку серого — минутное напоминание о тучах разлуках и забвенья».
Мы же не станем солидаризироваться ни с теми, ни с другими — а только сообщим, что творчество Лимы подобно электрической гирлянде, где, в зависимости от чуткости пальцев, вспыхивают огоньки самого разного эстетического накала: иногда это Октавио Пас, иногда Маркес, порою Кортасар, нередко Льоса. Недаром все эти писатели признавали Лиму своим предтечей, духовным и стилистическим вдохновителем. Так что издательство, подарившего читателю Хосе Лесаму Лиму, берет на себя роль Колумба, открывающего, если не новые материки, то новых (точнее, хорошо забытых) богов.
Мэрилин Аткинсон, Рае Т. Чойс. Мастерство жизни. Внутренняя динамика развития М.: Альпина Паблишер, 2012
«Итак, начнём. Глубоко вдохните и медленно выдохните. Сделайте ещё один глубокий вдох. А теперь представьте, что вы и есть ваш ретикулярный мозг…»
Как — вы не знаете, что такое ретикулярный мозг? Тогда читайте дальше:
«Этот маленький отдел мозга находится наверху позвоночного столба, глубоко внутри вашего черепа. <…> Вообразите, что вы — руководящий центр осознания вашего тела. Вы можете представить себе панель управления со всеми видами входящих сигналов, поступающих одновременно, а самого себя как диспетчера, который отслеживает их все…»
Да, вы правы. Это — очередное сочинение из разряда «осчастливь себя сам». С непременным подзаголовком: «А если не знаешь, как это сделать, спроси у нас. Мы — знаем!»
Мы — это Мэрилин Аткинсон и Рае Т. Чойс. Первая, как явствует из непременной издательской биосправки на заднике обложки, «признанный во всём мире коуч и консультант, основатель и президент Международного Эриксоновского Университета Коучинга»; вторая — «тренер, консультант, профессиональный сертифицированный коуч Международной Федерации Коучинга, коуч Международного Эриксоновского Университета Коучинга». Обилие прописных настораживает, но не сильно. Что делать — в цивилизованном мире так принято. Внушает уважение на подсознательном уровне.
Десять глав. С достаточно репрезентативными названиями. Например: «Ваш мозг, и как он работает». Или: «Четыре привычки-гремлина, и как их победить». Только не спрашивайте, что такое гремлины (для этого существует Вики, которая педия), — равно как и что такое коучинг. Потому что жить в двадцать первом веке и не знать — что это такое, могу позволить себе только те, кто все свои силы тратит на то, чтобы любой ценой не добиться жизненного успеха. Не стать успешным человеком. Оставаться вечным лузером и аутсайдером. Все прочие прекрасно знают, что коучинг — это комплексная методика, цель которой состоит в том, чтобы «помочь человеку раскрыть его внутренний потенциал, определить свои главные ценности и видение высокой цели и научиться эффективно реализовывать любые жизненные проекты, будь то освоение нового навыка, избавление от вредной привычки или запуск нового бизнеса». Это — из издательской же аннотации. Главная мысль которой вынесена на лицевую сторону обложки: «Внутри каждого человека уже есть все необходимые ему ресурсы. Задача коучинга — высвободить их для максимального развития личности».
Задача благородная, что и говорить. Вопрос лишь в том, как это лучше всего сделать. То есть — каков механизм и как именно он работает. Работает же он, по Мэрилин Аткинсон и Рае Т. Чойс, вот как.
Прежде всего «стоит выбрать проактивный и позитивный подход к формулировке своих убеждений и стараться тщательно следить за своими утверждениями». Затем читателю рекомендуется стараться формулировать свои высказывания «в позитивной форме» и произносить их «громко или тихо, но с убеждённостью, чётко и с удовольствием». Например: «Я осознанно становлюсь тем человеком, которым хочу быть» . Или: «Я нахожу главную цель своей жизни в моём призвании и делаю каждый день своей жизни похожим на праздник» . Или так: «Я играю в жизнеутверждающие игры, которые помогают мне выстроить своё существование на основе главных ценностей, подлинных интересов и уникальных возможностей» . А вот ещё: « Я учусь мастерству и настраиваюсь на этот путь прямо сейчас. Я внутренне гармоничен и в полной мере осознаю свои мысли, чувства, взаимодействие с окружающим миром и результаты деятельности в каждый момент времени» .
Достаточно? По-моему, вполне.
Возникает вполне закономерный вопрос: если все приведённые выше мантры безоговорочно позитивны сами по себе и начинают автоматически изменять жизнь человека к лучшему, как только он начинает их с утра до ночи твердить вслух или же про себя — отчего же в таком случае вокруг так непристойно много лузеров и аутсайдеров?
На этот вопрос авторы ответа или вовсе не дают, или дают примерно такой: «Независимо от того, во что человек верит и что утверждает, Вселенная ответит ему на это “да”» . Теперь понятно, откуда на этой планете столько всевозможных лениных, сталиных, гитлеров, муссолини, кимирсенов, каддафи и прочих, с позволения сказать, чаушеску. А также лукашенок, чавесов и братанов кастро, которые всё ещё пребывают здесь — вместо того чтобы отправиться туда, где Вселенная будет говорить им «нет». Список можно и продолжить, кстати.
Для кого предназначена данная книга? В первую очередь, разумеется, для тех, кто, как принято выражаться по ту сторону Атлантического океана, «имеет проблемы, требующие решения и не имеющие его без помощи специалиста». А также и для того, кто желает стать Героем — с прописной буквы. Таковым, по замыслу авторов книги, непременно становится всякий, внимательно прочитавший девять глав «Мастерства жизни». Поскольку последняя, десятая, под названием «Путешествие Героя: начините со своего жизненного призвания», как раз содержит те самые заветные семь пунктов-заповедей, исповедующий которые человек таковым, суда по всему, становится автоматически.
Для того, чтобы узнать, что это за заповеди, совершенно необходимо приобрести книгу. И открыть её на странице 207.
Книга издана в необычном увеличенном формате, на хорошей бумаге, с множеством цветных репродукций картин Бориса Карафёлова — ярких, полных света и воздуха, — богато издана книга. По нынешним временам — сравнительно доступная роскошь для людей, ценящих книгу как артефакт, живопись как таковую и художественное слово — как способ выстраивать мысли и оформлять мыслями чувства.
«Окна» — книга необычайно радостная. Хотя это, в общем, собрание рассказов о жизни, а жизнь — она, вроде как, штука непростая и далеко не всегда веселая. Усложненная на каждом этапе.
Но вот наступает какой-то особенный период в жизни человека, когда пройденное улеглось в сознании, вздыбленное утихомирилось, лишнее отсеклось, пришли ясность, «покой и доверие». «Окна» написаны состоявшимся и счастливым человеком. Эта счастливость пронизывает весь текст, она же — и в картинах, и именно это обстоятельство и делает книгу целительной.
Сама Дина Рубина пишет о том, как зародился замысел ее — словно музыка: «Я уже знала, что буду писать свою новую книгу, не экономя на понимании вечно занятого читателя, забыв о нем, о читателе, вообще, отпустив вожжи, расправив лицо и душу, неторопливо листая и вспоминая, и вышибая разбухший штырек на рассохшейся раме, распахивая давно забытые окна.
Чтобы в этой книге были и картины Бориса, их окна-ориентиры, окна-укрытия в высокой башне памяти; все эти затененные стекла, эти дребезги, блики-отражения в мозаике многослойных мазков. Наши лица прохожих людей в темном окне московского метро или питерского трамвая, и сквозь них — тусклые солнца ночных фонарей, торопливые прохожие, мокрое белье на веревках, блеск листьев после дождя».
Цитировать Рубину опасно — есть риск не остановиться... Но все же остановимся и попробуем перелистать «Окна».
Люди нередко играют в такую игру: идут по городу, заглядывают в чужие освещенные окна и пытаются угадать, что за прекрасная или таинственная жизнь за ними происходит. Но первое окно, которое распахивает Дина Рубина, — это окно в небеса. Девочка, сбежавшая из пионерского лагеря и пешком идущая домой под звездным небом: «Я шла и шла, и была главной осью вселенной... Что увидела я — ребенок — в том неохватном, в том сверкающем окне вселенной?.. Что человек одинок?.. Что для побега он способен открыть любое окно, кроме главного — недостижимого окна-просвета в другие миры?»
Следующее окно — в прошлое: воспоминание о бабке. Человек, насмерть привязанный к письменному слову, Дина Рубина часто в своих рассказах пытается воспроизводить устную речь, ее неповторимые интонации, — яростно скорбя о том, что написанное — лишь бледная тень сказанного. Но читатель — он все-таки слышит.
Рассказ «Бабка» — может быть, лучший. «Может быть» — потому что окон много, читатель волен выбрать любое и застыть возле него, завороженный движущейся картинкой. Вообще, заметим в скобках, якобы пренебрежение к читателю, заявленное во вступлении, на самом деле является признаком глубокого уважения к нему. Признаком доверия. Автор декларирует: я не буду ничего растолковывать, я не буду ни в чем оправдываться — я просто расскажу тебе так, как умею, могу и хочу, потому что не сомневаюсь в тебе — ты меня поймешь.
Воспоминания о прошлом, о колоритной еврейской бабушке, как заглядывание в бесконечный коридор зеркал, сходящийся в темной точке. Странная судьба одаренного, артистичного человека, прожившего неинтересную жизнь домохозяйки.
Осмысливая ее, Дина Рубина словно отыскивает корни собственного таланта — унаследованного для того, чтобы «немые заговорили», — но это тоже какая-то часть правды.
Книга отзывается в душе читателя, о котором автор «не думает вообще», по одной причине: дело в том, что не существует уникального жизненного опыта. Когда молодой человек влюбляется, он пребывает в сладостной иллюзии, что переживает нечто неповторимое, чего никто и никогда не переживал. А это — все переживали, и почти все — сходным образом. И Дина Рубина видит за каждым раскрытым ею окном не только свои воспоминания, своих персонажей, свой собственный жизненный опыт, — она видит нас, раздробленных бликами стекла. «Идешь, на меня похожий...» — обращалась к прохожему Цветаева.
Время опыта и осмысления — это неизбежно и время потерь. «В Сан-Серге туман...» дает два образа потери: один мужчина после четвертьвекового брака разошелся с женой-изменницей, другой — после такого же срока совместной жизни потерял горячо любимую жену. Что «лучше»? Один «немного завидует» другому — слово «зависть» тут, конечно, неуместно, но...
Персонажи Дины Рубиной рассеяны по всему свету: как раз Москвы и Питера, заявленных во вступлении, в книге и нет, но есть — Швейцария и Западная Украина, есть Иерусалим и Венеция...
В рассказе «Рената» — еще одна потеря, еще один ушедший человек, — Дина Рубина вновь возвращается к своему плачу над устной, неподражаемой речью. Не записала! Не запомнила! Но отзвук остался в рассказе, передан читателю. «Рената» дает совершенно другой «образ потери»: человек умер, ушел, но непостижимым образом — остался. Не потому, что «умершие живы, пока мы их помним», а потому что Рената была настолько живой, что общение с ней не прервалось и после ее смерти.
«Любовь — штука деликатная» представляет не конец отношений (что бы ни послужило причиной этого конца), но начало их: щенок. Не завершенный (потому что все только начинается) рассказ о выстраивании любви между человеком и его новой собакой. И уж если заговорили о животных — большой рассказ «Кошки Иерусалима» — и он тоже не вполне о кошках, он о Городе и Человеке. Немало приходилось читать об Иерусалиме — город необъятных смыслов, уходящий и вглубь на тысячелетия, и ввысь — на восемнадцать миль, если верить Моше бен Я'акову. О разных кварталах Старого Города — еврейском, арабском, армянском... Лучше и проще всего описала их Дина Рубина — через запахи. Где чем пахнет. Ладаном и мокрым бельем, рыбой и свежим хлебом. Закрой глаза — и больше не заблудишься.
Последний, завершающий рассказ сборника — «Долгий летний день в синеве и лазури». Синий — преобладающий цвет в картинах, сопровождающих рассказы Дины Рубиной. Текст оставляет ощущение яркости жизни, ее мозаичности, ее прекрасной повторяемости — прекрасной потому, что она позволяет людям понимать друг друга.
Книга Юхана Теорина начинается с тролля. Злой тролль схватил некоего Пера в Вальпургиеву ночь и хочет убить, убить его хочет. «Костры, костры... По всему острову костры...»
Действие романа развивается на маленьком острове Энланд, и образ этой суровой земли — лучшее, что есть в книге. Северяне — мастера описывать свой родной край, особенно же — «малую родину». Почему? Может быть, потому, что веками оттачивали ответ на вопрос чужаков: «Почему вы живете в этом жутком климате? Почему цепляетесь за землю, где одни камни да скалы и пальмы приличной не вырастить? Что вам за радость от ледяного моря, которое только и ждет, чтобы захватить вас врасплох и убить? Ловить треску еще не надоело?»
Энланд описан так, что туда хочется приехать. А это признак большого писательского мастерства. Равнодушный взор не увидит на острове ничего интересного, но на самом деле — как часто случается на Севере, — здесь нужно глядеть не вширь, а вглубь. У острова есть загадки и предания. И некоторые персонажи — носители этих преданий, их живые участники, их наследники.
В какой-то мере это обстоятельство и определяет их судьбу.
Еще одна сильная сторона романа — хорошо выстроенный и добротно исполненный детектив. Как и в случае с другой книгой (действие которой также происходит на острове Энланд), — «Ночной шторм», — детективная развязка не вызывает ни недоумений, ни разочарования. Нечастый случай для современной литературы (на мой, быть может, непросвещенный взгляд).
Что же такое «кровавый разлом»? Книга названа символически — по некоему топонимическому феномену, известному на острове. Всего-навсего трещина в скале, внутри которой — минералы красного цвета. Ржавчина. Кровь, пролитая когда-то в великой войне между эльфами и троллями. Граница их владений.
Расширяя символ, можно сказать, что такой «кровавый разлом» проходит через сердца всех персонажей книги — да и вообще любого человека, если вдуматься.
Но человек сильнее — и троллей, и эльфов, и границ, — потому что вооружен любовью.
Главного героя зовут Пер Мернер. У него есть бывшая жена, которая терпеть его не может, двое детей-подростков-близнецов, и старик-отец, перенесший удар и с тех пор плохо владеющий речью. С детьми тоже не все просто: сын — мрачный подросток, замкнутый в себе, дочь опасно больна (опухоль, едва ли подлежащая операции). Непростая начинается для Пера весна. А тут еще на студии отца (он снимал фильмы) происходит пожар, в огне погибают неизвестные мужчина и женщина. Отца приходится забрать к себе на остров. Что существенно осложняет быт Пера.
С наступлением весны Энланд оживает. Приезжают «дачники» — те, у кого здесь осталась старая недвижимость и кто предпочитает на зиму возвращаться в комфорт Стокгольма. Кроме того, здесь возводят и новые дома, виллы для богачей, желающих проводить лето в экологически благоприятной местности. Среди этих богачей — крайне неприятный тип Макс Ларссон, автор книг (писателем его не назовешь). Он едет на свою новую виллу, дабы предаться на досуге написанию новой книги — на сей раз кулинарной (до этого были книги по психологии). Макс раздражает сразу — всех, начиная с читателя. Да и писателю он крайне несимпатичен. Макс — человек-деньги, который намерен все решить за других, нравится им это или нет. Лично я не могу простить ему отношение к старенькому пуделю жены.
Да, а вот жена Макса Вендела — совсем другое дело. Здесь стоит заметить, что большую часть знаменитых книг Макса написала именно она. И кулинарией занимается тоже она, и «превосходные» хлебы (которые были сфотографированы для журнальной статьи о новом шедевре Макса) испекла тоже она. Но Вендела остается в тени. Макс ее вроде бы любит и под видом «любви» тиранит. Она видит его насквозь, но даже не терпит — с полным безразличием пропускает мимо души. Почему не уйдет от Макса? Ну, просто ей пока так удобнее.
Вендела — мечтательница.
И еще она выросла на острове. В отличие от «дачников», она знает много местных преданий. А «кровавый разлом» — ее любимый уголок на острове. Здесь она в детстве встречалась с эльфами.
Нужно принести монетку или какую-нибудь драгоценность и положить ее на особый камень, который называется «мельницей эльфов». И загадать желание. Если монетка исчезнет, значит, эльфы приняли дар и исполнят пожелание. Все очень просто. И Вендела верила в это.
Ее детство было печальным: она жила в бедности с отцом и больным братом, пасла трех коров, которых звали Роза, Роза и Роза. А ей хотелось путешествий и приключений, ей хотелось красивых вещей. И она начала ходить к камню, таскать туда украшения из заветной шкатулки, монетки — все, что только могла достать. И эльфы исполняли ее желания. Только они так их исполняли, что... лучше бы этого не было.
И вот наконец однажды Вендела отвела к «кровавому разлому» своего инвалида-братца, сумасшедшего мальчика. И эльфы забрали его в чудесную, волшебную страну. А потом у самой Венделы появился шанс поехать в большой город, учиться, выйти замуж. Вот так все сложилось.
С изумительной деликатностью Юхан Теорин раскрывает истинную подоплеку этих чудес. Нет ни резонерства, ни объяснений, что «волшебства не случается». Люди, которые видели случившееся другими глазами, обладали достаточно сострадательным сердцем, чтобы дать «эльфийской тайне» трезвую оценку и вместе с тем не разрушить хрупкий душевный мир девочки.
Как часто случается в «северных» романах (можно вспомнить «Перстень Левеншельдов»), разгадка приходит спустя десятилетия. На Севере время тянется медленно, Божьи жернова мелют здесь, не торопясь. Старик Герлоф (он участвовал и в «Ночном шторме») сидит на острове и читает дневники покойной жены Эллы. Элла все видела, все поняла, записала — и промолчала. Молчание длилось сорок лет.
А Вендела, даже став взрослой, даже начав стареть, не утратила своей детской веры в эльфов.
Что касается главного героя, Пера Мернера, то он практически готов поверить в горных троллей. Их здесь много обитало, если верить слухам, ведь на острове добывали камень. И одним таким «троллем», несомненно, являлся собственный папаша Пера, «король порно». В своей (ныне сгоревшей) студии Мернер-старший снимал фильмы совершенно определенного свойства... Вокруг этой студии, вокруг прошлого Мернера, закручивается воронкой детективный сюжет. Вокруг прошлого Венделы гораздо более мягкими кругами вертится второй сюжет — «подкладка», почва, взрастившая всех этих людей.
К сожалению, в романе нет ни реальных троллей, ни реальных эльфов. Есть только люди. Но волшебные обитатели сумерек, коварные в своей доброте и жуткие в своей злобе эльфы и тролли, живут в их душах и время от времени выходят на поверхность.
Томас Каткарт, Дэн Клейн. Как-то раз Платон зашёл в бар… Понимание философии через шутки М.: Альпина нон-фикшн, 2012.
Не важно, прекрасен этот мир или нет, — так или иначе, мы приходим в него лишь с кратким визитом. Однако в сравнении с чем он краток? С вечностью? Понятие бесконечности приводило метафизиков в замешательство... гм, целую вечность. Те, кто не разделяет метафизических концепций, робеют перед ним гораздо меньше. Томас Каткарт, Дэн Клейн
Собственно, больше ничего можно было бы и не писать. Вполне достаточно приведённой цитаты и заголовка. Существует же такой жанр — сверхкраткая рецензия, short-short, текст на четверть странички. Это когда обозреватель, задавленный форматом (чаще всего глянцевым или, как принято выражаться, гламурным) изданий, не переносящих «много букаф», вынужден ограничиться какой-либо убойной — как ему представляется — цитатой и ёрническим заголовком. И времени меньше уходит, и денег больше приносит.
По счастью, я работаю в другом формате. Поэтому — приступим, начав, как водится, ab ovo. То есть — с начала. И первый вопрос — кто всё это написал? И — зачем?
Как явствует из непременной редакторской аннотации на заднике, после окончания философского факультета Гарвардского университета соавторы «прошли самый обычный карьерный путь: Том работал с уличными бандитами в Чикаго, попутно пытаясь получить образование то в одной, то в другой семинарии; Дэн писал комические репризы, придумывал трюки для телешоу и до сих пор пишет триллеры». Уже смешно. Особенно для того, кто знает — кто такие уличные бандиты в Чикаго — не только по фильму «Брат-2». Если же взглянуть на помещённые здесь же фотографии голов Тома и Дэна, стоящих на полке с толстенными томами философских сочинений, становится ещё смешнее. Поскольку вспоминается популярная во времена Французской революции шутка — про то, что лучшим средством от головной боли, возникающей при чтении заумных толстенных фолиантов, является гильотина.
Однако в отличие от заумных фолиантов эпохи Просвещения, книга Каткарта и Клейна выглядит как сборник анекдотов, к тому же весьма небольшой по объёму и формату. Каковым она, по сути, и является. Что же до заумности, то и здесь — мимо: такого количества совершенно искромётных шуточек, хохмочек и прибауток на квадратный метр пропущенной через типографский станок бумаги мне лично давненько встречать не доводилось. Вооружившись карандашом, я подсчитал, сколько их в книге. Оказалось — 143 штуки на 240 страниц. А по объёму — выходит, что больше половины текста. Неслабо.
Что же призваны иллюстрировать эти многочисленные анекдоты, байки, притчи и прочие коаны? С какой целью столь щедро наполнили ими свою книгу американские шутники из Гарварда? А с такой и наполнили, чтобы читателю её было как можно легче въехать а такие сугубо философские понятия, как «метафизика», «логика», «этика», «экзистенциализм», «теория относительности» и прочая «метафилософия». Так называются разделы книги, и все они выстроены по одному весьма простому и, как выясняется, действенному способу: сначала Том и Дэн максимально кратко излагают собственное понимание анализируемой философской категории, а затем — приводят в качестве подтверждения своих слов многочисленные байки и анекдоты. Многие из которых — бородатые, и весьма. Но вот что интересно: приведённые в контексте книги, они таковыми отчего-то не выглядят. Пример — из главки «Эссенциализм», в которой анализируется структура окружающей нас реальности:
«Иногда объект может обладать свойствами, которые на первый взгляд кажутся случайными, однако на самом деле оказываются такими лишь до определённой степени. Это иллюстрирует следующая шутка:
Почему слон — большой, серый и морщинистый? Потому что, если бы он был маленьким, белым и круглым, — это был бы аспирин».
Подозреваю, что если бы авторы были не американцами, а россиянами, этот пример звучал бы так:
«Вопрос: что такое — длинное, зелёное и пахнет колбасой? Неправильный ответ: огурец, оказавшийся в сумке рядом с колбасой. Правильный ответ: подмосковная электричка, возвращающаяся в Рязань во времена брежневского правления в СССР».
Философия и шутка в своём сочетании становятся гремучей смесью, этаким «молотов-коктейлем», с помощью которого можно поджечь любую замшелую квазифилософскую белиберду и высмеять псевдофилософские домыслы. Анекдоты и байки лишают любой «серьёзный» вопрос тяжеловесности, с помощью которой его забалтывают всевозможные высокомудрые профессора и академики, не способные ответить на простейший вопрос: «Что было раньше — курица или яйцо?». С помощью шутки познание истины осуществляется как весёлая игра. «Читая эту книгу, — утверждают издатели, — мы становимся подобны детям, лишённым проблем взрослого мира, посредством веселья и игры познающим основы мироздания и ещё не лишённым непосредственного видения истинной природы вещей». И, разрази их гром, они — правы!
Во все времена философские вопросы занимали умы не только Платона, Гегеля, Канта, Декарта, но и значительной части не имеющего прямого отношения к этой сфере человечества. Что есть бытие? Какова природа реальности? Сколько ангелов могут танцевать на кончике иглы? Как звучит хлопок одной ладони? Ответ на последний вопрос могут получить все желающие, если им выпадет несчастье поругаться с Николаем Валуевым, чего я лично никому делать не рекомендую. Что же до ответов на все прочие вопросы — они в книге замечательных американских шутников-философов Томаса Каткарта и Дэна Клейна.
И последнее. Специально для читателя, раздумывающего над глубоко философским вопросом, стоит ли ему тратить время на ознакомление с книгой, имеющей столь странное название, сообщаю — откуда оно взялось. Разумеется, из анекдота. Вот этого: «Платон на днях пришёл в бар с утконосом. Бармен изумлённо на них пялится, а Платон и говорит: “Такие дела, парень: ночью она казалась симпатичнее…”».
Смотрите название рецензии.
P. S.
Песах. Религиозный еврей обедает в парке. Рядом с ним садится другой еврей — не религиозный, но слепой. Религиозный отламывает кусок мацы и протягивает присевшему с ним рядом соотечественнику. Слепой быстро пробегает пальцами по полученной маце и возмущённо спрашивает: «Ну и кто, скажите на милость, написал весь этот вздор?!»
Людмила Миклашевская. Повторение пройденного. Серия «Женские судьбы ХХ век» Издательство журнала «Звезда», СПб, 2012
Мемуары — жанр беспроигрышный. Любимый народом беззаветно. Кем бы и как бы они ни были написаны — самим автором или отредактированы лит.редактором после расшифровки диктофонных записей (что нынче обычная практика для занятых умножением своих состояний «звёзд») — заинтересованный читатель всегда найдётся. Но эта книга — случай особый. И вовсе не потому, что её героями и первого, и второго, и третьего плана являются хорошо нам знакомые имена: известнейшие писатели, актёры, режиссёры, художники — именной указатель мелким кеглем занимает 5 страниц, и редкое имя не на слуху даже у широкого читателя. Людмила Павловна Эйзенгардт (в замужестве — Миклашевская) знала, кажется, всю российскую и советскую элиту ХХ века, ей довелось тесно общаться с Горьким и его окружением, быть знакомой с Блоком, Ахматовой, Мандельштамом, Уэллсом, со значительной частью русской парижской эмиграции, сложившейся в кружок вокруг Эренбурга, дружить с серапионами, сотрудничать с Маршаком. За ней вполне серьёзно — и соревновательно! — ухаживали Федин и Зощенко, предлагал руку и сердце молодой Заболоцкий. Она жила в одной квартире с Т.Л. Щепкиной-Куперник. И т.д., и т.д.
Тем не менее, «Повторение пройденного» язык не поворачивается назвать только мемуарами, хотя повествование исключительно документально, и остаётся только изумляться цепкой наблюдательности автора и её фантастической памяти, воспроизводящей день за днём в мельчайших подробностях происходившее на протяжении трёх четвертей ХХ века. Изумляет не только это, изумляет еще и качество письма (отчего мы это имя не знали раньше?), делающее эти «записки очевидца» прозой самого высокого качества по любому гамбургскому счету. Недаром автор предисловия и редактор издания Я. Гордин замечает: «Воспоминания полны ярких деталей, иногда больше говорящих о людях и эпохах, чем развёрнутые описания». Скажем, где еще можно увидеть столь беспощадный портрет Лили Брик? — «… большой ярко напомаженный рот никак не мог сомкнуться над ровными зубами, и маленький вздёрнутый носик тоже смотрел на всех широко открытыми ноздрями. Чего в ней было больше: самоуверенности, властности, чувственности, самодовольства? Всего было много. (...) Она улыбалась и глядела на всех не то глазами, не то ноздрями».
Прозаически полнокровно и описание южного одесского детства в небогатой еврейской семье. Здесь невольно припоминается чудесная «Дорога уходит в даль» Александры Бруштейн, но перо Миклашевской твёрже, менее сентиментально и не столь назидательно. Да и написано это не для детей, а для взрослых. Она наблюдает — без каких-либо скидок — не только окружающую жизнь, не только своих не лишённых недостатков домочадцев, но и себя в этой жизни. Наблюдает вполне объективно, отдавая себе отчет, что развило и сформировало её не одесское окружение (даже не дружба с Багрицким), а замужество, петербургский аристократ и режиссёр Константин Миклашевский, знавший и умевший, кажется, всё на свете, научивший и выучивший её всему, что требуется в образованном и культурном обществе. До конца жизни всех возникающих в её окружении мужчин, она мерила его меркой, и практически никто не выдерживал сравнения. Но при этом не могла примириться с предлагаемыми им «вольностями» и «шалостями», ведь, по мнению Миклашевского, «острота женщины заключается в эротической смелости». И уходила от него не раз, будучи не в силах выдержать столь тесное соседство с богемной моралью вседозволенности, и ушла — уже в Париже — навсегда. И не вернулась, хотя звал не раз. А он, после её отъезда в СССР, узнав о том, что она стала жертвой Большого террора и посчитав её уже погибшей, тут же покончил с собой. Совершенно справедливо Я.Гордин пишет в предисловии: «Перед нами не очерк политической истории. Сюжетный стержень всей книги — любовь. (...) Живая человеческая жизнь, которую не могут омертвить никакие политические ужасы — вот основа и суть сюжета, предлагаемого читателю. Именно драматическое сочетание глубоко личного и агрессивно исторического материала делают воспоминания Людмилы Миклашевской необыкновенно важными для понимания того, что делал с человеком «век-волкодав».
А ужасов в книге хватает. Это и одесские погромы начала ХХ века, и голодные и страшные годы революции, и оцепенение ленинградской интеллигенции во время Большого террора, и описание тюремных и лагерных порядков, о которых и известно и прочитано уже много, но каждый раз как бы заново проживаешь весь этот кошмар, поскольку всё новые и новые эпизоды и подробности совершенно невыносимы по степени унижения человека. Преодолевала все эти испытания мужественная и одновременно жертвенная любовь героини — и к своему мужу («…я до сих пор рисую профиль К.М. на любом листке, на полях газеты, на бумажке от порошка»), и впоследствии к обожаемой дочери. «Обо всём этом рассказано без надрыва, достойно и честно, подробно и ярко. Высокая трагедия русского ХХ века встаёт со страниц этой удивительной книги», — пишет Я. Гордин. Именно так. Ведь к испытаниям эпохи добавлялись и сугубо частные, личные драмы — мужские предательства и специфическая видовая мужская трусость, предательство выросшей в обеспеченной семье родственников повзрослевшей дочери, которая предпочла комфорт — жизни с нищей отсидевшей, пусть и реабилитированной, матерью, и на людях «мамой» называла свою тётку, а настоящую мать — «тётей». Людмиле Павловне судьба приготовила и самое страшное, что бывает в жизни человека — смерть единственной дочери. Но и это её не согнуло и не сломило. Она, слепнущая и больная, сумела написать волнующее свидетельство своей нескончаемой любви на фоне сложной эпохи, написать так, что читатель вместе с ней проживает и эти годы, и встречи с известными — и малоизвестными (каждый портрет запоминается) людьми. Свои литературные труды 30-х годов она оценивала невысоко, но «Повторение пройденного» достойно войти в российский мемуарный пантеон ХХ века.
Замечательна и иконография, представленная в книге. Лица, составившие славу эпохи, в лучших своих фотопортретах: молодые Шкловский, Зощенко, Маяковский, Эренбург, вечная соперница Людмилы Павловны красавица, художница и племянница Ходасевича Валентина Ходасевич, уже упомянутая Лиля Брик. Достойное дополнение к достойному тексту.
Владислав Петров. Древняя история смерти М.: Ломоносовъ, 2012
В серии под эклектичным названием «История/география/этнография» выходят столь же разнообразные книги. Тут и классические труды вроде «Монашества в Средние века» Карсавина и «Монголов и Русь» Вернадского, переводные работы о шведской королевской династии и пророке Мухаммеде, компилятивные очерки современных российских авторов о стародавних обрядах, любопытных историях и экзотических мифах. Последние представляют наибольший интерес, так как написаны специально для серии и в весьма нетривиальном ракурсе. Несомненно, внимание любознательного читателя привлекут названия «Еда Древнего мира», «История сексуальных запретов и предписаний», «История человеческих жертвоприношений». Из их числа и «Древняя история смерти» московского журналиста Владислава Петрова.
Положа руку на сердце, каких только историй уже не написано! Есть даже история велосипеда, туалетов и полосатых тканей! Но «Древняя история смерти» это не совсем история, а скорее, подборка мифов и преданий народов со всего мира, посвященная смерти. Тому, откуда костлявая взялась, как получилось, что изначально бессмертные люди стали смертными, кто в этом виноват и что делать. Короче, вполне классические вопросы. А вот ответы даются коллективным разумом весьма неожиданные, странные, порою просто невероятные. Например, люди перуанского племени агуаруна поначалу умирали не насовсем, а, потусовавшись на том свете, возвращались назад. У одной женщины муж ненадолго «умер», а затем вернулся. Каково же было его удивление, когда он застал жену в любовных объятьях опоссума! Оскорбленный супруг порешил представителя семейства сумчатых и удалился на небо навсегда. С тех пор его безвозвратным путем следуют все агуаруна.
Подобными сюжетами и наполнена книга. Ее герои демонстрируют порой удивительную недальновидность в плане избегания смерти. То они меняют вечную жизнь на сытный обед, то нарушают необременительные табу, скажем, не смотреть, как рожает женщина, то по жалости прячут от разгневанного демиурга персонифицированную Смерть, тем самым становясь его/ее другом, в чем, разумеется, хорошего мало. Иногда, впрочем, люди ничего и поделать не могут, кроме как подчиниться решению богов. Так всевышний поиздевался над литовцами, обещав им вечную жизнь, если улитка обгонит ящерицу. Еще обиднее народу руанда: посулив сделать их бессмертными, верховный бог Имана умудрился перепутать людей со змеями, а переделать оказалось уже не в его власти. Змеи, кстати, у многих народов известны в качестве «укравших бессмертие» — не в этом ли кроется извечная вражда между человеком и пресмыкающимися?
Пожалуй, не совсем оптимистичная тема и длинная череда экзотических сюжетов могли бы вскоре утомить читателя, если бы не великолепный, яркий, полный легкой иронии слог автора. О старинных сказках и легендах, об их странных богах и героях он рассуждает одновременно с уважением академического исследователя и с улыбкой просвещенного читателя. Забавляясь наивностью некоторых мифотворцев, нелогичностью их рассказов, автор не забывает, что мы, сегодняшние, в общем-то, недалеко продвинулись, ибо и умирать не перестали, и в смысле жизни ясности не достигли. Благодаря легкому слогу и ненавязчивой позиции эту книгу можно рекомендовать всем от мала до велика, особенно тем «добрым молодцам», которые еще не разучились извлекать уроки из сказок. Им, да и всем прочим, автор в заключение напоминает древний афоризм: «смерть — это еще не самое худшее, что случается с человеком».
Митио Каку. Физика будущего М.: Альпина нон-фикшн, 2012
Несмотря на слово «физика» в названии, которое невольно относит к школьным занятиям, это вовсе не учебник. Скорее, простой путеводитель по завтрашнему дню. По миру, в котором мы будем жить, по уверению автора, буквально через каких-то пятьдесят-сто лет. Митио Каку собирал материал для книги по научным лабораториям, беседуя с учеными самых разных профилей, которые работают сегодня над созданием будущего (список благодарностей с палец толщиной). Подробно разбираются все аспекты нашей будущей жизни, начиная от компьютеров и роботов, и заканчивая медициной и путешествиями.
Грядущее, которое автор рисует очень смело, для человека, пользующегося «простым» мобильником и ездящего на работу на скромном «Мерседесе», может показаться слишком уж фантастическим. Сходу возникает большое искушение усомниться буквально во всех утверждениях, так как все описанное сильно напоминает то, чем полны книжки фантастов. Однако сам автор сразу же предупреждает: все, о чем он говорит — не плод его богатого воображения, а вполне реальные вещи, и что «прототипы всех описанных в книге приборов и механизмов уже существуют».
Каким же будет наше будущее, до которого некоторые из нас имеют шанс дожить? Все, абсолютно все, разумеется, будет компьютеризировано. Включить свет или сварить кофе можно будет лишь силой мысли. Большую часть профессиональных функций человечества возьмут на себя роботы, которые будут более точны и прилежны, чем мы теперь. Проблема дрожащих пальцев хирурга решится, его заменит робот-хирург, то же самое касается и повара и музыканта. Да и вообще, не обязательно будет ходить к врачу – приложив палец к монитору компьютера, или просто почистив зубы щеткой, мы в два счета сдадим таким образом десяток анализов и сможем предотвратить любую болезнь. Раковые клетки даже не подберутся к человеку. Мы будем способны рихтовать гены по своему усмотрению и моделировать таких детей, каких пожелаем. Человек сможет вернуть животных, которых истребил когда-то, начиная от мамонта, и заканчивая птицей додо. Нас ждут пилотируемые межгалактические полеты. Машины обретут сознание, чтобы стать еще более полезными. Роботы станут переживать, если выполнили нашу команду не так.
Со временем мы сможем, наконец-то читать чужие мысли — да-да. С технической точки зрения это будет возможно. А нравственно-этический аспект всех описанных разработок может стать темой для еще одной книги. Митио Каку рисует совершенное будущее, причесанное, наполненное только полезными вещами и абсолютно удобное в применении. На каждой странице - триумфальное шествие прогресса, такое уверенное и быстрое, что порой становится жутковато. И жалко, что ли, немного становится старый добрый мир, в котором мы живем. За то, что нам придется с ним неминуемо и так скоро расстаться и очутиться среди всех этих биороботов и космолетов. Слава богу, прогресс коснется не всего и вся, и при всем обилии технических новинок, что нас ждут, автор утверждает, что с нами, скорее всего, останутся и театр, и рок-концерты, и футбол. Такова человеческая природа: личное присутствие превыше всего.
Когда переворачиваешь очередную страницу этой книги, кажется, что с нее вот-вот сорвется летучая мышь. Но перед нами не «Темная башня» Стивена Кинга и даже не ужастики Р. Л. Стайна. Это «насущное руководство для готов и всех, кто питает к ним симпатию» от американки Джиллиан Вентерс. «Школа гота» — такое название дала автор своему учебному пособию, подчеркнув, что в нем рассказана вся правда о готической субкультуре, символом которой как раз и является крылатый зверь. Летучая мышь символизирует способ мыслить, чувствовать и одеваться, свойственный довольно большому числу наших современников, российских и заокеанских. Таких, как Леди Совершенство — повествователь, рассказчик, alter ego автора. Псевдоним не слишком-то скромный, но читателю приходится с ним смириться. Леди, она же Джиллиан Вентерс, в самом деле, совершенный знаток своей части нашего общего мира. Дама, для которой готическая субкультура не объект бесстрастного наблюдения, а круг друзей и знакомых, в котором она выросла, живет и, должно быть, состарится.
Готическая субкультура считается молодежной. Ее адептов замечают, над ними подтрунивают, их опасаются. Петербургский философ Дина Хапаева утверждает, что все неприятные проявления современного социума можно свести к одному понятию — готическое общество. Уже в самом слове «гот» — шумит ветер варварства. Именно германское племя готов впервые захватило Вечный город, положив конец античной цивилизации. Разумеется, потом «готическими» стали именовать стрельчатые башни европейских храмов, но — соглядатая здесь подстерегают химеры. Чудовища прячутся за водостоками, капителями, прочими архитектурными элементами. Теперь многие уверены, что чудища сорвались вниз и принялись свободно разгуливать по садам, паркам, улицам и проспектам. Наша Леди Совершенство пытается убедить читателя, что ему опасаться нечего. Нынешние готы существа смирные и не собираются угрожать европейской цивилизации. Текст «Школы гота», пожалуй, способен успокоить даже настороженного читателя, хотя иногда кажется подчеркнуто дистиллированным и даже аморфным.
В сущности, Джиллиан Вентерс рассказывает не только о том, как стать готом, а еще о том, как остаться самим собой. Даже если быть самим собой – значит быть готом, как в случае с Леди Совершенство. Она любит фильмы Тима Бёртона, носит черный бархат и кружева, красит волосы в черный цвет и не позволяет своей коже загорать. Но поклонников Бёртона, бледнокожих брюнетов и любителей дорогой ткани много, однако не все из них готы. Леди Совершенство утешает и нас, и вас: если вы не причисляете себя к готам, то никто не сможет сделать это за вас. Свобода носить то, что хочешь, любить, то, что хочешь, и быть тем, кем хочешь — это право, которое не оспорит ни одна субкультура.
Более того, Леди остерегает завистливых модников. Выясняется, что готическая субкультура весьма затратна, поскольку гот должен оставаться таковым и зимой, и летом. А подобная стойкость требует изрядных усилий. Например, жара может подпортить готический макияж, или дождь без труда деформирует бархатный костюм. Будущим готам Леди Совершенство дает уроки выживания в сложном современном социуме: как вывести пятна от вина, как устранить запах табака и как использовать детские влажные салфетки не совсем по назначению, однако с пользой. Читайте, читайте — эти знания могут пригодиться не одним адептам ночного мрака.
Леди Совершенство знает толк не только в сумрачной моде, она к тому же разборчива в духовной пище детей ночи. Да, поверим ей на слово, готы не только вертятся перед зеркалом, но и с удовольствием читают роман Шарлотты Бронте, рассказы и стихи Эдгара По, мечтают об особняке из сериала «Семейка Адамс» и когда-нибудь снимут мини-сериал по роману Брэма Стокера «Дракула».
Вероятно, обычным людям никогда не понять этот сумеречный аристократизм и викторианскую романтичность избранника тьмы. К сожалению, то, что мы не понимаем, мы высмеиваем. Велика вероятность того, что люди будут ехидничать, увидев человека одетого, как на Хэллоуин, но, кажется, забывшего, что сегодня не 31-ого октября. Леди Совершенство предлагает нам универсальное лекарство от подобных насмешек — рассмеяться над собой первым и потянуть за собой остальных. Ведь, когда хохочут все — это не злорадство, а развлечение. Об этом уже когда-то писал Вольтер в книге «Кто такой гот?». Нет, не Франсуа-Мари-Аруэ Вольтер, а еще один представитель мрачного племени, пишущий о себе подобных.
Имейте в виду, Леди Совершенство никого не призывает примерить черный плащ. Но со своей стороны она надеется, что и ее никто не заставит надеть платье как у Мерилин Монро. «Школа гота» — еще одна попытка показать молодому человеку, как понять себя и дать возможность сделать это другим. Пытаться уразуметь даже то, что не любишь — главный урок Леди Совершенство, который она преподает своим читателям.
Роман шведского писателя Теорина «Ночной шторм» вполне может быть отнесен к разряду «рождественских детективов», вроде знаменитого «Чисто английского убийства». Загадочная смерть, темное прошлое старинного поместья, условия относительной изолированности действующих лиц, опасность, надвигающаяся явственно, но непонятно (пока) откуда, — и приближающееся Рождество.
Ни один праздник не вызывает столько мрачных ассоциаций, как Рождество. Рождественские депрессии, обострения у серийных убийц, череда самоубийств, наконец, просто отвращение к толпам людей, распродажам, назойливой песенке, звучащей во всех супермаркетах, толстякам в красных куртках и с приклеенными бородами, — в общем, со всем, что на Западе (а теперь и у нас) ассоциируется с представлением о Рождестве. В каждом сериале обязательно есть «рождественская» серия, а лучше всего «рождественская депрессия» пародируется в книге и фильме «Гремлины».
Близость главного чуда христианского календаря — собственно, Рождения Христа, — вызывает тревогу и суету темных сил. В мрачное время года, когда наступают самые короткие дни и самые долгие ночи, пробуждаются духи мертвых. Даже в больших городах с ярко освещенными электричеством витринами люди ощущают это. Что говорить об уединенном островке недалеко от шведского побережья, где стоит одинокая усадьба и видны из окна лишь два старинных маяка! Тут, понятное дело, самое раздолье для всякой нечисти. Но, как справедливо гласит слоган романа, «бояться нужно живых».
Что автору прекрасно удалось, так это передать дух той самой усадьбы, где развивается действие. С самого начала это было нехорошее место. Ведь дом построили из бревен, снятых с потерпевшего крушение корабля. Да, местные жители воспользовались исконным береговым правом, по которому им принадлежало то, что прибило к берегу штормом. Но — мертвецы... погибшие моряки... Они тоже стали наследием острова.
Художница Мирья Рамбе, дама циничная и нежная, дама одновременно мистическая и здравомыслящая, — да и вообще не дама, а... как назвать пятидесятилетнюю представительницу богемы, с ее косячками марихуаны, творчеством и любовниками, на двадцать лет ее моложе? Мирья, ее можно называть только по имени — Мирья.
Так вот, Мирья когда-то, в детстве, жила в этой усадьбе — вместе со своей матерью Торун, которая тоже была художницей и писала мрачные, страшные пейзажи. Торун была женщиной, что называется, трудной судьбы. И детям своим она тоже обеспечила трудную судьбу. По-другому у нее не получилось.
И вот Мирья, еще подростком, обнаружила в усадьбе своего рода часовню. Часовню переделали в коровник, а коровник — в сарай, который потом вообще забросили. Там, на стене, вырезаны имена и даты. Имена людей, когда-либо умерших в усадьбе. И даты их смертей. Много имен, много дат.
Мирья написала книгу об усадьбе, книгу о судьбе тех, кто здесь умер. Как умер, почему. И о своей судьбе она тоже написала.
Прошли годы, усадьба переходила из рук в руки и была наконец продана молодой семье из Стокгольма: муж, жена, двое детей — девочка шести лет и мальчик двух лет. Пока все достаточно безоблачно. Типичная семья, большой дом.
Но...
Жена, Катрин, — дочь Мирьи. И у нее собственные счеты с усадьбой. О чем пока никто не подозревает.
Да и с детьми не все обстоит так уж просто. Что также до поры скрыто от глаз читателя (и любопытных соседей).
И очень быстро происходит несчастье.
Рассказывая о детективном романе, не стоит даже называть имя погибшего. И уж тем более касаться деталей расследования. Особенно это касается хорошего детектива, такого, в котором развязка не выглядит притянутой за уши и нет интригования читателя на пустом месте. Все логично, все продумано, корни всех бед были обозначены еще в самом начале книги. «Ночной шторм» — один из немногих романов с детективным сюжетом, в котором итог расследования не вызывает разочарования. Уже по одной этой причине книга заслуживает внимания.
Описание острова, усадьбы, изображение жутковатой атмосферы местного пейзажа — сильная сторона Теорина. Интересны и содержательны образы героев старшего поколения — умного и проницательного дедушки Герлофа из дома престарелых и очень неоднозначной Мирьи со всеми ее достоинствами и недостатками. Интересной была и Торун, которая когда-то на торфяниках попала в шторм и видела, как из болот тянут к ней руки умершие... (С тех самых пор творчество Торун стало жутким, а сама она почти ослепла).
Герои же более молодые выглядят людьми ущербными. То ли они действительно такие недоделанные, «по жизни», то ли такими их увидел автор. Йоаким (муж, хозяин усадьбы), Катрин (его жена, дочь Мирьи), Тильда (девушка-полицейский), Мартин (ее любовник), троица грабителей — все они одинаково «никакие», «не горячие и не холодные». Без Мартина роман вообще запросто мог бы обойтись. Образ Мартина и унылая, пунктирно обозначенная любовная линия «Мартин-Тильда», ничего не добавляют ни к сюжету, ни к характеристике персонажей. Ну, была у Тильды связь с женатым Мартином. Ну, вел себя Мартин как бесславный и лживый приспособленец. Хотя он, опять же, не плохой человек. Не злодей. Не гад. Он просто... никакой. И если бы этого «никакого» не было в жизни Тильды и в ткани романа, ничего бы не изменилось.
Вот Тильда. Нужно обладать определенной храбростью, чтобы, будучи девушкой, взять на себя работу в полицейском участке на уединенном островке, где до сих пор царят патриархальные нравы. «Твой участок уже прозвали бабьим». Нужна любознательность, чтобы выспрашивать у двоюродного деда Герлофа (в доме престарелых) подробности касательно прошлого, истории острова и семьи. Наконец, нужны отвага и чувство долга, чтобы зимой в шторм поехать ловить грабителей. И все-таки Тильда как личность — ни рыба ни мясо. Свои функции она выполняет достойно, а вот как человек не показана вовсе. И если бы вместо юной девушки была крепкая женщина лет сорока, бывший морпех с одним глазом и протезом левой руки, — ничего бы не изменилось. Да даже если бы Тильду заменить толстым дядькой, любителем пива, — читатель и текст не дрогнули бы.
Йоаким — даже учитывая, что он страдалец, — просто неприятный тип. И поведение его после смерти близкого человека — неприятное, и невроз вызывает желание облить субъекта холодной водой и вразумить по голове чем-нибудь тяжелым, вроде семейной библии. Интересно, что стиль поведения Йоакима — положительного героя — мало чем отличается от стиля поведения Хенрика, одного из грабителей, т.е. отрицательного персонажа. Я говорю сейчас не о конкретных поступках, а о мотивациях и способах действия. Оба — истерики, с иррациональным складом ума (если это можно назвать «умом»), оба склонны к импульсивным действиям, у обоих нет четко обозначенной цели ни для одного из поступков. Отношение к людям у Хенрика и Йоакима практически выдержаны в одном стиле. Это — не хорошие и не плохие люди... Ни рыба ни мясо.
Йоаким маниакально жаждет увидеть того, кого потерял. Согласно преданию, такое возможно на Рождество. Тем более что поблизости — часовня мертвых (она же бывший коровник). Так что Йоаким отправляется проводить Рождество именно туда.
На Рождество же начинается страшный шторм. И тогда же грабители опять выходят на охоту. (Нашли время). Хенрик же решает порвать с этими кровавыми псами. (Нашел время). А девушка-полицейский и неудачник Мартин едут хватать грабителей. И все узлы стягивает шторм на старинной усадьбе, где неожиданно для всех раздаются выстрелы и в завывании ветра и окровавленном снеге предстает взору простая и жуткая истина. Бояться нужно живых.
Роман четко определяет судьбу тех героев, которые обладают характерами: старичка Герлофа, злодеев-грабителей и главного убийцы. Все остальные — Йоаким, Тильда, Хенрик, — остаются в полуподвешенном состоянии. Такое впечатление, что они даже не извлекли для себя уроков из случившегося. Хотя, возможно, Йоаким наконец излечится от своего невроза и снова станет вменяемым человеком. Ожидать от него большего не приходится.
Учитель, войдя в класс, дает ученикам задание — рассказать о себе правду и выдумку. Но с одним условием — правда, должна быть такой, чтобы ей никто не поверил. Оливер Тейт, герой дебютного романа уэльского писателя Джо Данторна «Субмарина», честно сознается, что всегда завидовал тем, кто сделал в жизни нечто настолько примечательное, что кажется, будто это неправда. И умный, неординарный четырнадцатилетний ученик средней школы, делает все, чтобы претворить этот лозунг в жизнь.
Как правило, драмы взросления пишутся людьми, перешагнувшими через экватор жизни. И это понятно — большое видится на расстоянии. А взросление, период, когда формируются характер, стиль и отношение с друзьями, по определению является главным моментом в судьбе. И нередко авторы смотрят на это увлекательное время через очки ностальгии, в которых прошлое покрыто дымкой умиления, ведь такие моменты больше никогда не повторятся.
Но автор «Субмарины», судя по всему, находится в том возрасте, когда способен анализировать недавнее прошлое объективно — он еще не забыл, как все это выглядело на самом деле без лишних слов и восторженных междометий.
Главный персонаж романа чем-то напоминает героя знаменитого советского фильма «Курьер» в исполнении Федора Дунаевского. Он так же эксцентричен, наблюдателен и умен. Оливер Тейт одержим манией выписывать в записную книжку различные незнакомые слова и определения. Например, он знает, что такое когнитивный диссонанс (я к стыду своему этого не знал — пришлось заглянуть в википедию). Кроме того, герой весьма ироничен и находится в потоке нескончаемой рефлексии. А так как взрослеющий подросток мечется между двумя полюсами — жаждой секса и поиском признания у ровесников — этот взрывоопасный коктейль делает его интересным объектом для наблюдений.
Оливер иронизирует по поводу всего: он находит весьма забавным своих родителей, соседей, одноклассников, друзей. Впрочем, себя он тоже не щадит: в дневнике, в который Тейт заносит все самое интересное, он подсмеивается и над собой. «…Родители уже два месяца не занимались сексом. Моменты интимности я отслеживаю по положению выключателя в спальне. И точно знаю, что они это делали, если на утро свет приглушен» — это о маме с папой. «Лучший способ поиздеваться над людьми — ударить по самому больному. Мой друг Чипс как раз любит так поиздеваться» — о друзьях. «Семейка из тринадцатого дома — зороастрийцы. А у уродливой старухи из четырнадцатого — трискайдекафобия. Она боится числа «13». Дядька из пятнадцатого — живодер…И наконец Эндрю Годдард из дома номер шестнадцать — опытный доктор с пансексуальными наклонностями и маниакальный лжец» — это о соседях. « Мой мозг устроен так, что я легко все забываю или делаю вид, что мне это приснилось, если мне так удобно» — это о себе.
Словом, неугомонный и вместе с тем довольно глубокий молодой человек за словом в карман не полезет. Иногда Оливер шутит и мечтает на грани фола — желая произвести впечатление на подругу и зная о том, что она читает его дневник, он описывает одну сомнительную историю, свидетельствующую о его причудливых и странных сексуальных фантазиях.
Но и первый сексуальный опыт, описанный с циничным мастерством, и рискованные мечтания, и запутанные отношения с родителями ничуть не омрачают безмятежность и своеобразие внутреннего мира героя. Потому что на протяжении всего повествования Оливер находится внутри субмарины — отделенный от жизни непробиваемым корпусом своих представлений, он движется в житейской толще, как подводная лодка в глуби мирового океана, лишь иногда озирая взбаламученную поверхность сквозь перископ ощущений. Поэтому было бы очень интересно узнать, что будет с этой субмариной дальше — станет ли она быстроходным лайнером или продолжит неспешно лавировать в своих глубинах, созерцая рифы чужих трагедий и оживляя мертвую зыбь пузырьками причудливых фантазий и выдумок?
Хотя может быть и в самом деле, жизнь надо прожить так, чтобы на склоне лет пересказать ее другим — и вашему рассказу никто не поверил?
Зиа Джафри. История индийских евнухов. Танцующие невидимки М.: Рипол-классик, 2011
А еще говорят, что это по нашей стране ходят иваны, не помнящие родства! В Индии дела обстоят покруче. Там есть целая категория граждан, про которых широкая общественность не знает ничего, кроме того, что они «всегда были». Это хиджры, они же евнухи.
Как заявлено на обложке, эти люди — «наши с вами современники». Тут следует оговориться: книга написана в 1984 году. А у нас, например, по телевизору сериал «Восьмидесятые» идет. И его основная аудитория — зрители, ностальгирующие по навсегда ушедшим временам. Нетрудно предположить, что и в Индии быт и нравы слегка переменились. Вот, например: путешествующая в одиночестве женщина в джинсах в книге воспринимается как вызов общественной морали. Отнеслись бы сегодня индийцы к подобной ситуации столь же трепетно? Не знаю, не уверена. А уж как изменилась жизнь кастратов почти за двадцать лет — это даже предположить сложно.
Им и тогда-то жилось… непонятно. Вроде бы даже самые богатые люди зазывают к себе, когда рождается ребенок. Хиджры нелепо поют, танцуют и хлопают, а потом уходят с приличным вознаграждением. И тут же: хозяин дома выгоняет автора книги со званого ужина только за то, что она осмелилась спросить его о хиджрах в присутствии жены и родственников. Иметь с ними связи — позор!
На этом странном противоречии Зиа Джафри выстраивает почти детективную интригу. Она собрала все исторические источники, упоминающие о хиджрах. И получается, что одна глава превозносит евнухов — мол, они чуть ли не святые старцы. А следующая низвергает их до похитителей детей. Параллельно любопытная девушка ведет собственное расследование (иначе ее действия не назовешь). Она ездит по стране и общается с людьми, имевшими дело с хиджрами. Ну и с самими евнухами, если получается.
Почему же автор называет их «невидимками»? Да потому, что она не раз и не два попадает в их святая святых и беседует с ними, но… ничего не узнает. Каждый ли из них кастрат? Мужчинами они себя считают или женщинами? Как пополняют свои ряды? Гомосексуалисты ли они? Все эти волнующие вопросы постоянно муссируются в книге. Причем говорится обо всем это в таком обыденном тоне, что к пятидесятой странице даже кастрация перестает восприниматься, как нечто запредельное.
Дело осложняется тем, что некий внутренний устав запрещает представителям этой касты рассказывать что-либо о себе. Это доставляет неудобство не только автору, но и читателю: Зиа Джафри — американка индийского происхождения, но, чтобы хиджры н заподозрили провокацию, прикидывается американкой стопроцентной. И общается на хинди с помощью переводчика. В итоге некоторые диалоги выглядят неудобоваримо: сначала описано то, о чем она хотела спросить, затем идет фраза переводчика, после чего следует ответ хиджры. С учетом того, что евнухи хитрят и предпочитают рассуждать на отвлеченные темы, продраться через эти фрагменты текста непросто.
Кстати, о переводе: с английского на русский, на мой взгляд, это сделано замечательно! В тексте автора постоянно встречается специфическая индийская натура — для нее очевидная, а для нас экзотическая. И страницы пестрят примечаниями переводчика: по ним можно составить целую энциклопедию. Он объясняет, и что такое саронг, и как есть бириани, и когда происходит действие «Рамаяны». Индия в последнее время, конечно, стала очень популярным туристическим направлением у россиян, но далеко не все успели приобщиться к ее культуре. А углубились — так, чтобы без проблем понимать все, о чем походя упоминает Зиа Джафри — так и вовсе немногие. Объяснения переводчика позволяют читателю узнать не только подробности личной жизни евнухов, но и многое о пряной, прекрасной и древней Индии в целом. И это не менее интересно!
Ведрана Рудан. Любовь с последнего взгляда СПб.: Амфора, 2011
Она такая на самом деле, иногда с удивлением, иногда с восхищением говорят все журналисты, которым удалось пообщаться с Ведраной Рудан. Она не кричит, не ругается неприличными словами, она говорит спокойно, уверенно, немного отрешенно, даже — устало. И это производит куда более сильное впечатление, чем если бы она размахивала руками, билась головой об стены и с пеной у рта отстаивала свои идеи на публике. Хорватской писательнице за шестьдесят, она не скрывает ни возраста, ни политических взглядов, она говорит что думает и пишет ровно то, что считает правильным.
«Любовь с последнего взгляда» — роман о ненависти. Монолог тридцатипятилетней женщины, запертой в ловушку жизни. Из этой ловушки нет исхода: загробная жизнь такое же дерьмо, как и здешняя, а жизнь вообще сводится к плоти, плоть же вообще сводится к отвратительным физическим ее проявлениям. Сверх этого не существует ничего.
Сама Ведрана говорит, что за эту книгу ее страшно ругали критики. Называли сумасшедшей. Однако гонорар был — 60 тысяч евро. Разве такие деньги платят за сумасшествие?
Нет, за просто сумасшествие — не платят. И за просто позу — не платят. Но за хорошо продуманное сумасшествие и за тщательно выстроенную позу, за точное попадание в ту цель, которая давно уже свербила, — да, за такое заплатят немало.
Я не думаю, что Ведрана Рудан притворяется. Я думаю, она назвала своими именами то, что многие хотели бы так назвать. Сказала то, что у многих было на языке. Девочки, выписывайте в заветную тетрадку:
«…С мужчинами нельзя разговаривать откровенно. Нельзя слишком часто смотреть им в глаза, говорить им правду, ждать от них честной игры. Жизнь с ними — это единственная возможная жизнь, но тут есть свои правила. Короткие фразы. Ты ел; когда вернешься домой; рубашки лежат там; я подмылась; я кончила просто феноменально; тебя никто не понимает; хочешь пива… эту блузку мне подарила Мери… Кока разводится, уходит от мужа, конечно, она шлюха…»
«Женщины, все женщины, в том числе и я, теряют уверенность в себе, когда понимают, что вовсе не п… (Ведрана все называет своими именами, но в рецензии я не могу цитировать без фиговых листков) их самое сильное оружие… Когда мы дистанцируемся от своей п.. мы узнаем, в чем наша сущность. Если мы останемся без п…, которая не является нашей сущностью, мы останемся без мужчины, которому требуется только она… Мне впарили охоту на принца как смысл жизни и страх одиночества… Брак — это каторга, при этом лучше всего, если она пожизненная! Мне впарили тезис о том, что несвобода — это единственная настоящая свобода!..»
Там можно и дальше выписывать, исписать целую тетрадь злыми, плюющимися, болезненными, выстраданными кровью откровениями.
Главная героиня, «я»-персонаж, ненавидит своего мужа. Коротко вспоминает она детство: тиранию отца, который угнетал дочку и жестоко бил мать. Бил ногами, бил до полусмерти. Бабушка при этом не заступалась, а выла.
Свекор героини жестоко бил свекровь, изувечил ее, оставил страшный синяк на ноге, который никогда не заживал.
Но героиня все равно хотела выйти замуж, потому что ей впарили идею охоты на принца. Она — охотница. Выследила и затравила самца. Использовала его. То, как она описывает секс, — даже в те годы, когда любила мужа (=испытывала к нему влечение, = гордилась тем, что сумела выследить и затравить такого классного самца), — устало, с какой-то зверино-чистой физиологичностью, не имеющей ничего общего с подростково-прыщавыми восторгами писателей-«эротоманов» (детский сад, ребята), — говорит лишь об одном: героиня изначально в заперта в тюрьме плоти. И выхода нет. Первый поцелуй? Он запихнул в меня свой язык. Любовное соитие? Наверное, вы уже догадались…
Ненависть к мужу приходит постепенно. О, это не какие-то там унылые будни неосмысленного быдла на городской окраине, вовсе нет. Ее муж, красивый мужчина, занимает привилегированное положение в обществе, он судья. Она тоже не в канаве найденная, сперва она работала учительницей в школе (дети тупые и вонючие, учителя сволочные), потом журналисткой (не понимая, почему ее передачи находят интересными, ведь люди редкостные мерзавцы и к тому же скучные). Она родила мужу дочь. Для чего? А чтобы этот самец был «мой». Чтобы привязать его к себе. Никаких откровений по части материнства: голая, скучная, вонючая и кровавая физиология. Младенец гадит, жрет и вопит. Самец… ну ладно, про это в рецензии не буду.
Дальше муж начинает жену бить. А куда деваться? Его отец бил его мать, ее отец бил ее мать. Чей отец больше бил чью мать? В какой-то момент они даже этим начинают мериться. Он связывает жену, затыкает ей рот тряпкой, он бьет ее доской для разделки мяса по почкам, он бьет ее ремнем, он бьет ее кулаками. Это просто образ жизни такой. Психотерапевт? Мужчина. «Как именно вы хотите своего мужа?» — «Я хочу своего мужа мертвым, я не хочу его больше никак». Психотерапевт не понимает этого даже за деньги. Врач? Смешно, ведь врач — мужчина.
В самом начале я написала, что это книга о ненависти, но на самом деле все гораздо глубже и страшнее: на самом деле это книга о не-любви. Описан мир, в котором любовь невозможна. В одном из интервью Ведрана говорит: «Безграничная искренность и доверие по отношению к другому человеку — самоубийство. Полностью раскрыться перед человеком, которого ты любишь, — это первый шаг к тому, чтобы этого человека потерять. Мужчин не нужно любить — мужчин нужно использовать. Я серьезно так думаю».
В другом интервью она формулирует короче: «мужчины — свиньи, женщины — жертвы».
Снять розовые очки, написать все эти милые сопельки про любовь? Увольте.
Героиня романа говорит о своем любовнике: «единственный мужчина, чью вонь я в состоянии переносить». Это максимум близости, максимум отсутствия не-любви.
Если все написанное автором — голая правда о жизни, то жить вообще не стоит. Потому что это скучно. Скучно жить в тюрьме из воняющей, кровоточащей, разлагающейся, гадящей плоти. И нет, все живое — не только туловище. И нет, все сказанное автором, — правда, но не вся правда, а только один ее аспект, только одна плоскость. Дело не в том, что не существует насилия в браке, и что не существует ненависти в браке, и что нет войны полов, и что нет неравенства между «м» и «ж», хотя бы на уровне туалетных кабинок. Все это существует. Ложь в том, что существует не только это. Абсолютизация какой-то одной стороны жизни всегда ложь. И из того, что Ведрана Рудан пережила насилие в семье — ее били, по ее признанию, и отец, и первый муж, — еще не означает, что все мужчины свиньи, а все женщины жертвы. «Моя» правда никогда не обладает универсальностью.
Что до самой книги… Блистательный перевод Л.Савельевой направляет неотразимую мощь текста прямой наводкой в мозг, чтобы взорвать его. Для кого-то эта книга станет долгожданным исцелением, для кого-то — смертельной отравой.
Главная задача прозаика — синтезировать в своих произведениях мир, максимально приближенный по своей сложности к реальности, но не повторив действительно бывшие события, а разобрав на мельчайшие детали и собрав снова то, чего никогда не было. При этом неважно, будет в этом заново отстроенном мире нечто небывалое, чего не может быть в нашем, или нет. Одному из трех лучших русских прозаиков старшего поколения Юрия Мамлеева осуществить такой синтез удалось поздно, да и то не до конца.
Очень долго у Мамлеева не получался полноценный роман, его романы были всегда сверстанным вместе набором историй, нанизанных на одну нитку. То есть общей художественной реальности не получалось, а выходило вместо этого что-то вроде фотовыставки, где события переданы не одним потоком, а набраны из кусочков. Кроме того, очень долго непонятно было, играет автор, или он это все — про упырей, провалы в космические бездны и прочее подобное — всерьез. Рассказы выглядели застывшими на этапе «Легенды о Великом инквизиторе», когда фантастическая мистерия видится скорее символом, чем живым свидетельством, непосредственным мистическим видением. Окончательно понятно, что Мамлеев не играет, что он верит в то, о чем пишет, стало после выхода романа "Империя духа". А написать текст, похожий на единое целое, а не на коллаж из собранных вместе историй, удалось только теперь — в романе «После конца». Перенеся действие в далекое будущее, после конца света, Мамлеев общей апокалиптической картиной, да хотя бы просто пейзажем, сцементировал действие. И хотя построен роман по-прежнему по принципу калейдоскопа, он, даже по сравнению с «Империей духа», впервые, кажется, у Мамлеева воспринимается как описание созданной из ничего реальности, а не как альманах историй про способы «выпасть в бездну».
Наш современник Валентин Уваров на первой же странице переносится в далекое будущее и оказывается среди дьяволочеловечества. Финальная битва Христа и Антихриста осталась позади, праведники ушли в другой мир, а Землю оставили выродившимся людям и… бесам. Сама природа, воздух, вампирические, тянущие черные ветви к людям деревья указывают на то, что вокруг ад. Так, кстати, и думает перенесшаяся сюда из XIX века семья русских. Но другой русский, Сергей, из начала века XX , убеждает их, что это не ад, а далекое будущее. Вместе с Валентином они образуют небольшую русскую колонию, которой покровительствует один из высших чиновников Ауфири — страны, где они оказались. Одновременно с этим в стране начинается борьба между Фурздом, желающим повернуть Ауфирь к свету, и Зурданом, стремящимся погрузить ее в окончательный мрак.
Валентин и Сергей вместе с Вагилидом, «самозародившимся» мудрецом и подвижником, и его дочерью Танирой, ведут, как это всегда бывает у Мамлеева, душеспасительные мистические беседы, но также и принимают участие в политической борьбе. В ходе этих бесед оказывается, что даже дьяволочеловечество, завидующее бесам и чертям и берущее с них пример, духовнее людей из XXI века. Просто потому, что люди будущего, пусть и темные, верят в иную реальность — да что там: она напрямую явлена им, — в то время как наши современники не верят ни во что, кроме денег и комфорта. (Цитата: «Я вам расскажу такой случай. В Америке, в Соединенных Штатах, пастор рассказывал своим прихожанам о Нагорной проповеди Христа. Один прихожанин встал и спрашивает: «Скажите, пожалуйста, сколько Христос получил за проповедь, сколько ему заплатили?» Пастор немного растерялся, но потом ответил: «Ничего». На что прихожанин заявил: «Ну, тогда это несерьезно»). В то же время рядом с Ауфирью существует Страна деловых трупов, жители которой вообще ни о чем не думают кроме денег, и даже когда правитель Ауфири, Террап, насилует их посла, тот, получив вознаграждение, остается доволен — ведь деньги свет жизни.
Итак, в «Империи Духа» Мамлеев наконец-то синтезирует свою философию, облекает ее в художественное воплощение, делает зримой и претендующей на вхождение в жизнь на правах полноценной модели мира. В романе «После конца» ему удается создать мир, не сотканный из обрывков, как раньше, но живущий по своим законам; мир, в который невольно веришь. Но в то время как всякую прозу можно охарактеризовать исходя из того, как автор строит художественный мир вокруг своей психики, проза Мамлеева находится на доромантическом уровне. И действительно: на это прямо указывает финал книги: «плохие» политические деятели вдруг становятся «хорошими», совсем как у Карамзина и в допушкинской литературе. Да и сам сюжет строится по лекалам XVIII века: есть государственные деятели, плохие и хорошие, есть чернь, есть два-три героя, а в конце случается душещипательная счастливая развязка. Вот такой парадокс: интонации Достоевского и философия Даниила Андреева прививаются на художественную модель Карамзина.
Грэм Джойс. Темная сестра СПб.: Азбука. Азбука-Аттикус, 2012.
Простая британская семья конца прошлого, XX века. Он — археолог и музейный работник, руководящий раскопками в древнем английском замке. Она — домохозяйка, мать двоих детей, кухарка-няня-уборщица. Он, как и положено, глава семьи с безусловным правом решающего голоса по любым вопросам, вполне довольный своим положением. А вот она... Ей тесно и душно в этой клети, в обыденном кругу домашних забот, ее душа требует большего, чем роль бесплатного приложения к кухонному комбайну. Взрыв неизбежен. Детонатором становится дневник, спрятанный в дымоходе камина бывшей владелицей дома, практиковавшей ведовское искусство...
В 1992 году «Темная сестра» принесла Грэму Джойсу мемориальную премию Августа Дерлета, одну из крупнейших наград британского «фантастического» сообщества. С этого, по сути, началось его восхождение на литературный Олимп: «Dark Sister» второй роман Джойса, в некотором роде — визитная карточка писателя. Хотя, на мой взгляд, первыми эту книгу должны были отметить современные английские ведьмы, те самые эксцентричные особы, фанатичные гербалистки и кошколюбки, что отплясывают нагишом у Стоунхенджа в ночь Летнего Солнцестояния, приносят жертвы Гекате при большом стечении зевак, бормочут что-то про темную и светлую энергию и забрасывают канцелярию Папы Римского гневными письмами с призывами покаяться за неполиткорректные действия Святой Инквизиции. Эти дамочки, мне кажется, задолжали Грэму Джойсу если не конный памятник, то как минимум бюст на родине.
«Темная сестра» — проникновенная история о том, как колдовское искусство раскрепощает современную женщину, помогает ей вырваться из-под гнета патерналистского общества, обрести собственный голос, не заглушенный могучим мужским хором. Начав с невинных травяных настоев и мазей Мэгги, главная героиня романа, понемногу меняет свою жизнь: уходит из дома, бросает мужа, показавшего себя банальным домашним тираном, заводит любовника, практикует ведовские ритуалы, расширяющие сознание, позволяющие читать чужие мысли, летать по воздуху и видеть невидимое. В общем, ведет себя скорее как подросток, отстаивающий независимость, чем как солидная матрона. И нельзя сказать, что этот образ жизни ей не нравится.
И все же, рискуя прослыть сексистом и мужской шовинистической свиньей (грешен, каюсь), предложу заглянуть глубже. Незримая «темная сестра», олицетворение ведовского могущества и полной, ничем не ограниченной свободы, неспроста сводит Мэгги с ума и покушается на жизнь ее детей. Да и старшие коллеги не без оснований предупреждают героиню: чересчур увлекаться экспериментами не стоит. Женщина — хранительница домашнего очага. Начало сдерживающее, ограничивающее, оберегающее. Мужчина — охотник, добытчик, завоеватель. Он приносит шкуру мамонта — она делает миленькую зановесочку. Так уж исторически сложилось. Смена ролей, как правило, ни к чему хорошему не ведет. Алекс, муж Мэгги, безусловно, сам провоцирует ее — своим недоверием, своей ревностью, своими запретами. Но на свободу «темную сестру» выпускает именно главная героиня. Она оказалась слишком слабой, чтобы противостоять искушению — и этот факт, увы, не льстит самолюбию ведьм-феминисток.
Владимир Маканин. Две сестры и Кандинский М.: Эксмо, 2011
Из сумеречной, подвальной тьмы, освещенной жидкими огоньками Москвы 90-х годов, выныривает, прошитая яркими стежками литературных аллюзий, тусклая мизансцена: две сестры, две молодые женщины — Ольга и Инна — очарованные искусством и близкими переменами, ждут настоящей любви.
В отличие от чеховских героинь, они никуда не рвутся (во всяком случае, пока) — в Москву им ехать не надо, потому, что они там живут, до Парижа далеко, да и жаль покидать столицу, в которой все только начинается. Сестры это чувствуют, их мастерская — место, где собираются лучшие, передовые люди взбаламученной жизни. Все заражены лихорадкой близких перемен, все чувствуют, что где-то — над головой ли, за каменными ли стенами соседних домов, готовится здоровая, сильная буря, которая сдует с общества лень, предубеждение к труду, гнилую скуку и т.д. и т. п.
И ожидания оправдывается: в подвал-студию, где старшая сестра преподает живопись на примерах репродукций Кандинского, забредает молодой, но уже известный политик Артем Константа. Сестры, воспитанные отцом-диссидентом в духе бескомпромиссности и воинственной прямоты, не могут устоять перед его мужской и политической харизмой, его бесстрашием и могучим напором. Между старшей сестрой и политиком вспыхивает страстный роман. Охваченный сильным чувством Артем, любуясь обнаженной Ольгой, по ходу сочиняет страстные филиппики, бичующие цензуру, прогнившее общество, всепроникающую ложь. Молодые люди собираются на митинг, то ли на Болотную, то ли на площадь Революции, одним словом, туда, где все пронизано токами чистоты и близких перемен.
И тут в мелодию нарастающего торжества врывается неожиданный диссонанс — мальчик, начинающий художник, бывший учащийся школы КГБ, узнает в Артеме Константе «гэбешного» стукача. Действие на мгновение замирает и стремительно разворачивается в обратную сторону: все оказывается ложью, все. Ушибленная отчаянием Ольга разрывает отношения с несостоявшимся реформатором, она не может простить ему поруганные идеалы. Артем собирает чемодан и как многие, слишком многие, не нашедшие себя в столице, уезжает в «черноземы» — лечить уставшую душу, учительствовать в провинциальной школе.
Этот прием: внезапное обнаружение в изнанке пафосного явления его черную противоположность, изъян, червоточину, в романе последнего русского классика Владимира Маканина оказывается даже не приемом, а доминирующим мотивом. И в этом писатель ступает след в след Чехову, превосходя Антона Павловича в умении вывернуть сюжет наизнанку, неожиданно продемонстрировав все швы, все тайные ходы и пружины повествования.
Спустя какое-то время любвеобильная героиня находит себе нового кумира — теперь это рок-музыкант Максим Квинта. Разумеется, он тоже революционер и тоже жаждет сдуть грязную пену с поверхности бытия, утолив жажду чистым спиртом подлинной музыки. Но и в этом революционном омуте водятся свои черти — спустя какое-то время Ольга убеждается, что Макс классический неудачник, жаждущий прожить жизнь за чужой счет.
Следует очередной разрыв, после чего на сцену выходят новые, или скорее, обновленные герои, ради которых, на мой взгляд, и написан этот непростой, воистину классический роман.
Одним из главных персонажей последней трети становится отец отставленного рок-музыканта: 66-летний Сергей Сергеевич, бывший москвич, который с некоторых пор живет в Сибири у «друзей по жизни». Этот симпатичный, умный старик в конечном итоге тоже оказывается стукачом, но не простым «любителем», каким был Артем Константа, а профессионалом, на совести которого десятки, если не сотни загубленных человеческих судеб. И что удивительно, осознав всю мерзость своего поведения, к концу жизни он рассказывает своим жертвам о собственной подлости. И что жертвы? А ничего — отсидев в сибирских лагерях немалые сроки, они не только его прощают, но приглашают гости, принимая как самого близкого и желанного друга. Они прощают, принимая роль старого стукача, как нечто необходимое, того, без чего они не смогли бы возвыситься над собой.
И вот здесь, после прочтения последней трети романа, понимаешь, что роман Маканина никакой не реализм, а честная, глубокая, искусно сплетенная притча. А последние страницы, где прозревшие сестры, словно античные пифии, как бы в шутку восклицают «В Питер! В Питер! В Питер!», а одна из героинь объясняет свой призыв следующим образом: «Петербург — это не город, это не столько город, сколько наш застывший в камне духовный взрыв! И как только смута уляжется… Как только в России все наше перестанет кривляться и дергаться, Петербург снова «выстрелит» и явит свою высоту!», чувствуешь, как от пророческого сквозняка шевелятся волосы. И когда «несвоевременность» текста со всеми этими стукачами, КГБ и шальными девяностыми, вдруг на глазах прорастает сегодняшними митингами, речами и возжаждавшими свободы толпами, понимаешь, что классики обычно говорят то, что надо.
Даже если это кому-то кажется ужасно несвоевременным.
Арчибальд Кронин. Древо Иуды М.: ЭКСМО, СПб.: Домино, 2011
На обложке написано — «один из лучших английских романов XX века» — и на сей раз написанному следует верить. Книга великолепна.
Сейчас, когда как будто выработана «безошибочная формула удержания читательского внимания» и найдены «законы усиления читательского интереса», роман Кронина выглядит настоящим вызовом — перчаткой, брошенной в лицо создателям синтетических, неестественных «захватывающих» текстов. Ничто в книге не сделано по этим самым «законам», все — вопреки им. В романе полностью отсутствует вымученный динамизм: герой не скачет из последних сил, страдая от цейтнота, москитов и приспешников Черного Властелина, чтобы срочно спасти мир. И к концу действие не ускоряется, а наоборот — замедляется. Но читательское волнение усиливается до состояния почти болезненного. И все равно развязка оказывается неожиданной.
Если сравнивать «Древо Иуды» с ранними вещами Кронина, то сразу можно увидеть, как вырос мастер. «Замок Броуди» написан эмоционально, но несколько хаотично; «Цитадель» (мой любимый роман) — линейна. «Древо Иуды» выстроено безупречно: намек на развязку — в первой же главе, и это замыкает сюжет в кольцо; присутствует очень простой, отчетливый символизм, не допускающий кривых толкований (главный символ романа вынесен в заглавие); история «второй попытки», второй любви главного героя — многократно усиленное повторение первой, повторения даже в деталях. Страшно следить за Дэвидом Мори (главным героем): однажды он ведь уже наступал на те же самые грабли — неужели опять?..
В этом романе поклонник Кронина увидит, что писатель по-прежнему «болен» темой врача, который бросает медицинскую практику, отказывается от высокого долга служения людям, начинает зарабатывать деньги и на этом ложном пути практически погибает. Создается впечатление, что Кронин либо сам пережил нечто подобное, либо стал свидетелем такой деградации кого-то из близких себе людей. И в то же время читатель утверждается в изначальном впечатлении от творчества Кронина: такой накал, такое спокойное, последовательное, обдуманное за годы и годы осуждение человеческой трусости, ведущей к предательству и саморазрушению личности, — такое возможно лишь у очень доброго, очень совестливого человека. Он действительно исследовал этот порок до самого дна и высказал все, что по этому поводу думает. Поэтому и «образ автора» в романе предстает суровым и скорбным. Такого Кронина любишь еще больше.
«Что всего дороже?» — Разные ответы существуют на этот вопрос. В советском фильме персонаж отвечает — «глупость»... А может быть, трусость. Трусость не бывает умной, предательство по большому счету всегда приводит к краху.
Главный герой выглядит, впрочем, человеком достаточно умным. Он состоялся как специалист, как бизнесмен. Много лет работал в фармацевтической компании, разбогател, теперь проводит счастливые, спокойные годы поздней зрелости (скажем так) в Швейцарии.
Однако он не совсем глух и слеп к своей совести, живет в его душе некий червячок, одно воспоминание юности, память о простой девушке из шотландской деревушки, о бедной Мэри, которую он когда-то бросил... И вот происходит толчок: то, что описано в знаменитом стихотворении «Емшан» — великий хан вдохнул аромат степной травы емшан и вспомнил детство, юность, бросил свое ханство и уехал в родные степи навсегда. Наш герой тоже услышал название той деревушки — и сработал «эффект емшана», ему захотелось вернуться в молодость, встретить Мэри, может быть, осчастливить ее своей поздней любовью. Дать ей денег, в конце концов!
Об этой книге трудно рассказывать, не прибегая к пересказу сюжета; а сюжет пересказывать нельзя ни в коем случае — потому что пропадет наслаждение от чтения. Поэтому остановимся и вернемся к главной теме — к трусости.
Трус находит отговорки, разумные объяснения своим поступкам. В этом романе Кронин подчеркнуто безэмоционален: он бесстрастно, подробно перечисляет все доводы, которые заставляют героя поступить так, а не иначе. И доводы эти выглядят очень разумными. Очень логичными. Ну как же можно было поступить иначе? Вопреки логике? Вопреки очевидному? Нет, нет, все было сделано правильно — так твердит рассудок.
И — стоит герою «подписать договор с дьяволом», как дьявол тотчас являет ему свою безобразную харю. «Теперь ты мой раб! Теперь ты никуда не денешься!» Бедняга мечется, страдает — но дело сделано, поздно, приходится платить.
А ведь речь не идет о злодее. Дэвид Мори — не убийца, не маньяк, не вор, не международный авантюрист. Ничего подобного. Он — неплохой человек. Не хороший, а именно неплохой. Он — то, что в Писании названо «теплохладным»: «не холоден и не горяч». И вот в этом «неплохом» копошатся не змеи даже, а черви, которые в конце концов его погубили.
Книга хороша даже в мелочах. Не следует думать, будто вся она состоит из изучения природы зла, коренящегося в душе слабого человека, — вовсе нет, достоевщиной там и не пахнет. Кронин удивительно спокоен, в его тексте много изящества. Например, такая деталь: его герой — коллекционер предметов искусства, и когда он смотрит на новых знакомых, то в мыслях сравнивает их с теми или иными известными произведениями: «Жена священника была маленькая, крепко сбитая женщина... лицо как на портрете Реберна...»
Искусство, богатство, благополучие, возможность путешествовать, счастье пить кофе в венской кофейне, восторг при любовании Швейцарскими горами и красотами Лебединого озера — все это ничто... ничто без главного: без Человека. Того, который с большой буквы. Если человек с маленькой буквы — он на верном пути к краху. В этом смысле Кронин — бескомпромиссный максималист. Нельзя быть человеком чуть-чуть, иначе закончишь как приятный собеседник, фармацевт и коллекционер, Дэвид Мори.
Я, наверное, обману ожидания некоторых читателей, но о переводе этой повести (традиционно названной в выходных данных «романом») долго говорить не буду. Про широту эрудиции, языковое чутье и стилистическое изящество Василия Фляка и так уже сказано больше, чем оно того заслуживает, а неологизм «флякопись» прочно вошел в читательский лексикон. И довольно об этом.
Новая (в 2009 году вышла в Польше, в 2011-м переведена в России) повесть Анджея Сапковского, добившегося шумного успеха благодаря циклу про ведьмака Геральта (и подтвердившего репутацию трилогией о гуситских войнах), удивляет прежде всего выбором локации — то есть места и времени действия. Оруэлловский 1984-й, ограниченный контингент советских войск в Афганистане. В стране, которая проглотила и выплюнула армии Александра Македонского и колониальные корпуса англичан, а сегодня увлеченно пережевывает объединенные силы ООН и американских морпехов. Советский прапорщик Павел Леварт (с польскими корнями, как без этого), один из немногих уцелевших при атаке душманов на заставу «Нева», отправляется к новому месту службы. Ему предстоит принять командование блокпостом «Горыныч», названным в честь былинного змея, охраняющего Калинов мост, вход в Страну Мертвых. Судьба незавидная: жизнь провинциального гарнизона, где не происходит ежедневных ЧП, не проводятся спецоперации и не идут затяжные бои, уныла и монотонна. Даже если вокруг лежит враждебная территория, усыпанная минами-ловушками, а из «зеленки» регулярно постреливают — и иногда попадают.
Но у прапорщика Леварта есть своя тайна. Вернее, целых две. Во-первых, дар предвидения, помогающий ему выжить в горячке боя. Чтобы не выделяться среди простых советских граждан (и не загреметь ненароком в психушку), Павел научился с детства усилием воли купировать эти приступы, но в Афгане видения возвращаются — и, надо заметить, очень вовремя. Во-вторых, у него есть золотая змея, метафизический страж афганских сокровищ, воплощенный дух Афганистана, где запах гашиша мешается с оружейным дымом и восточными благовониями, а протяжный призыв муэдзина к вечерней молитве и блеяние овец заглушают далекую канонаду. Мистический символ страны, в которой ничего не меняется тысячелетиями, а завоеватели вязнут и гибнут, не успев покрыть себя славой...
Для Анджея Сапковского, несколько десятилетий специализирующегося на фэнтези, литературе, как ни крути, эскапистской, полудокументальная «Змея» стала экспериментом. Экспериментом смелым, но не слишком удачным — по крайней мере, с точки зрения российского читателя. Взгляд Сапковского на «окопную правду Афганской войны» не то чтобы некорректен. Напротив, пан Анджей чрезвычайно осторожен, разоблачительными штампами не сыплет и идеологических оценок избегает. Если кто-то в его книге и высказывает рискованные сентенции, то герои, которым на роду написано поддерживать разного рода «несогласных». Ну, говорит один солдат другому во время дружеского застолья: «В казарме ли, в окопе ли, в походе ли, везде у тебя за спиной мент или кагэбист. Совсем как дома». И что? На полновесную крамолу не тянет, на интеллигентских кухнях 1980-х «проклятый совок» припечатывали покруче. Заунывная мантра «война это война, потому что это война» тоже навевает уныние, равно как и рассуждения о том, как сложно сохранить в себе человечность, когда вокруг свистят пули и рвутся мины.
За двадцать с лишним лет, прошедших со времен Афгана, мы и не такое читали — в том числе в исполнении самих воинов-интернационалистов. Для «бывших советских» интерпретация Сапковского скучновата, в ней не хватает изюминки — именно потому, что тема, мягко говоря, не нова и раскрывалась уже сотней различных способов. Понятно, что для соотечественников пана Анджея все это экзотика, причуда заморская — как если бы Олег Дивов сочинил мистический роман о подноготной движения «Солидарность». У нас бы это, конечно, пошло на ура, но оценили бы такую книгу поляки — большой вопрос. Вот и со «Змеей» в России та же история: не вызывает восторга, даже если оставить в стороне злосчастный фляковский перевод.
Ирина Зартайская. Самый лучший возраст Астрель-СПб, 2011
Ирина Зартайская стала одним из открытий ушедшего года. Детское чтение всегда представляет собой определенную проблему: хочется читать с ребенком не только проверенную классику, но и современных авторов. Важно, чтобы книга создавалась в тех же ритмах, в которых «дышит» нынешняя жизнь, и рассуждала о добре и зле не с точки зрения давнишнего прекраснодушия, а здесь и сейчас, на одном языке со временем.
«Самый лучший возраст» — книжка, очень удобная для чтения. Она состоит из россыпи коротеньких рассказиков-рассказок. Читать можно «сверху вниз, наискосок», то есть — как угодно: подряд все рассказы, выборочно, то сначала, то с конца. Книга воссоздает особую атмосферу, в которой существуют мириады крошечных сюжетов и один большой подспудный сюжет, о котором можно и не говорить: ребенок-смотрит-на-мир.
При этом, «естественно», крошечные сюжеты ужасно важны (как насчет картошки с жареными грибами, как насчет уронить барбариску в лужу, как насчет контрольной, что там с болезнями и лекарствами), а большой сюжет — он, в общем, неважен, потому что подразумевается всегда, он — фон.
Взрослые люди вздыхают (как справедливо замечает один из героев): ах, как прекрасно детство! А сами ни за что бы не поменялись. Небось, контрольную писать неохота — сразу на работу сбегают.
Да, у детей непростая жизнь. Все эти «вспомним детство золотое» — иллюзии и самообман. Если ребенок плачет над сломанной игрушкой — это еще не значит, что сама его беда игрушечная, беда-то у него как раз самая настоящая. И ужас перед контрольными — настоящий, и болеют дети всерьез.
И все-таки они, конечно же, подозревают, что быть взрослым более хлопотно, чем быть ребенком. И это подозрение в книге прочитывается, хотя прямо не называется (кроме одного рассказа, где ребенок раздумывает: стать ему сорокалетним или подождать пока).
Книжка написана от лица десятилетних детей, простым, но вовсе не примитивным языком, а так, как ребенок рассказывает — взахлеб: а он… а она… и тут…
Появляются миниатюры совершенно лирические.
«Папа сегодня пришел с работы поздно. Я уже почти засыпал, когда он тихонько открыл дверь в мою комнату и спросил шепотом: — Ты чего? — А ты чего? — отозвался я тоже шепотом. — Я ничего, — ответил папа. — И я тоже, — сказал я и поплотнее укутался в одеяло. Папа пожал плечами и повернул ручку двери. — Ну, раз мы оба ничего, тогда спокойной ночи. — И тебе, — ответил я и уснул».
Вот и весь рассказ.
Он — «ни о чем». Но он же — и обо всем. Через крошечное пятнышко, через булавочную головку света, падающего сквозь замочную скважину, — целый мир спокойного, защищенного, благополучного детства.
На протяжении многих лет выходили для наших детей «увлекательные» книги о сиротах, которые (предварительно избавившись от папы и мамы) выходили спасать мир. И вот — книжка о детях и их родителях, которые — «ничего»… Знаменитое русское слово, способное обозначать абсолютно все, в данном случае — «мир в полном порядке». Мир, где мама главнее всех взбунтовавшихся матросов. Где есть котлета, борщ, завтрак, сегодняшник и даже вчерашник. Мир, где ребенку спокойно.
Не знаю, как прочтут эту книжку дети. Не уверена, что в ней показан мир именно десятилеток, может — семилеток. Но семь — тоже лучший возраст, если уж на то пошло.
Забавно читать ее вслух с маленьким ребенком и потом обсуждать: а что на самом деле имела в виду бабушка? А бывают ли говорящие лужи или это ме-та-фо-ра? А какие человеческие слова удивляют нашу собаку? А почему рыжих всегда дразнят?
Взрослый же читатель определенно испытает «полный гордого доверия покой»: мы создали этот мир, мы поместили в этот мир наших детей, мы дали им самый лучший иммунитет, какой только возможен, на всю их будущую жизнь: счастливое детство.
Работа как внутренняя игра. Раскрытие личного потенциала
Тимоти Голви. Работа как внутренняя игра: Раскрытие личного потенциала М.: Альпина Паблишер, 2012.
Это — третье издание. Первое — «Работа как внутренняя игра. Фокус, обучение, удовольствие и мобильность на рабочем месте» — вышло в 2005-м. Коммерческий успех 10-тысячного тиража стимулировал переиздание в 2010-м — под названием «Максимальная самореализация: Работа как внутренняя игра». И вот ещё одно. Тираж, правда, упал в пять раз, но в эпоху стремительного распространения всевозможных наладонных «читалок» это — явление неизбежное.
Начнём, как водится, с начала. То бишь — с личности автора. Как явствует из неизбежной в книгах «Альпины» биосправки на оборотной стороне обложки, Тимоти Голви — «создатель концепции коучинга, известный тренер, автор ставших бестселлерами книг из серии “Внутренняя игра”. Основатель корпорации Inter Game , которая применяет принципы и методы Внутренней игры для развития мастерства у групп и индивидуумов». Далее сообщается, что мистер Голви читает по всему миру лекции, проводит групповые тренинги и семинары как коуч-консультант и приводится адрес персонального сайта. Негусто. Но что есть — то есть. Очевидно, для получения более подробной информации следует заглянуть под обложку.
Главная идея сочинения мистера Голви предельно проста. Формулируется она так. Принято считать, что умные люди учатся на чужих ошибках, а глупые — на своих. Это — глубоко ошибочное заблуждение. Потому что на ошибках способны учиться только умные люди, причём не на всяких, а только на своих. На чужих же учиться вообще никто не способен — ни умные, ни глупые. Поскольку умным хватает собственных ошибок, а дураки вообще никогда и ничему не учатся — ни просто потому, что им это не надо.
Развивая это более чем оригинальное суждение на 260 страницах, сопровождая его всевозможными таблицами, схемами и диаграммами, Тимоти Голви медленно, но неуклонно подводит своего читателя к главному выводу: любая человеческая деятельность — не только работа — это не что иное, как игра. А поскольку игра — это занятие, в котором важнейшую роль играют такие человеческие качества, как быстрота реакции, нестандартное мышление, фантазия, интуиция, то чем более развиты они у того или иного участника трудового коллектива, тем легче ему адаптироваться к меняющимся условиям своей профессиональной деятельности и тем проще достигать успеха на выбранном пути. А самое главное — это как можно раньше понять, чем именно вам хочется в этой жизни заниматься и постараться заниматься именно этим, а не чем придётся. Поскольку нет ничего более грустного, чем вид человека, занимающегося не своим делом.
Идея, старая как мир. Но гладко, как известно, бывает только на бумаге. Поскольку человек — существо странное, в котором сплошь и рядом сочетаются настолько противоположные качества, что не только окружающие, но и сам он лишь диву даётся. И если одни из них ему в избранном деле всячески способствуют, то другие не менее серьёзно препятствуют. От этого очень сильно зависит производительность труда в коллективе и ощущение собственной профессиональной реализации.
Как же преодолеть скуку, связанную с рутинной работой? Как уметь подняться над привычным уровнем и адекватно оценить обстановку и перспективы? Как научиться сосредотачиваться и как переключать внимание, чтобы дать себе возможность отдохнуть? Как поставить себя на место другого человека — ученика, клиента, покупателя? Как не допустить возникновения непонимания между коллегами, а если оно всё же возникло, то что в таком случае делать? Вот вопросы, на которые даёт ответы Тимоти Голви.
А если всё это не подействует? — спросите вы. — Немедленно посылать за бизнес-коучем! — отвечает Тимоти Голви. — А если у вас по какой-либо причине нет такой возможности — читать мою книгу и становиться коучем самому. И добавляет: «Доверяйте самому себе — и всё у вас получится!»
Предлагаю последовать этому совету. Он — правильный.
P. S. Невозможно не отметить полиграфический уровень издания. Всегда бы так.
Патрик Несс. Поступь хаоса М.: Рипол-классик, 2011
В далекой-далекой галактике живут земные колонисты. Их совсем немного, всего несколько сотен. И все они мужчины: женщин погубила страшная болезнь, которая к тому же заставила оставшихся в живых мужчин постоянно слышать мысли друг друга. Разумеется, раз нет женщин, то и детей на планете тоже нет. Остался последний мальчик, Тодд Хьюитт, который станет мужчиной через месяц. Он и есть главный герой романа «Поступь хаоса» (на самом деле, в оригинале так называется вся трилогия. Название первого романа осталось без перевода — наверное потому, что оно абсолютно непереводимо. Впрочем, больше претензий к переводчику нет, в целом перевод очень и очень неплохой).
И вот за месяц до своего дня рождения Тодд обнаруживает, что жизнь устроена совсем не так просто, как ему казалось. Это новое знание вынуждает его бежать из родного поселения, искать других людей… да, на планете, оказывается, есть и другие люди. В том числе женщины. И Тодд вынужден бежать от погони, чтобы предупредить их… неважно о чем.
Сюжет несется вперед с дикой скоростью, события сменяют друг друга на каждой странице, приключения громоздятся одно на другое, текст плотный, энергичный и напряженный от первого предложения до последнего. А финал остается открытым, причем открытым по-настоящему — предсказать содержание последующих двух томов невозможно. Хорошая приключенческая фантастика, очень грамотно сделанная.
Однако назвать книгу чисто приключенческой не получается. Тодд то и дело оказывается в этически неоднозначных ситуациях и сталкивается с нелегким выбором. Да еще постепенно узнает правду о происходящем на планете, и она оказывается весьма неприглядной, да еще и принципиально отличающейся от всего, что он слышал всю жизнь. Герой последней страницы не имеет ничего общего с героем первой, и это изменение последовательно, непротиворечиво и обосновано. Роман взросления? Пожалуй, вот только действие занимает всего две недели, для традиционного романа взросления, прямо скажем, маловато.
А еще это полноценная антиутопия, отвечающая всем законам жанра. Картина написана одной черной краской, перепутать эту антиутопию с утопией невозможно. Черное и белое в романе вообще разведены очень четко, полутонов в нем нет. Есть плохие и хорошие, наши и чужие.
Написана книга очень просто, но сделано это явно сознательно. Повествование ведется от первого лица — то есть от лица полуграмотного мальчика, в тексте множество… не сказать, что ошибок, просто искаженных слов – «какбутто», «вапщето». Не самый привычный и оттого интересный прием. Но несмотря на простоту, текст очень жесткий, местами даже жестокий, а иногда наоборот, очень трогательный — очарователен, например, пес главного героя, Манчи.
И вот это сочетание довольно сложных проблем с простотой изложения и подчеркнутым, дидактичным делением на правильное и неправильное, не позволяет порекомендовать книгу взрослым. Зато для подростков в определенный момент жизни она может оказаться просто незаменимой. Не зря она получила медаль Карнеги, отмечающую лучшие книги для молодежи.
Будущее работы: Что нужно делать сегодня, чтобы быть востребованным завтра
Линда Граттон. Будущее работы: Что нужно делать сегодня, чтобы быть востребованным завтра М.: Альпина Паблишер, 2012
«Уже сейчас понятие “работа” стало включать не только традиционную постоянную работу, но и временную занятость. Но со временем доля обычной штатной занятости будет сокращаться, а работа по срочным договорам, проектная работа, работа “на себя”, в удалённом режиме и по совместительству будет набирать обороты. Постепенно в мире, где правит бал временная занятость, развитие получит такое понятие, как “постоянная внештатная работа”».
Нет, этот пассаж — не из основного текста книги. Это выдержка из послесловия к ней, написанного генеральным директором Adecco Group Russia (если Вам это что-то говорит — мне нет) Натальей Долженковой — автором слова не только заключительного, но и вступительного. В котором данное сочинение характеризуется как «важная и нужная книга, которая поможет осмыслить и понять процессы, уже начавшиеся на рынке труда сегодня». А поскольку рынок труда во все времена и эпохи был самым главным рыбным рынком на этой планете, необходимо знать, когда именно на него следует прийти и к какому именно прилавку подойти, чтобы оказаться в очереди первым.
Но сначала — несколько слов о том (вернее — о той), кто всё это написал.
Как явствует из биографической справки, Линда Граттон является автором шести книг и множества статей, профессором Лондонской школы бизнеса. По мнению The Times — входит в число двадцати лучших бизнес-аналитиков мира. «The Financial Times» считает её «одним из немногих гуру менеджмента, способных влиять на наши представления о будущем».
Поскольку выражение «гуру менеджмента» звучит посильнее, чем «”Фауст” Гёте», читателю ничего не остаётся, как только поверить тому, что пишет «The Financial Times» и углубиться в текст книги, являющейся ни чем иным как руководством по перестройке сознания, не успевающего угнаться за стремительным потоком перемен во всех сферах человеческого существования в XXI веке.
Пять частей трактата госпожи Граттон озаглавлены: «Факторы, влияющие на наше будущее», «Тёмная сторона предопределённого будущего», «Светлая сторона созидаемого будущего», «Кардинальные сдвиги в сознании» и «Заметки о будущем». Во всех них декларируется одна-единственная идея: кто не успеет измениться и не спроворится вскочить на подножку отходящего от перрона скоростного экспресса — тот опоздает навсегда. Не потому, что жизнь такая жестокая, но потому, что она меняется быстрее, чем мы можем об этом догадываться. Причём процессы идут, как принято выражаться на дипломатическом сленге, «разновекторные»: тотальная глобализация человеческой цивилизации — и одновременно полнейшая децентрализация. Что сие означает? Только то, что в самом недалёком будущем перед подавляющим большинством людей, чей социальный статус определяется словосочетанием «наёмный персонал», встанет необходимость принять решение: как и где жить — и работать — дальше.
В Средние века промышленные рабочие были членами небольших замкнутых профессиональных сообществ — артелей, бригад, цехов. В позапрошлом веке возникли первые производственные предприятия — заводы, фабрики, в прошлом — огромные супер-мега-и-так-далее-корпорации. То есть: от десятилетия к десятилетию процесс развития производства шёл только в одну сторону — от мелкого цеха к крупному заводу, от крупного завода — к огромной корпорации. В этом была социальная лабильность, общественная стабильность и государственная необходимость.
Начавшийся век ставит перед теми, кому довелось жить в столь нелюбимую древними китайцами эпоху перемен, жёсткую дилемму: или вы изменитесь — или вас унесёт ветром. Развитие технологий, постоянно высвобождающее огромные массы людей от применения своей мускульной энергии для поддержания штанов, вынуждает нас кардинально пересмотреть отношение к своей роли в окружающей реальности. Очень скоро для подавляющего большинства квалифицированных специалистов рабочим местом станет стол, на котором будет стоять компьютер, имеющий удалённый доступ к компьютеру, стоящему на столе работодателя. А где именно при этом будет стоять сам стол — или любая иная гладкая поверхность — не будет иметь ровным счётом никакого значения. Точно так же не будет иметь никакого значения и время пребывания работника перед экраном монитора — для его профессионального статуса будет важно не то, сколько именно часов провёл он перед экраном, но то, сколько успел выполнить порученной работы и вовремя ли сдал её работодателю. А такое отношение к выполнению служебных обязанностей имеет не только явные плюсы в виде максимальной персональной свободы, но и минусы — в виде огромной персональной ответственности. К которой далеко не все в данный момент готовы.
Предвидя возможность скептического отношения к данной книге («А чем, собственно, нам, жителям России, могут быть полезны советы и рекомендации этого британского гуру менеджмента?»), считаю правильным привести одну объемную цитату из рецензируемого сочинения:
«Давайте представим, как может развиваться наша карьера. В 20 лет и старше вы можете посвятить свое время получению образования, после чего устроиться в крупную корпорацию и работать в ней до 30 лет, с тем чтобы набраться знаний и опыта и достичь мастерства в определенной сфере деятельности. После чего вы берете годовой отпуск, чтобы попутешествовать по миру или устроиться на работу волонтером. Затем в возрасте 31 года вы работаете над проектами в разных компаниях с целью расширения вашего профессионального опыта. Затем вы меняете ритм и следующие три года работаете над проектами самостоятельно вместе с небольшой командой единомышленников. Потом, возможно, когда вам будет уже за 40, вы вновь отправитесь учиться и в течение года совершенствуете свои профессиональные знания и навыки и получаете новые, после чего задействуете их в новой профессиональной области. Таким образом, в период от 40 до 50 лет вы сможете развить активную деятельность во второй области вашей специализации, а затем, когда вам будет около 55 лет, вы сможете снова взять “академический отпуск” для путешествий и волонтерства, с тем чтобы ближе к 60–70 годам заняться малым бизнесом и развивать его до тех пор, пока вам не исполнится 80 и больше».
Первая мысль по прочтении: «Эти представления могут относиться к кому угодно, но только не к нам — у нас в стране ничего подобного никогда не было, нет и не будет!» Но стоит ли рассуждать так категорично? Мир меняется, и меняется он гораздо быстрее, чем подавляющее большинство из нас могут это себе вообразить. И в то же время, как хорошо известно каждому, кто когда-либо в своей жизни имел дело с юриспруденцией, незнание закона совершенно не освобождает от ответственности за его неисполнение. Наступивший век диктует обитателям планеты Земля новые, доселе никогда ими не слышанные законы. В первую очередь — в сфере самоорганизации личности и профессии, поиска своего места в социуме и приобретения знаний для того, чтобы место это не оказалось возле — выражаясь политкорректно — мест общего пользования.
Вот об этом, собственно и книга. О том, что и как надо делать каждому, кто стремится не только добиться большего в выбранной для себя сфере приложения профессиональных способностей, но и не опоздать вскочить на подножку того самого экспресса, движимого локомотивом истории.
Как же всего этого добиться? — спросите вы. Во-первых, следует прочитать книгу Линды Граттон — отвечу я. А во-вторых — поднять глаза к началу и еще раз прочитать заголовок данной рецензии. Это никогда не помешает.
Гильермо дель Торо, Чак Хоган. Штамм. Закат М.: Книжный клуб 36.6, 2011.
«Закат» — вторая часть «антигламурной» вампирской трилогии, первый том которой «Книжный клуб 36.6» издал еще в 2009 году. Выход второй книги в России первоначально планировался на 2010-й, но по неизвестным (подозреваю — финансовым) причинам проект был заморожен. Казалось бы, на этом можно ставить точку: еще одна недовыпущенная трилогия, эка невидаль! Однако неожиданно ледник дал течь, и на свет, как сумасшедшая белка в «Ледниковом периоде», появилась вторая часть «Штамма» — как раз к тому моменту, когда читатель успел как следует подзабыть, что же такое в первом томе происходило.
Итак, краткое содержание предыдущих серий. В нью-йоркском аэропорту приземляется пассажирский лайнер с погашенными посадочными огнями. На борту — несколько десятков трупов, пара выживших и огромный ящик, позже таинственно исчезающий из охраняемого ангара. Врачи из Центра Контроля Заболеваний под началом доктора Эфраима Гудуэдера подозревают новую эпидемию — и отчасти они правы: дело действительно в вирусе, древнем штамме, который переносят так называемые «кровяные черви». Вот только людей он не убивает, а обращает в вампиров, смахивающих внешне на тварей из второго «Блейда». Ну а в ящике, ясное дело, проездом из Европы в Жмеринку сам умывальников начальник и мочалок командир — Владыка, повелитель кровососов, собирающийся погрузить весь мир во мрак вечной ночи. В «Закате» история получает закономерное развитие: вампирское поголовье множится в геометрической прогрессии, хаос выплескивается на улицы американских городов, Владыка продолжает реализовывать свои зловещие планы... И, как обычно, только группка отважных героев способна остановить победное шествие упырей по планете.
Чак Хоган и Гильермо дель Торо отмечают любопытный нюанс: когда цивилизация норовит в очередной раз накрыться медным тазом, на первый план выступают маргиналы, обитатели городского дна, загнанные в гетто представители национальных меньшинств. Крысолов Василий Фет из семьи русских эмигрантов, старый мексиканский рестлер по прозвищу Серебряный Ангел, мелкий бандит-латинос Гус... В конце концов, Авраам Сетракян, старый еврей с армянской фамилией, опытный истребитель упырей-стригоев, переживший Холокост и много лет хранящий в стеклянной банке неумирающее вампирское сердце. У «настоящих американцев», выросших в приличных районах и получивших хорошее образование, хватает запала максимум на то, чтобы решать среди взрывов и пожарищ свои личные, семейные проблемы. Зато главный мерзавец, принадлежащий к человеческой расе, мультимиллионер Элдрич Палмер (привет Филипу Дику!) — американец на сто десять процентов, клеймо негде ставить. Как и директор ЦКЗ Барнс, легко и непринужденно предавший человечество. Впрочем, не исключено, что столь презрительное отношение к американскому истеблишменту продиктовано этническим происхождением одного из соавторов «Штамма».
Понятно, что участие Гильермо дель Торо в проекте скорее номинальное, что это замануха для поднятия продаж. Черта с два издательство «Уильям Морроу» отвалило бы аванс в 3 млн. долларов какому-то там Чаку Хогану, иное дело знаменитый кинорежиссер, создатель блокбастеров, собравших солидную кассу во всем мире. Экономическая целесообразность этого соавторства для всех заинтересованных сторон очевидна. Вернее, для всех, кроме читателя. «Штамм» — крепко сбитый, профессионально сделанный триллер, тут не поспоришь. Но от режиссера «Лабиринта Фавна» и «Хребта дьявола», «Хеллбоя» и второго «Блейда», человека с пышной и пластичной визуальной фантазией, стоило ожидать большего. В «Штамме» слишком много голливудщины «категории Б» — ну, знаете, когда артериальная кровь хлещет в объектив, а на выручку попавшим в тупик героям в последний момент спешит кавалерия. Кроме того, читать второй том без первого не слишком комфортно, а тот давным-давно исчез из продаж. В общем, как принято говорить, книга на любителя. Для тех например, у кого гламурные вампиры, все эти страдающие и непонятые романтические красавцы, давно поперек горла встали.
Оливия Джадсон. Каждой твари — по паре. Секс ради выживания М.: Альпина нон-фикшн, 2011
О сексе гомо сапиенсов мы знаем если не все, то очень многое. С ним все более или менее понятно: роли распределены, реплики заучены, поведение регламентировано.
А вот с сексом животных все далеко не так. Хотя, казалось бы, если человек во многих своих качествах подобен животным, то и представители фауны не так далеко отстали, как бы нам этого ни хотелось. Но ничего подобного — секс среди животных, как утверждает эволюционный биолог и научный журналист Оливия Хадсон, отличается от человеческого секса так же, как пейзажи Земли от видов Луны.
В своей удивительной книге «Каждой твари — по паре», построенной в форме вопросов и ответов, автор развенчивает человеческие стереотипы, которыми морализаторы всех мастей бичуют представителей нашего рода-племени, осмеливающихся выйти за пределы традиционной модели поведения.
Надо полагать, если бы книга Хадсон вышла лет пятьдесят назад, автора попросту объявили бы сумасшедшей; если бы она осмелилась рассказать об узнанном лет триста тому, ее бы сожгли на костре как распутницу и колдунью.
Например, ученые давно объяснили нам, что самец в силу своих биологических особенностей является существом полигамным — как же, ведь ему на роду написано прыгать с особи на особь, чтобы оплодотворить как можно больше самок и тем самым гарантировать продолжение рода. Но Хадсон на множестве примеров показывает, что в природе все как раз наоборот — это самка является существом полигамным, а самец, ведомый спасительным инстинктом продолжения рода, вынужден всячески изощряться, чтобы каким-то образом быть допущенным к вожделенному источнику зарождения новой жизни. И ухищрения животных не идут ни в какое сравнение с ухищрениями самцов-мужчин: там деньгами или обещанием любви до гроба симпатии самки не купишь. Поэтому самцы идут на все, что угодно: например, у индийского палочника (насекомого, больше похожего на небольшую ветку, нежели на живое существо) один половой акт длится в течение десяти недель. И это обусловлено не чрезвычайной выносливостью, а элементарной ревностью — палочник знает, что пока он занимается сексом с избранницей, конкуренты могут отдыхать — они ни на шаг не приблизятся к его любимой.
А вот калабарский потто (некто, напоминающий небольшую обезьяну) пошел другим путем — его половой член покрыт жуткими шипами и обладает очень большими размерами. И это обусловлено все теми же причинами — обладатели выдающихся достоинств вынуждают самку принять как можно больше своей спермы. При этом необычная форма пениса придает им функции инструмента, с помощью которого обеспокоенный самец нейтрализует сперму соперника. Дело доходит до того, что некоторые мужские особи, добравшись до заветной цели, не находят ничего лучшего, чем взорваться внутри партнерши. И пенис, как например, у самца пчелы, в данном случае действует, как граната — умирая, самец оставляет пенис в теле самки, тем самым пытаясь предотвратить спаривание с конкурентом.
Но эволюция самок не стоит на месте — они постоянно изобретают способы стать привлекательными для других самцов, ищущих объекты для зарождения новой жизни. Методы иногда просто шокируют — обратите внимание на рассказ о самке черной белки. Только не читайте за столом!
После прочтения этой книги у читателя откроются глаза и на другие вещи. Вряд ли кто-то сумеет удержаться от восхищения, вызванного разнообразием сексуальных форм и приемов среди животных, свято чтущих основной закон бытия — сохранения и продолжения рода. Во-вторых, Оливия Хадсон без труда убеждает читателя в том, что основной закон существования животного мира это конкуренция! Ради выживания и продолжения рода животные готовы на все. В-третьих, книга еще раз напоминает, что в мире природы война полов идет без передышки. Но в отличие от мира людей, эта непрекращающаяся битва ведется не для утверждения половой самодостаточности, а с целью генетического совершенствования.
Ведь генетическое совершенствование и продолжение рода неотделимы друг от друга, и подобны двум клапанам музыкального инструмента, на котором природа без устали исполняет хвалебную песнь жизни.
Александр Соловьёв (сост). Страсти по спорту М.: ИД «Коммерсантъ»: Альпина нон-фикшн, 2012.
«Спорт — это гораздо больше, чем состязания, победы и поражения, ликование и скорбь. Это больше, чем деньги, с которыми он неразрывен. Это средство управления людьми, государством, миром, наконец». Так утверждает издатель в аннотации к этой книги. И добавляет: «Жить в обществе и быть свободным от спорта невозможно. От толп болельщиков до сильных мира сего — все ему подвластны. Спорт — это великий миф о высоком гуманизме, неотделимый от политики, денег и страшного злодейства».
С последним утверждением спорить тяжело. Особенно применительно к политике — в этой сфере злодейство процветает всегда. Да и деньги в ней крутятся такие, что у несведущих в этом вопросе не то что дух захватывает — глаза на лоб лезут. Ну, на то она и политика. Но — спорт? Он-то тут при чём? И почему непременно — миф, пусть даже и о высоком гуманизме?
На эти и многие другие важные вопросы, так или иначе связанные со спортом и с тем, какое место он занимает в социуме и общественно-политическом устройстве самых разных стран и народов, можно найти ответы в обозреваемой книге. «Страсти по спорту» — это сборник, составленный из множества статей журналистов Издательского дома «Коммерсантъ», в которых авторы рассказывают о самых разных сторонах спортивной жизни — о видах спорта, об их наиболее знаменитых представителях, о спортивных состязаниях, так или иначе оказавших неизгладимое впечатление на миллионы людей, ставших их участниками и зрителями. Чего стоит одна только глава под названием «Противостояние команд», повествующая о событиях сорокалетней давности — поистине легендарной серии хоккейных схваток между нахрапистыми канадскими профессионалами и скромными советскими любителями. У которых, как неизменно подчёркивала коммунистическая пропаганда, всегда была «собственная гордость», с лихвой компенсировавшая и отсутствие должной техники, и несоизмеримый с «зажравшимися капиталистами» материальный уровень жизни. Но кто сейчас помнит обо всех этих частностях? А о том, кто кому и сколько — и в ворота, и особенно в глаз — помнят все, кому довелось видеть те фантастические матчи.
Семнадцать глав, сведённые в пять частей книги, охватывают практически всю мировую историю спорта — в том виде, в каком её воспринимают спортсмены и болельщики, перешагнувшие порог XXI века, но — с крайне любопытными экскурсами в историю, из которой торчат самые разные уши. Например, такого печально известного явления, как британское футбольное хулиганство — позора всех чемпионатов мира по футболу последних десятилетий.
Перед читателями, как в калейдоскопе, вертятся самые разные спортсмены всех времён и народов: боксёр Мохаммед Али, хоккеист Уэйн Гретцки, футболист Диего Марадона, культурист Арнольд Шварценеггер, гонщик «Формулы-1» Михаэль Шумахер, фигурист Евгений Плющенко… Что ни имя, то — без преувеличения — живая легенда.
Очень интересны тексты, повествующие о спортивном закулисье — о том, что принято именовать «теневой стороной большого спорта». Если по-простому, то это называется коротко и ясно — коррупция, воровство и мздоимство. И речь здесь не только об использовании допинга, о скандальных договорных матчах и обвинениях в подтасовке жеребьёвок на чемпионатах мира по тому же футболу, но и о вещах более серьёзных. Например, таких, как механизмы, позволяющие из десятка более или менее подходящих для проведения зимней олимпиады мест выбрать наиболее для этого не приспособленное — маленький городок в субтропиках на побережье незамерзающего моря с полностью отсутствующей инфраструктурой, но с гигантским потенциалом для разворовывания многомиллиардных финансовых средств, выделенных из государственного бюджета. Здесь остаётся только перелистать книгу в самое начало — и ещё раз прочитать издательскую аннотацию. Злодейство и в самом деле — страшное.
Разумеется, в краткой рецензии никак невозможно осветить все достоинства книги «Страсти по спорту». Но следует повторить: сборник этот весьма информативен и разносторонен, и явно рассчитан на то, чтобы каждый читатель нашёл в ней что-то своё, только для него интересное и важное. Судя по всему, это — первый опыт подобного рода. Хотелось бы, чтобы он не оказался последним.
Скотт Вестерфельд. Экстра М., ЭКСМО, СПб.: Домино, 2011
Пятнадцатилетняя Айя живет в очень сложном мире. Картинка этого мира — «кислотная»: чего там только ни случилось! Преувеличенно яркие краски, движущиеся татуировки, светящиеся платья, вращающиеся небоскребы, летающие скайборды. Вообще, следует отдать автору должное, — он сумел преподнести читателю описание футуристического города весьма подробно, ярко, с множеством деталей — и в то же время достаточно внятно, хотя многие описания и объяснения растворены в сюжете, т.е. даются походя, пока героиня куда-нибудь несется и о чем-то при этом лихорадочно думает. Тут, как говорится, полный респект и уважение.
В общем, когда люди уже исчерпали все известные им способы убивать время и друг друга, наступила эпоха Красоты. Каждый, кому исполнялось шестнадцать, подвергался операции и превращался в красавчика — глаз не отвести. Внешность подростки выбирали себе сами: кто-то становился как персонаж манги, кто-то — как герой с картин Бориса Вальехо, в общем, вы поняли. Однако медики, оперируя красавчиков, попутно что-то такое делали с их мозгами. Поэтому красавцев называли безмозглыми. Однако потом произошло нечто вроде революции, и всех красавцев вылечили. «Красотомыслие» закончилось, наступила довольно странная «рейтинговая экономика». Суть ее в следующем: у кого больше баллов, тот богаче (может получать больше вещей из репликатора, жить в хороших квартирах и т.п.) Баллы человек может получать за красоту или за сюжеты, которые запускает в сеть. Ну или тупо — за успехи в учебе, за общественный труд. Чего, понятное дело, никому не хочется.
Айя — «экстра», то есть ничем не примечательная девочка пятнадцати лет. Уродка, на жаргоне горожан, и живет она в интернате для уродцев: хорошая квартира не для таких, как она. Единственный способ продвинуться — запустить в сеть какой-нибудь сногсшибательный сюжет. Однако у Айи имеется один недостаток, о котором она даже не подозревает: она талантливый репортер. Слишком талантливый. Нет чтобы рассказывать о светских приемах, зубной пасте какой-нибудь знаменитости, сочинить и показать новую прическу... Ее сюжеты слишком интересны, слишком социально или эстетически значимы, поэтому красавцы и красавицы, звезды рейтинговой экономики (хоть их и излечили от безмозглости) на Айю никакого внимания не обращают.
В книге очень хорошо показан репортерский зуд. Дело вовсе не в том, что Айя жаждет стать популярной, богатой, известной и проч. Хотя, конечно же, мечтает: как всякий подросток, она поддается общему настроению. Но все-таки главное заключается в том, что Айя по призванию своему — журналист. Журналистика — это способ познать мир, говорят ей новые подруги. Познать и в какой-то мере изменить.
Скотт Вестерфельд, похоже, разделяет мнение некоторых авторов (и мое в том числе), что из журналистов получаются лучшие писатели. Им свойственно неуемное любопытство, желание заглянуть везде, обо всем рассказать, обо всем потолковать с людьми — со всем миром. Именно поэтому и Айя, рискуя жизнью, следит за «ловкачками» — девушками, которые катаются на крыше сверхскоростного транспортного средства, маглева. Она жаждет сделать о них сюжет. Не моргнув глазом, жертвует своей драгоценной видеокамерой — которая и камера, и друг, и летучий спутник, и еще многофункциональное много чего. Все ради репортажа. Трое суток не спать, трое суток шагать ради нескольких строчек в газете. То есть, нескольких минут на сетевом видеоканале.
Приятно, что у Айи есть друзья. Ее брат Хиро, несмотря на некоторую пустоголовость и высокий рейтинг, — все-таки брат и друг. Приятель брата, гениальный технарь, всегда готов поддержать Айю, хоть она и некрасивая, непопулярная и бедовая младшая сестренка Хиро. И есть еще безумный красавец Фриц, который всегда говорит правду (такая у него была операция на мозге — запрограммирован не врать ни при каких обстоятельствах). Все эти люди по-своему ущербны, но даже сквозь их человеческую неполноценность прорастают зерна настоящей дружбы. Хочется верить, что и настоящей любви.
В процессе создания репортажа Айя, как и положено бедовому журналисту, натыкается на ТАКОЕ!.. На ТАКОЕ!.. Этот сюжет мгновенно возносит ее на вершины рейтинга. Подросток есть подросток: пятнадцатилетняя девочка в восторге. И тут приходит сообщение от богини.
Да, в этом «кислотном» мире есть богиня — Тэлли Янгблад. Тэлли двадцать лет. Три года назад она затеяла и осуществила революцию против «красотомыслия». Теперь она загадочна и скрывается неизвестно где. Тэлли первая понимает, что Айе грозит опасность. Такие разоблачения добром не заканчиваются.
Что ж, Тэлли поможет, Тэлли спасет. «Она (Айя) вспомнила детство, год перед поступлением в интернат для уродцев. Тогда им рассказывали предысторию реформы свободомыслия: о Дыме, о чрезвычайниках, о страшной войне в Диего. И все эти предания заканчивались почти одинаково: стоило появиться Тэлли-сама — и у плохих ребят не оставалось никаких шансов».
Вторая стадия приключения, также типичная для истории о бедовом журналисте: бегство и погоня.
В процессе бегства и погони мы также многое успеваем узнать о мире, расширяем свои познания об этой, ну как бы так сказать, «посткислотной» вселенной. Той, что наступила после эпохи «ржавников». Кстати, поздравляю: ржавники — это мы. Люди, создавшие губительную цивилизацию железа. Которое проржавело.
И наконец наступает развязка. Айя с друзьями, а также Тэлли с друзьями оказываются в логове предполагаемого врага.
И вот тут происходит пшик. Воздух из мяча выпущен негромко и как-то безнадежно: ш-ш-ш... Столько было шума, столько треска, столько опасностей, выборов между смертью и смертью, столько рассуждений, разговоров, попыток понять, преобразовать, спасти мир, да просто попыток снять о мире правдивый репортаж... И все обернулось слащавым ничем.
Насколько хорошо описан и преподан «мир» в книге Вестерфельда, настолько паршиво, назовем вещи своими именами, закончен сюжет. Впрочем, сама по себе «Экстра» хороша как материал для ролевой игры, особенно настольной.
Писать о Пелевине после того, как продвинутая общественность его уже почитала, непросто. И все-таки я попробую: знаю, что не у всех еще руки дошли.
Начну с начала — с обложки. Ее придумал сам Виктор Олегович. Буквы S . N . U . F . F . на темном фоне желты, выпуклы и блестящи. Как будто намазаны, а не нарисованы, и причем какой-то гадостью. Настрой на чтение — соответствующий. Особенно если вспомнить, что такое этот снаф в современной трактовке: запись реального убийства, желательно после жесткого секса.
Во времена Пелевина — то есть, конечно же, во время действия его книги — значение этого слова не слишком изменилось. Но, хотя снафам в книге посвящено много текста, да и действие романа начинает разворачиваться из-за съемок, все-таки главные слова сказаны не о них.
А о резиновой женщине Кае. Она — этакая Суок тысячу поколений кукольной техники спустя. Толстяк при ней тоже имеется — лирический герой романа и пупарас . Это очень близко к тому, что вам сейчас пришло в голову, только любит дяденька кукол, а не других дяденек.
Так вот, Кая. Казалось бы, что там за достоинства у искусственной женщины? Если привести точную цитату, то «три сменных письки и гель ”Ярость Афродиты”». А еще — такие настройки, как «Духовность» и «Сучество», выставленные хозяином на максимум. В результате все законы работотехники отменяют сами себя, и Кая превращается в настоящую женщину. Ну, почти — сменных насадок у нее не отнять.
Также нельзя не упомянуть про войну людей с орками. Люди — существа цивилизованные, живут в летающем городе (привет Джонатану Свифту) над землей орков. Последние — не столько они орки, сколько урки: ибо их страна носит гордое название «Уркаина». Пьют вволю, быстро дуреют и спиваются, развалили собственную промышленность, сами себя не любят… А внешне — те же человеки. Правда, «настоящие люди» с верхотуры относятся к ним хуже, чем когда-то гуингмы к йеху (еще один привет Свифту). Могут, например, пристрелить пару десятков, чтобы начать войну...
И вот Кая бац! — влюбляется в орка! Это упрощенное видение ситуации — ее толстяк вам подробнее расскажет.
А я напишу о другом: ведь из книг Пелевина интеллигентные люди всегда делают выводы. Вот что у меня получилось: первый тезис — «И резиновые женщины любить умеют» и второй — «Развязывая войну, будь готов огрести по полной».
И еще: читая, я не уставала удивляться: ведь не мог же Пелевин, эта литературная глыба, перепутать понятия «утопия» и «антиутопия»? Его роман заявлен именно как утопия. Получается, что ныне мы живем хуже пупарасов… К последним страницам ситуация разъяснилась. Видимо, утопичность романа в том, что на постатомной земле живут не только пупарасы и орки. Мелочь? Да, но на фоне драматического развития сюжета — приятно!
Ну и, наконец, последний мой пассаж будет посвящен тем читателям, которые не задумываются об экзистенциальных выводах. И, даже, может быть, вовсе не знают, что Пелевин — краса и гордость современной классики. Дело в том, что « S . N . U . F . F .» — отличная интересная книга с динамичным сюжетом. Прочитать ее стоит, причем безо всякого глубинного анализа. Может быть, это единственно правильный подход. Почему-то мне кажется, что автор, подуставший от препарирования собственного творчества, его бы оценил.
В издательстве Альпина Бизнес Букс вышла книга известного российского экономиста Константина Сонина «Sonin.ru: Уроки экономики». Эта книга – не учебник в обычном понимании, тут не найдёшь подробного описания математических моделей и доказательств. Однако, эта книга - учебник в том смысле, что она учит смотреть на мир глазами экономиста, учит задавать вопросы и показывает, как современная экономическая наука на них отвечает.
Особенностью книги является то, что она состоит из отдельных глав-уроков. Каждый урок - самостоятельная история и чтение можно начинать с той, которая интересует больше всего. В первой главе объясняется значение информации: почему информация (а не товар или деньги) – самый важный элемент рынка и как создать механизмы, которые бы помогали её выявлять? Например, так ли уж прав был Соломон, решивший получить необходимую информацию, предложив поделить младенца пополам? Вторая глава посвящена экономике конфликта – разделу экономической науки, который, используя математические модели, предлагает решения споров, выгодные для всех вовлечённых во взаимодействие сторон. Даже взаимодействие вратаря и игрока, бьющего пенальти, может быть описано при помощи математической модели и может быть найдена стратегия поведения, оптимальная для обоих участников этого «конфликта». В третьей главе рассматривается роль государства в экономике – когда вмешательство государства необходимо? Какие инструменты может применять государство, чтобы участники рынка считались с последствиями своей деятельности: например, как создать правильные стимулы для автомобилиста, каждый день простаивающего в пробке на пути до работы и обратно, вместо того, чтобы воспользоваться общественным транспортом, и, таким образом, сократить длину пробки?
Четвёртый урок, посвящённый политической экономике, позволяет посмотреть на политиков глазами экономиста. Ведь это только кажется, что формирование коалиции из трёх партий в парламентской республике может напоминать сюжет известной басни. А экономисты анализируют стимулы политиков, строят математические модели и проверяют их соответствие реальным данным. В пятой главе рассматривается относительно молодой и стремительно развивающийся раздел экономической науки, посвящённый роли институтов в развитии стран. Почему некоторые страны богатые, а другие – бедные, и можно ли объяснить разницу в уровне экономического развития различием институтов? Последние два урока в книге посвящены макроэкономическим вопросам – почему кризис в нефтедобывающих странах может затянуться? Какие факторы влияют на уровень инфляции, и кто в конечном итоге расплачивается за политику протекционизма?
В «Уроках экономики» рассматривается очень широкий спектр вопросов - по каждому из них написано множество научных статей, а по некоторым учёные экономисты продолжают вести ожесточённые споры. Но книга очень ясно показывает, что объединяет эти, на первый взгляд, непохожие, области – какой бы вопрос не изучали экономисты, они, в первую очередь, изучают поведение людей. Студенту-экономисту книга укажет на связь между различными областями экономической науки и различными моделями, которые нередко представляются кусочками мозаики, никак не складывающимися в картинку. Человеку, далёкому от экономики, станет понятно, что экономическая наука вовсе не ограничивается анализом роста ВВП, уровня инфляции или безработицы - вопросами, которые в первую очередь приходят на ум, когда речь заходит об экономике.
Самое главное – эта книга заставляет думать и делает это так непринуждённо и увлекательно, что её будет интересно и полезно прочесть самой широкой аудитории – от людей, которым хочется понять, чем занимаются профессиональные экономисты до профессиональных экономистов.
Несколько слов об авторе книги. Константин Сонин – проректор Российской экономической школы (РЭШ), ведущего российского экономического ВУЗа, выпускники которого продолжают обучение в лучших университетах мира. Помимо преподавания в РЭШ, Константин занимался научной деятельностью в Институте передовых исследований в Принстоне, преподавал в Школе управления Kellogg Северо-Западного университета, его работы опубликованы в лучших научных журналах по экономике, он является самым цитируемым российским экономистом по международному рейтингу RePEc.Кроме того, Константин Сонин занимается популяризацией науки в России, публикует еженедельные колонки в российской деловой газете «Ведомости» и является автором популярного блога в Живом Журнале.
Ларри Кинг. А что это я здесь делаю? Путь журналиста М.: Альпина Паблишер, 2011
«Странная вещь — воспоминания. Бывает, помнишь то, что случилось с тобой полвека назад, но при этом забываешь, где вчера обедал,» — именно с этих слов начинается первая книга Ларри Кинга «А что это я здесь делаю? Путь журналиста». Воспоминания — вот ключевое слово в вышеприведенной цитате. Именно в этом жанре написана вся книга, причем в издание включены не только воспоминания автора, но и его близких — друзей, жены, коллег, знаменитых людей, на которых он произвел впечатление. «А что это я здесь делаю?» — детальное описание жизни, пожалуй, самого великого журналиста всех времен и народов, начиная с раннего детства и заканчивая настоящим днем. Это история простого бруклинского парня, который с самого детства знал, чего он хочет и всю свою жизнь упорно шел к достижению своей цели. Очень интересно прослеживается непрерывная линия крутых взлетов и резких падений, в конечном итоге приведших Кинга на пьедестал мировой журналистики. После прочтения книги начинаешь твердо верить в то, что можешь достичь в жизни любых высот, главное идти к своей цели не опуская рук, всей душой любить работу и быть уверенным в том, что обязательно добьешься успеха! На мой взгляд, «А что это я здесь делаю?» — книга, обязательная для прочтения всем журналистам, PR-специалистам, рекламистам, а так же просто всем, кто любит писать. Помимо историй из жизни, Ларри Кинг дает очень много хороших советов, которые определенно пригодятся в профессиональной деятельности. Вообще многие из реплик автора можно растащить на афоризмы, которые определенно бы пользовались успехом в журналистской среде. Еще одним немаловажный плюс — воспоминания читаются взахлеб. Согласитесь, намного интереснее читать жизненные истории с каким-то советом, чем поглощать сухую теорию. И с этой проблемой автор справился блестяще. Честно говоря, я пару раз чуть не пропускала нужную станцию – так меня затягивало чтение. Признаюсь, что меня, как PR-специалиста, в первую очередь привлекло, конечно же, имя автора. Ведь Ларри Кинг — живая легенда, человек, занесенный в книгу рекордов Гиннеса, самый популярный журналист в мире, да и вообще та персоналия, на которую в той или иной степени мечтает быть похож любой студент журфака. Но, прочитав эту книгу, я ни сколько не разочаровалась в собственном выборе, так как помимо удовольствия от прочтения, я еще получила массу дельных советов от самого Ларри Кинга, а это, согласитесь, многого стоит. Так что мой вердикт таков: покупайте, читайте, наслаждайтесь, учитесь!
Андрей Усачев. Малуся и Рогопед СПб.: Азбука, 2011
Если вы прочитали вместо «лицензия» — «рецензия», а вместо «Ушачев» — «Усачев» то вам непременно надо прочитать книжку «Малуся и Рогопед». Тот, кто знает, как правильно поменять буквы, без труда разберет смысл искаженных, порой до неузнаваемости, слов. А таких слов в книге Андрея Усачева предостаточно. Ведь она рассказывает о девочке, которая вместо буквы «р» говорила «л». Из-за такой неприятности ей всегда было ужасно неудобно знакомиться. Представьте, что каждый раз вместо имени «Маруся», у нее получалось произнести «Малуся». Обычно в таких случаях детей ведут к доброму доктору логопеду. Но, к сожалению, не всем везет. И наша Малуся вместо того, чтобы встретиться с логопедом попадает в мир, созданный ужасным Рогопедом! Хорошо еще, что добрая фея дарит ей волшебную палочку, с помощью которой девочка исцеляется от картавости, да еще и спасает бедную КоЛову и МоЛяка. Именно с ними ей предстоит пройти нелегкий путь по стране, населенной странными жителями: ломашками, кысами, вовками и букасками; преодолеть опасный Глот, обмануть вредного Верховного Шута, спастись от противного Заба и еще много-много всего и всех. Каждый раз Марусе придется выпутываться из переделки с помощью смекалки и хитрости, помня, что иногда одна буква может изменить вест мир.
Андрей Усачев уже давно завоевал всеобщую любовь. Его книги всегда наполнены юмором, понятным одновременно взрослым и детям. К тому же их не только весело читать, по ним весело учиться. Вот и теперь в развлекательную, на первый взгляд, повесть, автор сумел вплести легкий образовательный момент: хочешь, чтобы тебя понимали — учись говорить правильно! Примеры, к которым прибегает Усачев, чтобы доказать свою правоту, остроумны и заставят улыбнуться даже самого привередливого читателя. Если вы говорите вместо слова «корова» «колова», то будьте готовы встретить вместо обычной буренки нечто похожее на дубовый стол на четырех колах. Прежде чем заменить «корону» на «колонну», подумайте о бедном царе, который вынужден будет носить вместо царственного головного убора тяжелый столб. Завидев «пруд» не спешите говорить «плут», т.к. вполне можете повстречать последнего на своем пути. Собравшись перекусить спелыми «грушами», убедитесь, что это не заколдованные «глуши», от которых легко можно оглохнуть. Желая отдохнуть на «городском пляже» проверьте, не городской ли это «пляс», а не то придется отвечать за то, что пришли в город с «босыми ушами». И не удивляйтесь, если вместо того, чтобы «сварить ужин», повар «свалит» его в море.
Книга Усачева так и пестрит подобными забавными переделками. Еще один подарок от автора — стихи, которые сочиняет корова Розалия на протяжении всего путешествия. Читатели, знакомые с творчеством Усачева, наверняка уже лихорадочно потирают ладони. Да-да, стихов здесь предостаточно и все как один — настоящий клад.
«…Когда вы съедите Волшебные глуши , Вам незачем чистить И мыть свои уши, Поскольку они вам Теперь не нужны… Одно только люди Помнить должны:
Когда вы съедите Волшебные глуши , То вам никогда Не удастся послушать… Как птички щебечут, И речка журчит, И в поле корова Приятно мычит…»
И так далее, в том же духе и с тем же настроением.
Множество приключений, то и дело сменяющих друг друга, забавные ситуации, в которые попадают герои, отличные стихи и море позитива не оставят равнодушными ваших детей. Потому что какой ребенок не любит опасности, которые таят в себе веселости?
Только, приступая к чтению, не забывайте, что одна буква может изменить все, даже эту лицензию.
Хуэн Яшэн. Капитализм по-китайски М.: Альпина Паблишер, 2011
Книга профессора политэкономии Массачусетского технологического института представляет несомненный интерес с многих точек зрения. Во-первых, она раскрывает неизвестные страницы истории экономических реформ Китая. Во-вторых, выводы, полученные автором, базируются на богатой статистической и фактологической базе и потому заслуживают доверия. Ну и, в-третьих, исследование представляет новый альтернативный взгляд на причины экономического «взлета» Китая.
Как указывает автор, наблюдается явная тенденция к мифологизации китайских реформ. В этом процессе активное участие принимают лауреаты нобелевских премий, которые, отрабатывая полученный успех, в один голос заявляют, «что Китай обойдет США и Европейский Союз через 75 лет».
Возникает резонный вопрос, с какой целью общество взаимного восхваления так усердно старается убедить остальных в успехе китайских преобразований. Почему навязывается точка зрения о формировании нового мирового порядка, центром которого будет являться Китай. Ответ прост и ясен – закрепить сложившие в мировом сообществе социальные отношения, в которых Китаю отводится роль полу-периферии.
О необыкновенном китайском чуде судят по темпам экономического роста, по увеличению объемов ВВП. Но как правильно указывает автор, этот показатель «не отражает затраты на ресурсы, степень деградации окружающей среды или такое субъективное ощущение человека, как благополучие». Исследователь задается резонным вопросом, если Китай имел высокие темпы роста ВВП, начиная с конца 1970-х годов, то почему этот рост не обеспечил столь же ощутимое повышение благосостояния.
Ответ прост и ясен. В тех странах, которые относятся к центру (например, США и ЕС), для мониторинга своего развития используется показатель «социального благополучия». Он является композитным и включает в себя такие критерии как продолжительность жизни, уровень бедности, темп роста потребительских расходов, структуру расходов, степень «социального разрыва» и т.д. Для государств, относящихся к полу-периферии и периферии (например, РФ и Китай), навязывается показатель роста ВВП.
Автор отмечает, что наиболее впечатляющие темпы сокращения бедности наблюдались в Китае в то время, когда страна не имела иностранных инвестиций и проводила самостоятельную экономическую и социальную политику – в начале 1980-х годов. И кстати сказать, после того как Китай в 2001 г . вступил во Всемирную торговую организацию, уровень бедности в стране значительно вырос.
Книга представляет значительный интерес для лиц, интересующихся политологией и конфликтологией, занимающихся изучением процесса глобализации и исследующих семантику социально-экономических реформ.
Как разговаривать с кем угодно, когда угодно и где угодно
Ларри Кинг. Как разговаривать с кем угодно, когда угодно и где угодно М.: Альпина Паблишерз, 2011
Среди множества книг на полке в соответствующем магазине именно эта попросилась в руки благодаря не столько содержательным, сколько тактильным достоинствам. Переплет на ощупь такой же приятный и гибкий, как Кинг-собеседник, умеющий разговаривать и с волнующимися пилотами, и с независимыми кошками и даже с золотыми рыбками.
Ларри Кинг (в юношестве Зейгер) — человек, который застал то время, когда девушки НИКОГДА не звонили своим юношам. И даже не перезванивали. И когда женщина НИКОГДА не могла заговорить с незнакомым понравившимся мужчиной. Возможно, детство и юность в таких суровых (по нынешним меркам) условиях закалили будущего коммуникатора. В наши дни такие правила соблюдаются только в танго. «Пускай сеньор поработает» — как говорит знаменитая тангера Грассиэла Гонзалес. Эх, какие все-таки были времена! Почитать приятно.
Помимо простых и в этом смысле, безусловно, гениальных советов, как затеять и блестяще провести разговор с различными видами интересных персонажей, книга содержит и небольшую главу о том, как прекратить разговор с человеком неприятным. Для патологически вежливых людей — бесценный опыт!
Как и Карнеги, король коммуникации мыслит немножко слишком по-американски для того, чтобы в российских условиях можно было воспринимать все его рекомендации буквально. Среди американизмов особенно тронула мысль о том, что если вы разовьете в себе способность говорить, то почти гарантированно добьетесь успеха. В нашей стране способность говорить не так часто конвертируется в славу и деньги. Наверное, из-за того, что мастера слова встречаются куда чаще и подвержены инфляции.
Тем не менее эта книга прекрасна уже как повод поговорить о ней с друзьями и подругами. Спросить у них: «Что вы об этом думаете?» — и тем самым сделать первый шаг в формировании своей репутации прекрасного собеседника.
Нью-Йорк, как известно, город контрастов. Ну а Америка в целом — страна симулякров, символов, обозначающих явления и объекты, которых на самом деле в природе не встречается. Американская мечта, американское правосудие, американский образ жизни... Пустые слова, не имеющие отношения к реальности. Невозможно обладать тем, чего не существует: синдром обманутых ожиданий сводит с ума, бесит, пробуждает ярость — ту самую, что живет в сердце каждого из нас. «Фурии, воплощение ярости, порождают миры, даруют нам вдохновение, свежесть мысли, страсть, но также насилие, боль, абсолютное разрушение, вынуждают наносить и получать удары, от которых нельзя оправиться, — со знанием дела пишет Салман Рушди. — Фурии преследуют нас. Танцуя танец ярости, Шива разрушает, но одновременно и творит мир».
Пятидесятилетний британский политолог индийского происхождения Малик Соланка ищет в Нью-Йорке спасение от своих персональных демонов ярости. Давние приступы немотивированной агрессии становятся все острее, профессор уже не в состоянии контролировать их и всерьез опасается за безопасность семьи. Когда-то он покинул академический Олимп, оставил кафедру, предчувствуя «огламуривание» гуманитарной науки, и целиком посвятил себя ремеслу кукольника. Но и созданный Соланком на этом этапе карьеры образ интеллектуальной провокаторши по имени Глупышка вскоре перестал быть его индивидуальным проектом, и кукла мало-помалу превратилась в поп-идола новой эпохи, блистательного и пустого.
На рубеже нового тысячелетия Малик, интеллектуал левого толка, чьи надежды рассыпались в прах еще в эпоху тетчеризма, пытается раствориться в многомиллионном городе, где медленно тлеющая ярость, вызванная всеобщей внутренней неудовлетворенностью, в порядке вещей. Но и здесь профессору не удается скрыться от фурий: в памяти возникают провалы, и у Соланка появляются основания подозревать себя в жестоком убийстве трех гламурных див, представительниц нью-йоркской «золотой молодежи». Единственный способ отвлечься — с головой погрузиться в работу над новым проектом, взяться за создание очередного симулякра, фантастической гипертекстовой истории о Кукольных Королях с планеты Галилео-I...
Сэр Салман Рушди (посвящен в рыцари в 2007 году), объект ненависти всех правоверных мусульман, индиец, получивший блестящее европейское образование, виртуозно владеет языком символов и метафор. Трактовать его романы, вскрывать двойное дно, копаться в подтекстах — одно удовольствие. Тем более что для внимательного читателя автор «Ярости» оставляет кучу крючков и зацепок, пройти мимо которых попросту невозможно.
Книга легко читается: Рушди не только рассказывает об экзистенциальном кризисе своего героя, но и не дает читателю забыть о маньяке, рыщущем по Нью-Йорку и убивающем богатых цыпочек при помощи бетонных блоков (оружие пролетариата!). А заодно рассуждает о судьбах человека, живущего в современном обществе потребления, среди иллюзий и фантомов, где ни талант, ни богатство, ни даже горячее чистое сердце не гарантируют «сбычу мечт». Смело для писателя, чья жизнь почти четверть века, с момента объявления фетвы аятоллой Хомейни, целиком и полностью зависит от благосклонности тех, кто заказывает музыку в этом самом консьюмеристском вертепе.
К.А. Филатова (сост.) Византийский словарь: в 2 т. СПб.: Амфора: РХГА: Издательство Олега Абышко, 2011
Раскрываем любой том двухтомника и первым делом на авантитуле видим три издательства — эва как! Не часто такое встретишь. Значит, объединились, разом навалились и издали 2 тома, да каких! Совершенно замечательного справочного материала и не менее замечательного чтения под названием «Византийский словарь». Формально — да, безусловно, словарь: строго выдержан алфавитный принцип, им всё и упорядочено. Более 4 000 словарных статей. Компактно, внятно, доступно — абсолютно то, что надо заинтересованному читателю любого уровня. Хочешь навести справку — бери и пользуйся в своё удовольствие.
Но, как любят говорить в американских фильмах (причем всех категорий! — фраза универсальна!), не всё так просто. Ведь, если приглядеться и вчитаться (да хоть с первой страницы первого тома все статьи подряд, или же, следуя известной ситуации, описанной Высоцким: «Открою Кодекс на любой странице, И не могу — читаю до конца…»), обнаруживаешь, что это не просто словарь, а увлекательнейший экскурс в историю Византийской империи, которую мы, православные её наследователи, чего греха таить, отчего-то знаем гораздо хуже истории империи Римской. Охвачен весь тысячелетний период существования Византии (тот самый, который привычно называем Средние века): от основания Константинополя ( 324 г .) до его падения под натиском турок-османов в 1453 г . И хоть в аннотации сказано, что словарь адресован вполне определённому и не слишком широкому гуманитарному кругу (учащимся гимназий и лицеев, студентам гуманитарных — особенно трогательно здесь оговаривание: «прежде всего исторических» — факультетов и всем интересующимся историей Византии), но, по сути, хорошо бы это издание иметь в каждом доме, насельники которого полагают себя людьми не только культуры потребления, но и просто — культуры, в широком, уже едва ли не архаичном значении этого слова. Потому что какие-то вещи надо знать непременно. История Византии как раз и входит в этот первичный джентльменский набор, поскольку корни русской веры и весьма ощутимой, связанной с ней части русской культуры (с русской государственностью несколько сложнее, но, глядя на современный разгул бюрократии, не удержаться от соответствующих исторических параллелей) отнюдь не в Риме, а в Византии. Нравится нам это или нет, но — смирись, гордый человек, прими как данность, а дальше тоскуй по европейской культуре сколько угодно.
К тому же чтение для человека заинтересованного (даже для сугубого неофита, стремящегося к познанию), прямо скажем, завораживающее. И читать можно, в самом деле, все статьи подряд, как роман. Узнаете много интересного. Ну, то, что Аттилу римские хронисты именовали «Бич Божий», может, кто-то и помнит, а вот то, что аудиториум — первый средневековый университет, открытый по указу императора Феодосия в 425 г ., думается, смогут — и то после ожесточенного мозгового штурма — сообразить разве что знатоки клуба «Что? Где ? Когда?» Или вот еще, всем знакомое слово «горазд», вроде как краткое прилагательное. А приходило ли вам в голову, что оно может быть именем собственным? Оказывается (обращаюсь, опять же, к широкому малопросвещенному читателю, а не к специалистам), был такой епископ Горазд, самый образованный ученик епископа Мефодия, старшего из солунских братьев. Да-да, тех самых, которые Кирилл и Мефодий (по канону очередность — Мефодий и Кирилл), вероучители, просветители, реформаторы славянской азбуки и создатели церковнославянского языка .
А предваряет словарь 30-страничная статья составителя и осуществлявшего общую редакцию (как сказано в одной из энциклопедий, «современного продолжателя традиций византийской и древнерусской литературы») К.А. Филатова «Жизнь Константина Великого», который, как многие помнят, был зачинателем христианского мира, и при котором прошел тот самый Никейский собор с принятым на нём (уж это-то все знают) Символом веры. Статья, как камертон, задающая общий культурный тон двухтомнику. Кстати (и — к счастью), «культурный» здесь ключевое слово. Это по-настоящему культурное издание, которое приятно (и полезно!) держать в руках. 4 000 статей двухтомника — это и исторические персоны, и географические названия, и всё, относящееся к отправлению христианского культа. И ежели вы человек не воцерковленный, то, скажем, вряд ли знаете, что исповедник — это не тот, кто, как вы думали, принимает исповедь, а святой, прославленный Церковью за открытое провозглашение и отстаивание своей веры во Христе во время гонений, претерпевший мучения, но, в отличие от мучеников, оставшийся в живых. Ну, разве не хочется быть, по крайней мере, грамотным?
Безусловно, предвижу возражение — да зачем нам этот словарь, ежели нынче у каждого интернет под рукой? Понадобилось что-то уточнить — посмотрел. Да, интернетная статья даст справку (хорошо, если без ошибок), но не соблазнит читать дальше (прямо по алфавиту или вразброс), а вот словарь в виде книги — другое дело. И потом, знаете, как-то удобно, когда корпус знаний одной тематики собран под одной обложкой. Тем более что знания подобного рода лишними не бывают. Даже если вы не только не профессиональный историк, но даже не гуманитарий.
Александр Громов. Запруда из песка М.: Эксмо, 2011.
«Земля — колыбель человечества», — глубокомысленно заметил Константин Эдуардович Циолковский. А русский народ во всей кротости своей добавил: «Ребенка надобно сечь, покуда поперек лавки лежит». То есть в идеале — опять-таки с колыбели. В романе «Запруда из песка» загадочные инопланетяне действуют именно по этой схеме — секут человечество в колыбели, бомбардируют нашу планету астероидами из космоса, приговаривая: «Не ссорьтесь! Не ленитесь! Не мусорите! Не тратьте драгоценное время на пустяки! Ужо вам! Напортачите — забьем камнями!». В общем, воспитывают хомо сапиенса самым патриархальным способом, при помощи физических наказаний. Под эти нажимом бедному человечеству ничего не остается, кроме как сплотиться в единый Экипаж, позабыть о войнах и раздорах, стереть государственные границы, закрыть вредные производства, рационализировать инфраструктуру, разом придавить наркоторговцев, террористов и всяких там борцов за свободу личности, отправить орды нахлебников мостить дороги и убирать снег (вот порадовались бы судьи, выносившие приговор по делу «тунеядца Бродского»!) — в общем, в ударные сроки построить «казарменный социализм с человеческим лицом». Не ради идеи, сколь угодно высокой и светлой, а исключительно в целях самосохранения...
Но любому тоталитарному режиму мало загнать одних в лагеря, других в казарму. Ему непременно нужно, чтобы его полюбили. Искренне, неистово, всей душой. Хотя бы те, кто в казармах (а в идеале и те, кто в лагерях). Чтобы не видели альтернативы — а в случае, описанном Громовым, с альтернативами действительно туго. Промывкой мозгов и воспитанием верноподданнических чувств в этом мире занимаются настоящие мастера своего дела, куда там снулым клеркам из Министерства Правды. Даже откровенную, легко опровергаемую чушь они несут в массы напористо, с полным осознанием своей правоты: «— Политики никогда не договорились бы, — комментировал историю Ста дней лысый педагог. — Главнокомандующие вооруженными силами ведущих мировых держав сделали это через головы политиканов, и те мгновенно поджали хвосты». Не знаю, как где-нибудь в Нигерии, но догадайтесь с одного раза, кто является главнокомандующим ВС Российской Федерации? Правильно, президент РФ, главный наш политикан. Вот так работает хорошо отлаженная пропагандистская машина, смотрите и запоминайте: если факты противоречат доктрине — тем хуже для фактов. А учебники истории мы перепишем, не впервой.
В общем, если тебя секут, это на благо: расслабься и постарайся получить удовольствие. «Довольно часто путь к пользе человека лежит через насилие над ним», — внушает главному герою романа один из его учителей. Разумеется, эта позиция отдает извращением — как, опять-таки, в любом тоталитарном государстве. По сути, всему человечеству насильственно привита мазохистская поведенческая модель. «Любое наказание — на пользу, на пользу, на пользу!». Главная цель населения Земли, так называемого Экипажа, — полностью удовлетворить инопланетных господ. Даже если ради этого самим придется отправить в расход миллионы. О, сладостная участь раба! «Бей меня, бей, если хочешь любви».
Только вот человек не крыса, при всем сходстве видов, бихиеваристские методы на него не действуют. Точнее, действуют, но непредсказуемым образом. Как показывает земная история, практика децимации, когда за оплошность солдата отвечают его товарищи, выбранные по жребию, может принести победу одном сражении. Однако долговременный массовый террор ведет к результатам прямо противоположным. До двенадцати лет Фрол Пяткин, главный герой романа, оставался типичным представителем новой породы космических мазохистов, верящих в необходимость порки и гуманность массовых убийств. Но в двенадцать с мальчиком приключилась неприятность: на него накатилась волна чужих воспоминаний, принадлежащих великому русскому ученому Михайле Васильевичу Ломоносову. Человеку неуживчивому, вспыльчивому, амбициозному, неполиткорректному, мстительному, буйному во хмелю, абсолютно не подходящему под стандарты, принятые Экипажем. Гениальному и изобретательному социопату, попросту говоря.
С чего и почему произошло это переселение душ, Фрола не слишком занимает. Вновь обретенная сущность властно требует ответов на другие вопросы: кто эти неведомые инопланетные «воспитатели»? Чего на самом деле хотят от человечества? Почему вообще обратили на нас внимание? И как бы до них добраться, да взгреть по первое число, чтоб неповадно было?
Герой и мир, о которых пишет Александр Громов, стоят друг друга. Оба отчасти привлекают, отчасти отталкивают, но в любом случае провоцируют на сильные эмоции. Есть над чем поломать голову. К сожалению, автор не вытянул финал, скатившись к банальной конспирологии. «Теория заговора», конечно, отличная палочка-выручалочка для писателя-фантаста, помогающая безболезненно снять многие сложные вопросы, но от атеиста Александра Громова как-то не ожидаешь такого вот обращения к «богу из машины».
Элизабет Эймс, Стив Форбс. Спасет ли нас капитализм? Экономика эпохи iPod М.: Альпина Паблишер, 2011
Сторонники свободного рынка без ограничений получили еще один священный текст для заучивания: книгу Стива Форбса (того самого Форбса!) «Спасет ли нас капитализм? Экономика эпохи iPod». В пору, когда экономический кризис вырвался из-под контроля, правительства продолжают помогать банкам и финансовым учреждениям, вкалывая наркоману, который переживает явную ломку, одну дозу за другой (я думаю, сегодня вся мировая финансовая система как таковая доказала свою неэффективность). В это время даже самые твердокаменные либертарианцы (в России их называют либералами) начинают испытывать сомнения в догмах: в благодати «невидимой руки рынка», в чудесах приватизации, в святых дарах глобализации, и, наоборот, в дьявольской сущности государственного ценового контроля, государственного здравоохранения, государственного образования и вообще государства.
Но сильна вера тех немногих, кто спасется, и если факты противоречат догме, то тем хуже для фактов. «Верую, ибо абсурдно», — считал Тертуллиан, и Стив Форбс вместе с последователями своей секты вполне мог бы подписаться под словами карфагенского аскета: «Погребённый, воскрес: это несомненно, ибо невозможно».
Священный текст Стива Форбса написан простым языком и делится на короткие главы. Каждая глава начинается с мантры, которую нужно повторять до обретения просветления. Например, «Государственное управление…не должно применяться в отношении сложной системы авиаперевозок». Или: «Попытки ограничения действия рыночных сил в итоге…причиняют ущерб тем, кому они должны помочь». Или: «Реклама удовлетворяет абсолютно реальную потребность в информации в демократическом обществе».
После мантры следует вопрос усомнившегося, к примеру: «нравственен ли свободный рынок?», на который тут же следует ответ «Свободный рынок нравственен, потому что демократичен». Ответ подкрепляется выдержками из других святых книг (Милтона Фридмана и др.), а также свидетельствами о чудесах, творимых рынком и об озарениях его адептов.
«Я с увлечением начал читать Милтона Фридмана, Фридриха Хайека, Людвига фон Мизеса, Айн Рэнд, — приводит Форбс свидетельство основателя сети Whole Foods Джона Макки. — Я прочитал все их работы. И я сказал себе: «А ведь в этом есть смысл. Так на самом деле в мире все и происходит. Это невероятно».
«Известный драматург Дэвид Мэмет написал о похожем озарении, которое случилось с ним», — пишет далее Стив Форбс (Мэмет увидел свет, когда начал читать труды «нашего величайшего современного мыслителя» Томаса Соуэла, Милтона Фридмана и других).
Стив Форбс не ограничивается патристикой и свидетельствами религиозного опыта последователей Фридмана. Занимается он и апологетикой, то есть разоблачает происки нечистой силы, которая так и норовит поставить под сомнение постулаты веры.
«Критики свободной рыночной экономики обычно приводят преступность и коррупцию в посткоммунистической России в качестве типичного примера безнравственности, которая лежит в основе капитализма», — пишет Форбс, и тут же дает этому отповедь: капитализм-то в России — липовый.
Злобные критиканы утверждают, что во времена президента Клинтона, который обложил налогами самых богатых и запустил масштабные госпрограммы помощи малоимущим, в США наблюдался беспрецедентный экономический рост. Форбс отвечает: рост был связан с тем, что Клинтон через несколько лет снизил налог на прирост капитала с 28 до 20 процентов. Критиканы говорят, что президент Буш резко снизил налоги на богатых, но при нем экономическое процветание прекратилось, а страна оказалась на грани финансового краха. Проблема в том, что даже при Буше государственное вмешательство в экономику продолжилось, отвечает злобствующим Форбс. Мало верили в свободный рынок — вот и получили.
Когда отступники от веры говорят о странах с высоким уровнем жизни, где, при этом, высоки налоги на богатых, а свободный рынок сосуществует с государственными мерами против «дикого капитализма», приводят в пример Скандинавию. Но Форбс разоблачает и эти происки, открывая читателям глаза на истинное положение дел в Норвегии, Дании и других странах-изгоях (изгоях для обладателей истины). Жизненный уровень здесь вдвое ниже, чем в США, пишет Форбс, а у американцев куда больше автомобилей. Ведь и правда: безлошадные шведы и датчане вынуждены ездить на велосипедах! Форбс приводит свидетельство апостола о том, что на самом деле происходит в Норвегии: «Библиотечные фонды здесь удручающе устарели, общественные плавательные бассейны отчаянно нуждаются в ремонте…Когда моя теща недавно побывала в пункте первой медицинской помощи, там не оказалось средств от кашля. Наркоманы толпятся на улицах и в центре Осло…однако люди, подавшие заявку на участие в метадоновой программе, вынуждены ждать своей очереди месяцами…Я сразу заметил, что норвежцы…не отказываются от старой бытовой техники и мебели, которую мы бы выкинули. А ездят они просто на развалинах».
Очень многие норвежцы («от школьника до директора»), цитирует Форбс свидетельство верного, дошли до того, что приносят завтрак с собой на работу.
Почему же скандинавы мыкают горе, как-то пытаясь выжить в своем социализме, в то время как даже сантехники и водопроводчики Нью-Йорка, по свидетельству еще одного свидетеля из книги Форбса, между починкой унитазов похрустывают песком на роскошных пляжах карибского острова Сен-Китс?
«Более низкий уровень жизни в скандинавских странах — это цена, которую платит население за социальную защиту», — делает вывод Форбс.
Перечитав этот текст, я подумал: а уместен ли насмешливый тон рецензии на новую книгу Форбса здесь, в России? Это в Соединенных Штатах Форбс — политический маргинал, а в России его идеи очень даже в ходу — причем на самом верху власти. Именно Россия — полигон для экспериментов той секты, к которой принадлежит Форбс. Например, идея flat tax, подоходного налога, одинакового для богатых и бедных — чисто форбсовская (только в России этот налог еще ниже, чем предлагал Форбс — 13%, а не 17%).
Поэтому я думаю, что Россию ждет новая фаза «большого скачка» в правильный капитализм.
Водителю, который угробил школьный автобус, потому что решил, что он не требует регулирования, дадут новый автобус.
Альберто Васкес-Фигероа. Бора-Бора М., РИПОЛ Классик, 2011
Книгу Альберто Васкес-Фигероа трудно назвать романом в прямом смысле слова. Ни «потрясающей интриги», ни «захватывающих приключений», ни «ярких характеров», обещанных читателю некоей безымянной «испанской прессой» (на четвертой странице обложки) там нет.
Действие происходит в семнадцатом веке в Полинезии. Люди, живущие на островах, настолько оторваны от привычной нам европейской истории (цивилизации), что привязка к европейскому счету времени происходит уже ближе к финалу, когда полинезийцы встречают потерпевших крушение испанцев. Поначалу же мы вообще не можем поставить какую-либо зарубку на временной линейке. В сущности, это и не важно, потому что обитатели Бора-Бора тысячелетиями существуют в своей неизменности. Все могло случиться на сто, на двести, на триста лет раньше или позже.
На мирный и красивый остров Бора-Бора нападают злобные дикари. Какие-то другие полинезийцы, пираты, пришедшие очень издалека, из-за Пятого круга. Они «сожгли родную хату», убили короля и захватили в плен несколько красивых девушек, в том числе двенадцатилетнюю принцессу (дочь короля). Оставшиеся в живых решают защитить свою честь, т.е. догнать пиратов, уничтожить их и спасти девушек, в первую очередь — принцессу. Описание плавания-погони, во время которого ничего особенного (с точки зрения «интриги») не происходит, и составляет основное содержание книги.
Особым авторским приемом является использование современных терминов. Он оговаривает это в самом начале, в примечании: применяются привычные читателю меры (длины, скорости, веса), чтобы не загромождать повествование. То есть, полинезийцы семнадцатого века говорят, что их катамаран идет со скоростью семь узлов, а длина доски — три с половиной метра.
Но Васкес-Фигероа заходит в своей «модернизации» гораздо дальше. Он рассуждает о депрессии, о хандре (почему сразу не о «сплине»?), которые охватывают моряков при долгом плавании. «Аборигены никогда не доверяли всезнайкам, предпочитая вполне конкретных специалистов», сообщает автор, комментируя желание правителя острова посоветоваться с «простым» плотником. Что ж, если учесть, что на острове один плотник, один навигатор и т.п., то «простой плотник» превращается во что-то вроде министра.
Вполне современная лексика — «карательная миссия», «уникальный шанс», «солнце нагревало палубу до температуры кухонной плиты», «эластичная ткань», — встречается не только в авторской речи, но и в прямой. «Ты должен строго следовать моим инструкциям», «Остров большой, и нам нужно как минимум два дня, чтобы исследовать его».
Не то чтобы я ратовала за переизбыток «туземных слов» или «стилизаций», вроде «о великий маниту, ниспошли нам дождь», — но нарочитое осовременивание текста вызывает вопрос: а в чем особенность психологии полинезийцев? Автор в самом начале обмолвился, что это были люди другие. Не похожие на нас, офисных служащих начала двадцать первого века. Да, Капитан Очевидность, абсолютно точно. Но в чем конкретно заключается эта инаковость? Да ни в чем… Психологически они ровно такие же. Владимир Арсеньев, общаясь с Дерсу Узала, с огромным интересом подмечал все характерные черточки, присущие этому не похожему на него человеку: анимизм, особые воззрения на природу, обостренная наблюдательность и т.п. Васкес-Фигероа в этом отношении — прямая противоположность Арсеньеву. Может быть, потому, что он не наблюдал полинезийцев вблизи? Но местом написания книги указан остров Бора-Бора…
Вот забавный эпизод (стр.129): «аборигены» (так то и дело именует своих героев автор) прибегают к помощи жреца, чтобы отвести от себя опасность, грозящую им со стороны акулы-убийцы. «(Они) ранее никогда не сталкивались со столь неприветливым и тщеславным верховным жрецом, который вел церемонию и совершал жертвоприношения настолько церемонно и скучно, что половина участников празднества заснула и теперь сладко похрапывала».
Читателю нетрудно представить себе автора, сладко похрапывающего на нудной проповеди местного священника в жаркий воскресный день. Но если это дикари-с, с их твердой верой в духов, в силы природы, которые необходимо задобрить? И речь идет не о чем-нибудь, а о вполне конкретной акуле-убийце? И они, представьте себе, соскучились, потому что церемония была слишком церемонной. Что касается «тщеславности» жреца, то из текста это никак не следует. Жрец как жрец. Чем-то там обмазался, перерезал горло жертвенным животным, вошел в воду и там взывал к совести гигантской белой акулы. В общем, сделал все как положено. (Акула, кстати, отстала).
Еще одна любопытная деталь — в тексте упоминается некая секта «ариоев». Любопытно, кстати, что в одном месте не то автор, не то переводчик перепутал слова, и один персонаж умоляет другого «никогда не вступать в касту ариоев». В касту вступить, в общем-то, нельзя… а вот в секту можно.
Ну так вот, эта самая секта там присутствует и время от времени звучит. Она могущественная, вроде как тайная, хотя все о ней знают. И знают тех, кто в ней состоит. Члены секты пытаются завербовать туда молодежь. И даже настаивают. Потому что если ты не масон… э… простите, если ты не ариой, то тебе трудно сделать карьеру. А быть ариоем не сладко. Например, от некоторых ариоев требуют, чтобы они убивали своих сыновей. Мол, так они полнее будут принадлежать секте. Это не очень понятно (кто же будет продолжать светлое дело, если у ариоев не станет сыновей?), ну да ладно.
Среди участников «карательной миссии» есть влиятельный ариой — главный воин. (Мы уже помним, что в книге описан маленький народ, там один навигатор, один садовник — и один воин). И… ничего. Чем он плох-то? Чем опасен? Чем вообще характеризуется секта? Каковы главные занятия членов секты? Почему в ней состоять выгодно? Ничего конкретного. И в сюжете она вообще никакой роли не играет. Ну, есть и есть какой-то там ариой, непонятно какой и зачем.
Самое интересное в «Бора-Бора» — рассказ автора о навигационных навыках полинезийцев. Кто увлекался книгами Тура Хейердала, с интересом прочтет и эту.
У них нет письменности, но есть «человек-память». Это особенный человек, обязанность которого — запоминать все важные события. Его память — своего рода энциклопедия и летопись одновременно. Правда, не очень понятно, что будут делать жители Бора-Бора после того, как их «человека-память» убили злые злодеи. Что-то (энциклопедию звезд) помнили навигаторы, старый и его преемник, а летопись? Летопись пропала…
Есть и «человек-возвращение»: тот, на чью кожу наносится татуировка с картой островов, мимо которых проплывают путешественники. Разглядывая татуировку (которая растет и ширится по мере продвижения в чуждые воды), навигаторы смогут потом найти путь домой.
«Подсказки были везде. На теле Ветеа Пито, чью кожу уже украшала тщательно прорисованная татуировка со множеством деталей — настоящий путевой журнал, с помощью которого можно найти дорогу назад и избежать многих опасностей. На большой морской карте, сотканной из пальмовых листьев, на которой маленькие ракушки обозначали острова, а веточки и разноцветные перья — направления ветров и течений. И наконец, на палубе катамарана, где Мити Матаи (главный навигатор) выжег изображения звезд и созвездий, чтобы юноша (новый навигатор) мог везде, начиная от кормы и заканчивая форштевнем, прочесть все авеи'а, сопровождавшие моряков по пути на восток или восток-юго-восток. Именно на них надо ориентироваться, чтобы добраться до берегов Бора-Бора».
Устами Мити Матаи автор расскажет, как по плеску волны определить расстояние до ближайшего острова или как по внутренностям убитой чайки понять, преследует ли наших героев вражеская лодка. Мы узнаем, каким образом полинезийцы умели грести без плеска и как они понимали, что остров впереди — вулканический.
Сюжетных неожиданностей в тексте не будет: конечно же, наши герои найдут похищенных девушек и покарают пиратов; конечно же, главный герой осуществит свою мечту и станет навигатором; конечно же, «Летучая Рыба» (название лодки) с победой возьмет курс к родным берегам. Это все понятно буквально с первых строк книги. Ее сильная сторона не в этом, а в описании некоторых деталей полинезийского навигационного искусства. Впрочем, подозреваю, что у Хейердала то же самое описано гораздо содержательнее.
Джон Элиот. Сверхдостижения. Работая меньше, добивайтесь большего М.: Альпина Паблишер, 2011
О том, что в каждом из нас сидит «внутренний ребенок», знает любой человек, мало-мальски знакомый с психологической литературой. Но, если верить доктору философских наук Джону Элиоту, этому малышу придется потесниться. Ведь для того, чтобы достичь жизненных высот, тебе придется разыскать в себе еще и… «внутреннюю белку»!
Эта животинка хороша тем, что помогает в критический момент действовать инстинктивно, отбросив сомнения и страхи. По мнению автора, именно умение неординарно мыслить и реагировать в сложных ситуациях отличает людей выдающихся от всех остальных. Кому-то это качество дано от рождения (и их имена у всех на слуху), а всем остальным должна помочь эта самая книжка.
Конечно, одного только чтения (и даже успешных поисков «белки»!) будет недостаточно. Поработать над собой тоже придется. Но у этого пособия по самосовершенствованию есть несомненный плюс: читатель может определить степень своего текущего несовершенства и оценить предстоящий фронт работ. Теоретический текст (впрочем, изобилующий яркими практическими примерами из жизни крупных спортсменов и бизнесменов) разбавлен емкими таблицами. Они помогают разобраться в самых актуальных психологических вопросах. Например, в таких: подлинно ли ты предан своему делу или всего лишь ложно понимаешь эту преданность? Казалось бы, тут все очевидно…И тем не менее, благодаря этому несложному тесту можно обнаружить немало сюрпризов в собственном отношении к делу!
А дело должно быть несомненно любимым — тут Элиот Америки не открыл. Зато два других его посыла выглядят вполне свежими, актуальными и относительно выполнимыми.
Во-первых, нервное напряжение — это хорошо! Ведь это всего лишь физиологическая реакция организма, «сигнал» о том, что он готов к решительному рывку. И нужно не пытаться «успокоиться», а использовать вырабатывающуюся нервную энергию в своих целях — на всю катушку! Другое дело, что нервное напряжение обычно сопровождается совершенно ненужным беспокойством. Вот от него-то как раз и нужно избавляться — в книге рассказано, как можно попытаться это сделать.
Во-вторых, совершенно не обязательно ударно работать. Скорее, наоборот — в конце такого тяжкого трудового пути тебя ждет не признание, а язва желудка. Для того, чтобы достичь серьезного успеха, нужно научиться делать в работе прицельные, точные удары, уметь сосредотачиваться на главном и быстро переключаться с одного вида деятельности на другой. Вот это применить на практике уже посложнее, чем научиться радоваться стрессу. Впрочем, у автора книги есть рецепт и на этот случай. Точнее сказать, не рецепт, а своеобразный домашний тренинг для читателя. Выполняй заданные упражнения почаще — и все получится!
Немного снижает психологический градус книги ее «американистость». Все западные эксперты, рассуждающие о жизненном успехе, очень любят приводить примеры из большого спорта. И доктор Элиот — не исключение. Но его вдохновенные слова об успешных свингах в гольфе, или о бэттингах, хиттингах и питче в бейсболе читаются скучновато. Просто в силу того, что в нашей стране эти виды спорта не слишком популярны. И абсолютному большинству читателей сложно оценить красоту описываемых побед. Примеры из жизни американских бизнесменов в этом смысле кажутся более интересными — хотя бы потому, что, несмотря на малую известность упоминаемых персон в наших краях, их успехи очевидны, любопытны и соизмеримы в цифрах (и, разумеется, суммах).
Скажем так — немедленно после прочтения «Сверхдостижений» Биллом Гейтсом ты не станешь. Но несколько полезных мыслей, вполне реально применимых в обычной жизни, тебе обязательно запомнятся. Может быть, именно они и подтолкнут тебя к грандиозному успеху?
Наталья Толстая. Я хочу быть с тобой: Учебник счастливой жены Ростов-на-Дону, "Феникс", 2011
В последнее время учебников, справочников, руководств, «советчиков», «подсказчиков» на все случаи жизни в книжных магазинах становится больше и больше. Современный ритм жизни не позволяет человеку остановиться, задуматься, даже если дело касается его жизни, его счастья, его семьи. Часто случается так, что вопросов много и ответы на них хочется получить здесь и сейчас, не рефлексируя, не раздумывая. Не останавливаясь. А все так же на бегу. Быстро, точно. Чтобы кто-то похлопал по плечу и сказал: «Дружок, я уже был в такой ситуации. Я знаю, что нужно делать. Слушай меня. Делай как я. И всё будет ОК!». И так хочется верить и слушать. Или хотя бы покупать и читать книги, на обложках которых написано «Секреты счастья», «Курс молодой стервы», «Заработать один миллион за год — легко!».
Человеку хочется верить в чудо. Например, в то, что авторы таких книг действительно готовы помочь в любой сложной ситуации, подсказать и рассказать, что делать и как поступать. И что самое главное — эти авторы действительно знают, как это сделать!
Наталья Толстая — известный «звездный» психоаналитик и телеведущая, специалист «антипикапер». Как не поверить, что уж она-то знает, как жить, как любить и как любовь свою сохранить и приумножить. Её книга так и называется «Я хочу быть с тобой. Учебник счастливой жены». Книга для тех, кто уже замужем и хочет свой брак сохранить.
«Я хочу быть с тобой» — действительно можно назвать учебником. Тут и лекции, и вопросы, и задачи, и примеры из жизни, и даже контрольные работы. Кажется, что проще уже некуда — открыла книгу, подготовилась, и вот ты уже действительно счастливая жена, мать семейства, любимая невестка. Но не будем забывать начало великого романа: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему…». Потому такой вот учебник может подойти далеко не для каждой семьи, в которой есть проблемы. А семьи, в которых все хорошо, на подобные учебники даже заглядываться не станут.
Учиться жить на чужих ошибках, слушать советы — просто. Такая вот иллюзия создается, когда читаешь эту книгу. Ведь у автора и по совместительству героини книги, самой Натальи Толстой, все получается. Она приятна во всех отношениях, легко справляется со своими проблемами. А с обложки на нас смотрит симпатичная ухоженная женщина. Появляется мысль: «Если у нее всё так здорово получается, то и я смогу». И это самое важное, что может дать книга. Она вселяет надежду и веру в себя.
А советы .. . Любые советы, подсказки нужно слушать с осторожностью. Ведь в жизни ничего универсального, для всех, не бывает! Каждый строит свою жизнь, по-настоящему не похожую и неповторимую. И подобрать «учебник», чтобы стать действительно счастливым ? невозможно. Потому что даже счастье у каждого свое. Одинаковым оно не бывает.
Те советы, что собраны в этой книге, возможно, действительно могут оказаться для кого-то полезными. Наставить на путь истинный. И это хорошо. Если женщина, прочитавшая эту книгу (а книга предназначена именно для женщин), сможет выбрать то важное и нужно именно для себя и своей семьи и правильно применить в жизни — значит, учебник ей действительно помог. Главное помнить: жизнь — это не контрольная работа, её не перепишешь.
Гордон Далквист. Черная книга смерти М.: ЭКСМО, СПб.: Домино, 2011
Гордон Далквист, как мы узнаем из аннотации, — нью-йоркский драматург, а цикл о «стеклянных книгах» — его дебют в мире большой толстой прозы. К дебютным книгам можно относиться по-разному; но обычно именно первую книгу человек пишет потому, что очень хочет ее написать, а последующие создает из самых разнообразных побуждений. Поэтому первая книга бывает если не очень искусной, то в любом случае вполне искренней. Любители блуждать по темным лабиринтам мозговых извилин нью-йоркских драматургов — тексты Далквиста для вас.
«Черная книга» написана в стиле фэнтези-паропанка, и само это обстоятельство, несомненно, делает ее весьма притягательной для читателя. Персонажи, действующие в этом заманчивом мире, задуманы интересно и ярко: энергичная наследница больших американских денег мисс Темпл, гувернантка сложной судьбы Элоиза, наемный убийца с изувеченным лицом и непростой душой по прозвищу Кардинал Чань, военный врач доктор Свенсон. А также разные злодеи. Все происходит сразу же после крушения дирижабля на пустынном берегу, где живут лишь полудикие рыбаки. По-моему, задумано и начато сильно, хорошо.
Но… Да, тут начинаются разные «но».
Хоть автор и заявляет, что «Черная книга смерти» представляет собой самостоятельное произведение, хоть он и дает в самом начале краткие вводные касательно каждого из ключевых персонажей, — а все-таки без первого тома, без «Стеклянных книг пожирателей снов», читать «Черную книгу смерти» сложно. Правда, персонажи постоянно возвращаются к событиями минувшего. Однако читатель чувствует себя человеком, который пришел к середине вечеринки и тщетно пытается разобраться — вон та девушка, она с тем парнем или они просто друзья? И что тут вообще происходило?
В первом томе было очень много смертей. Если прислушиваться к персонажам, постоянно пережевывающим минувшее, — так просто горы трупов. Все убили всех, кроме тех четверых и, может быть, еще какой-то кровавой графини.
Фэнтезийная завязка выглядит многообещающе. Некий безумный умник создал стеклянные книги. Книги из синего стекла, которое, в свою очередь, изготавливается из особой синей глины. Чистая, такая книга забирает у человека воспоминания. Все. И человек превращается в лепечущего идиота. Заполненная, такая книга передает воспоминания читающему. И это ужасно, потому что воспринимающий берет себе все чужие мысли без остатка, вместе с физическими и эмоциональными ощущениями. Книги эти были разбиты. Но и осколки, содержащие искаженные, «сплющенные» воспоминании, способны сводить с ума.
Спасшиеся с дирижабля оказываются, как уже было сказано, на малоцивилизованном берегу. Ни городов, ни приличных гостиниц. И здесь начинают происходить загадочные убийства. Людей находят с вырванным горлом. Крови нет, зато есть следы проклятой синей глины. Понятно, что кто-то из злодеев уцелел и действует. Местные жители, однако, грешат на волков (или волколаков). В любом случае, чужакам здесь не рады.
Книга написана длинно и не вполне внятно. Много эпизодов томительно долгих и неясно, для чего преподнесенных. Какие-то бесконечные походы на конюшню и разговоры с конюхами, двусмысленные взгляды и намеки (причем зачастую на пустом месте и, главное, не несущие никакой смысловой нагрузки — они не работают ни на сюжет, ни на образ героини). Какие-то погибшие люди в больших количествах и малопонятные, полные угрожающих намеков, долгие разговоры мисс Темпл с Элоизой. Иногда кто-нибудь задает вопрос, касающийся непосредственно сюжетного или характерного интереса, но… как раз такие вопросы остаются без ответов. Персонажи мгновенно переключаются на пустую и многозначительную болтовню ни о чем. И это раздражает больше всего.
Мешает и язык, которым написан роман. Я понимаю, что это перевод и что за большинство тягучих недоумений несет ответственность сам автор. И все же удручающе выглядит текст, который требует постоянных пояснений после каждого абзаца.
«Проснувшись после первого сна, которому предшествовала целая ночь отчаянной борьбы за жизнь мисс Темпл, доктор Свенсон наконец заснул. А проснувшись, испытал необъяснимую легкость в теле…»
— Ну это он сначала, наверное, быстро задремал от усталости, потом проснулся, помогал спасти мисс Темпл, а потом опять заснул, а потом опять проснулся…
«Свенсон заглянул в черные стекла его очков и снова ощутил, насколько необычно он (Чань) выглядит, насколько узок (как у южноамериканской птицы, которая питается только долгоносиками, обитающими в коре одного-единственного вида мангровых деревьев) ареал обитания этого человека. Потом Свенсон подумал о себе и презрительно усмехнулся: тоже мне — сравнил Чаня с попугаем! Он и сам чем-то напоминал тритона».
— Ну это, мнэ-э, наверное, имелось в виду, что Чань… Э… Не знаю… Если он наемный убийца, то, по идее, должен легко переносить тяготы любой среды обитания, иначе как он выполняет свою работу? А тритон… Ну, наверное, тритон не имеет право судить попугая…
Еще читателя порадует «тень межножья» мисс Темпл, а если поискать — то и другие чудесатости. В одном месте мисс Темпл проглатывает слюну трижды на двух страницах. Читателю, в общем, повезло, поскольку автор хотя бы не концентрируется на том, что и как жуют герои. Книга изобилует причудливыми сравнениями: «Мисс Темпл присмотрелась к торчащим осколкам, похожим на редкие зубы моряка»… — Почему именно моряка? И если моряка — то какого? И разве редкие зубы — признак именно моряка? Не торговца? Не лжеца? Не еще кого-нибудь?
«Мисс Темпл стала кое-как спускаться. На середине склона пришлось подчиниться силе тяжести и присесть, а остальную часть пути преодолеть на манер краба». Какой манер у краба — об этом читателю предстоит догадываться самостоятельно. Вероятно, мисс Темпл ползла боком, отталкиваясь клешнями.
Стильный мир, населенный стильными героями и преступниками, совершающими крайне стильные, извращенные преступления, преподносится некрасивым языком. И это большой минус.
Яркие картинки паропанковского бытия тонут в мутном потоке необязательных происшествий, которые отвлекают читателя и не дают ему сосредоточиться на происходящем — второй большой минус книги.
Толковый сценарист, поломав некоторое количество времени голову, несомненно, может создать основу для неплохого фильма (а еще лучше — мини-сериала). И если создатели его не изойдут на спецэффекты, трюки и назойливую динамичность, а обратят основное внимание на проработку образов (Далквист задумал их достаточно ярко и выпукло и даже отчасти сумел воплотить собственную задумку), — то выйдет очень хорошо. Но что-то гложут меня сомнения…
Развязка романа предельно кровава. Вероятно, ожидается третий том. Мы уже убедились: герои «дирижабля и цилиндра» так просто не погибают. Они живучи и коварны. Оставшийся в живых (полуубитый) персонаж из последних сил движется в город. Чтобы там умереть. «Но сначала отомстить». Берегитесь, берегитесь. Скоро все начнется сначала.
Абилио Эстевес. Спящий мореплаватель М.: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2011
Куба, несомненно, принадлежит к числу земель, обладающих резким запахом. Можно даже сказать — резким «литературным» запахом: кубинский текст представляет читателю нечто невообразимое — тропический рай, окрашенный в серые краски. Это не жуткий мясисто-болотный цветок Гаити из романов Грэма Грина; это прежде всего скудно и некрасиво. Такова ли реальная Куба? (И стоит ли углубляться в дебри неразрешимого вопроса — что есть реальность и существует ли она вообще?)
Абилио Эстевес — не первый писатель, который воспринимает Кубу через тяжкий, полный призраков сон (можно вспомнить, например, роман Кристины Гарсиа «Кубинские сновидения»…) Эта страна, «похожая на крокодила» (в известном стихотворении кубинского поэта Николаса Гильена — на ящерицу «с глазами как влажные камни»), тяжело ложится на душу своих обитателей.
«Спящий мореплаватель» создает «ощущение Кубы» на протяжении почти столетия: от Кубы постколониальной, Кубы, где были богатые в белых штанах и бедные в лохмотьях, где были виллы, и плантации, колониальные разочарования, американские казармы и преследования негров, — до Кубы социалистической, «когда случилось то, что случилось».
Давным-давно жил некий состоятельный американец. Он построил дом на «некрасивом пляже». Хороший дом из дорогой древесины, которую привезли из Соединенных Штатов. Дом, который устоял перед всеми бурями и циклонами, перед причудами климата и истории почти в течение столетия. Затем доктор умер, а дом завещал своему кубинскому помощнику (слуге? прихлебателю?) И вот в этом-то доме живет несколько поколений одной семьи, живет и грезит, и мучается сновидениями — почти как в том стихотворении Гете (переложение Лермонтова), где южная пальма и северная сосна взаимно видят друг друга во сне.
Начало семьи теряется в конце девятнадцатого века: «Белая приходская церковь с кривой колокольней; несколько грязных улиц; несколько лавок, торгующих мясом и соленой рыбой; магазины военной одежды; китайские прачечные; знаменитая булочная воинственного баска из Бильбао, который время от времени в припадке гнева поджигал собственный магазин, чтобы потом плакать на пепелище; маленькая больница на двенадцать коек; и несколько роскошных вилл, окруженных садами, в которых росли все воображаемые тропические фрукты. И американские казармы». — Вот Куба 1910 года, когда будущий глава семьи, которого потом назовут «Полковник-Садовник» придет в казарму и объявит, что хочет быть солдатом…
Событием, формально объединяющим все сюжетные линии, становится ожидание урагана. Нагнетание атмосферного давления (а вся жизнь на «этом острове» — сплошное ожидание катастрофы) сопровождается рассказом о каждом из действующих лиц.
Среди членов семьи много стариков, каждый с собственной долгой, горькой историей — историей надежд, разочарований, с собственной личной легендой о том, как могла бы сложиться жизнь, и как она чуть было не сложилась, если бы не некоторые обстоятельства.
Разобраться в родственных связях персонажей книги довольно сложно, но возможно. В «Кубинских сновидениях» автор начертила генеалогическое древо, чем сильно облегчила читателю работу. Абилио Эстевес этого не сделал. Но, если честно, при перечитывании романа стоит выписать имена и соединить их стрелочками. С одной стороны, это явит картину в ее сложных связях, с другой… с другой стороны подчеркнет одиночество каждого из героев.
«На самом деле мы умираем и рождаемся много раз, и каждая смерть окончательная, и каждое новое рождение нее имеет ничего общего с предыдущим, и каждый из нас — это всего лишь вереница наложенных друг на друга личностей, без всякой связи между ними… Кроме нескольких разрозненных и нелепых воспоминаний, осколков воспоминаний, ничего не осталось от той Андреа в этой сегодняшней Андреа, семидесяти семи лет, старой и уставшей. Теперь я старуха, которая убирает коровье дерьмо, никогда не смотрит на мор и вяжет… никому не нужные носки…» Может быть, поэтому автор и не стал чертить стрелочки и проводить линии: каждый из его героев не равен сам себе… Но это слишком сложно. Сложные книги следует читать просто, с доверчиво раскрытыми глазами проглатывая любые измышления, которые изольют на тебя персонажи и автор.
Постепенно они расскажут все. Паузы между рассказами легко заполнить собственными — нет, не домыслами, а ощущениями.
Нам подробно объяснят, откуда взялась Мамина — чернокожая старуха, которая изначально воспринимается как член семьи, как родственник. Объяснят, почему она поменялась именем со своей собакой — не той самой собакой, Маминой Первой, но с такой же самой собакой, с Маминой Неизвестно Какой… Человек проживает несколько жизней, собака — одну. Один и тот же человек — это разные люди, разные собаки — это одна и та же собака…
Нельзя сказать, чтобы они были так уж проамерикански настроены, эти старики и юноши, эти старухи и девушки, запертые в доме и в тюрьме своих вожделений. Скорее, они преданы исключительно собственной мечте, неявной, невыраженной, невозможной: вернуться в молодость, прикоснуться к возлюбленному, вновь сесть в тот самый поезд, который повезет к неосуществившемуся счастью.
Проблема лояльности режиму Кастро преобразуется в проблему честности. Диктаторы приходят и уходят, а твоя душа остается навеки. Элиса, актриса одного из гаванских театров, — единственная из всех — проявляет некоторую общественную активность. Она голосовала против диссидента. Иначе она лишилась бы работы в театре. Двоюродный брат Оливеро был единственным, кто высказался по этому поводу: «Моя дорогая Элиса… глупо прыгать и кричать от радости, если ты чего-то боишься. Но и стыдиться нечего. Прости меня за тривиальность, но напоминаю тебе, что мы всего лишь люди… В подлые времена нет ничего удивительного в том, что и в тебе открывается подлость. Пусть самая маленькая… Можно сказать, что это закон, смелость не просто дается с трудом, иногда она просто невозможна. Жить в такое время, пройти по грязи и не запачкать одежды… это не отвага, не героизм и не божий дар, это просто невозможно».
Единственный путь — устраниться. Запереться в доме. Заколотить окна, чтобы не проник циклон. Молчать и прятаться.
И все же они не перестают мечтать о бегстве с Кубы. Приросшие к «некрасивому пляжу» и дому, они спят и видят, бодрствуют и грезят — одно и то же: другая страна. Снег. Озеро, покрытое льдом. Сосны.
Отъезд с Кубы был вначале возможен, и сотни тысяч кубинцев воспользовались этим. Но не члены «нашей» семьи. Они остались в своем прекрасном доме. Мысли об эмиграции начали появляться тогда, когда это стало невозможным. Смертельно опасным. И все же один из них бежал, пользуясь циклоном, надвигающимся ураганом, когда в море выходить так опасно, что пограничники не рискнут разыскивать беглеца. Как во сне, сел он в лодку и отплыл. Он грезит и плывет, и любящие его грезят о том, как он грезит, — и продолжают вязать носки, ругаться между собой, заколачивать окна, вспоминать прошлое.
Где-то далеко есть озеро, покрытое льдом. Где-то за окном идет снег. Мореплаватель спит, мореплаватель открывает глаза. За пеленой грез остался остров, «похожий на крокодила».
Абилио Эстевес — кубинец, живущий в Барселоне. В какой-то мере это, возможно, освобождает его книгу от «Американской Мечты», позволяет оставаться объективным и беспощадным, по-европейски стильным. Когда-то потеря Кубы — последней заморской колонии — породила в Испании мрачное «поколение 1898 года». Теперь голос этого острова, «никогда не знавшего хороших времен», звучит из Испании.
Декларация Прав Человека в пересказе для детей и взрослых
Андрей Усачев. Декларация Прав Человека в пересказе для детей и взрослых СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2011
Не так давно прошла встреча президента… то есть премьер-министра Российской Федерации Владимира Путина с писателями. Я сразу обратила внимание, что на фотографиях со встречи рядом с Владимиром Владимировичем сидит, скучая, Андрей Алексеевич Усачёв. Подперев голову кулаком, он грустно смотрит вперёд. Мне стало интересно, какой вопрос Андрей Алексеевич задал на встрече. Просмотрев стенограмму события, я не нашла в нём фамилию Усачёва. И действительно — зачем что-то говорить на встрече, если всё можно сказать в книге…
Хотя в книге «Декларация прав человека в пересказе для детей и взрослых» речь идёт, конечно же, об общечеловеческих правах. Первое издание книги под названием «Приключения маленького человечка» увидело свет в 1993 году, когда новенькое знамя демократии ещё не выцвело. Главный герой книги — маленький зелёный человечек. Раньше, когда мне доводилось видеть маленьких зелёных человечков, я знала одно — что пора переходить дорогу. Теперь я знаю, что при этом надо соблюдать права этих маленьких и очень зелёных. Тем более — в наше время.
Сейчас, спустя почти 20 лет, текст книги заиграл совершенно другими красками. Так всегда происходит с хорошими книгами: они остаются актуальными, в них отыскиваются новые смыслы. Если бы я случайно не узнала, что книга была издана ранее, я бы сочла, что описанные истории — современные, смелые и актуально-политические. Более того — критикующие нынешнюю власть. Критика сдержанно-ироничная, но всё же! Если рассматривать книгу в целом, то получится, что критика властей идёт от лица партии «Зелёных» — ведь именно эту партию организовывает герой книги.
Горькая ирония проглядывается даже в названии серии, в которой выпущена книга — «Весёлые уроки профессора АУ». Название как бы говорит нам — АУ! Где вы, права человека? Ау!..
А дальше появляются аллюзии и на несправедливое содержание людей в тюрьмах, и на строительство дорог, ради которых срубается всё, что встанет на пути. Интересен раздел о выборах мэра и рассказ о том, что каждый человек имеет право выбирать и быть выбранным. Да, когда-то мэров и губернаторов выбирали обычные люди. Сейчас об этом можно рассказывать детям, будто сказку.
И Андрей Усачёв представляется мне теперь не меньше чем Нострадамусом — кажется, будто он предсказал все дальнейшие политические события. Только подумайте — ещё в 1993 году он дальновидно назвал сотрудников министерства внутренних дел Милицией-Полицией. Так кто же вы, Андрей Алексеевич? Стоит ли нам перечитывать «Умную собачку Соню», чтобы узнать, что ждёт нас в будущем?
Книга живая и весёлая, а маленький зелёный человечек лично у меня вызывает большую симпатию. Потому что он — человек с активной гражданской позицией. А людей с активной гражданской позицией остаётся всё меньше и меньше. А он — из тех, кому не всё равно.
А этот маленький человек с большой буквы хочет, чтобы люди, большие и маленькие, соблюдали Всеобщую декларацию прав человека, принятую в 1948 году. Не так уж и много, правда? В книге перечислены не все права, а лишь удобные для объяснения детям, изложены они просто и понятно.
Маленький зелёный человек кажется супер-героем — ведь ему удаётся урезонить буквально всех. В его руках страшное оружие — он знает свои права! К сожалению, далеко не у каждого даже сейчас есть это оружие. Он отстаивает право личной переписки, залезая в конверт — ведь он такой маленький! Мне приходилось получать разорванные и вновь заклеенные скотчем конверты. Поэтому я бы с удовольствием посмотрела бы на выражение лиц работников почты, когда на них из конверта посмотрит отправитель…
И, в то время как писатель создал отличную книгу на все времена (а поправки в декларацию прав человека вряд ли предвидятся), то стоит посмотреть на издание — предназначенное и для детей, и для взрослых. В аннотации книги говорится: «Иллюстрации к этой книге нарисовал известный художник-карикатурист Александр Валерьевич Зудин. Зоркий взгляд художника подметил много смешного в социальных противоречиях, о которых говорит автор». На мой взгляд, иллюстрации книги диссонируют с текстом. В первых изданиях зелёный человечек был маленьким, молодым и бодрым. В новом варианте он — бодрый старичок. Бодрые старички часто имеют активную гражданскую позицию, поэтому к старичку сразу же относишься настороженно — не будет ли бурчать? Может, он не так уж серьёзен в защите своих прав, а делает это в силу соответствующего возраста?
На одной из иллюстраций детей порадуют натуралистичные картинки, которые рассматривают жители города. Среди картинок — не прикрытый фиговым листом Адам, с сомнением смотрящий на яблоко (и Ева рядом с ним во всей красе). По иллюстрациям совершенно не понятно, в какой стране и в какое время происходит действие. Судя по одежде простых граждан, они живут в дореволюционное время. Но зелёный человечек, скорее, в костюме скаута, а в его доме горит свет.
Рядом на иллюстрации присутствуют мужчины в костюмах, шляпах и с пушкинскими бакенбардами, рядом — женщины с корзинами, а в корзинах французские багеты и булочки. Уже на следующей странице — злой мужик в тельняшке и трениках с подтяжками. На плече Большого Начальника мы видим надпись «Шэф милиции-полиции», газеты разносят русские парни в лаптях и красных рубахах, домик маленького человечка приезжает ровнять с землёй бульдозер… Нестыковок во времени и месте действия множество, но больше всего поражает бабушка маленького зелёного человечка, которая моложе своего внука. Но внук, хоть и стар, тоже не промах — берёт себе в жены молоденькую блондинку.
Получается, что текст и иллюстрации рассказывают две совершенно разные истории. Какая вам больше по душе — выбирайте сами. Ведь каждый человек имеет право выбирать и быть выбранным!
Э. Гроув. Выживают только параноики М.: Альпина Паблишер, 2011.
«Такие книги опасны… Они заставляют людей думать» П. Друкер
Сложно что-то добавить после эпиграфа Питера Друкера, помещенного издательством «Альпина Паблишер» на развороте суперобложки.
Да, эта книга заставляет думать. Думать любого современника ее автора Эндрю Гроува, являющегося свидетелем глобализации мировой экономики, ужесточения конкурентной борьбы и ограниченности ресурсов, непрерывных инноваций и изменений технологий. В условиях постоянного поиска синергии, интеграции не только отдельных компаний, но и экономик стран в целом, не только перед наукой встают задачи трансформации традиционной идеологии управления и управленческого инструментария. Любой прочитавший книгу Э.Гроува « Выживают только параноики» ( Only the Paranoid Survive ) понимает, что современное ускорение изменений будет иметь и для него определенные последствия.
Действительно, в своей книге автор через призму истории компании Intel и других представителей компьютерной индустрии (фирм IBM , Dell , Hewlett Packard и других) легко и просто показывает изменения, связанные с необходимостью конкурентной борьбы, дальнейшей горизонтальной интеграцией и специализацией бизнеса. При этом «открытия» ждут читателя в каждой главе – от нового для отечественной школы менеджмента понятия «стратегически переломных моментов», которое появляется уже во вступлении, дополнения пяти сил конкуренции Майкла Портера шестой силой (силой смежников), до объяснения того, что подобные изменения могут произойти не только в индустрии высоких технологий.
Являясь одним из основателей компании Intel , Эндрю Гроув объясняет, что подобные изменения легко могут коснуться не только любой отрасли, но произойти и с карьерой, а также жизнью отдельного человека. При этом Э. Гроув, выросший в «сфере промышленного производства», как свидетель постиндустриального развития общества в доступной форме знакомит с читателей с примерами переворота в индустрии кино и индустрии перевозок.
Однако, знакомясь с успешным опытом, мы и сегодня продолжаем использовать, в том числе и в стратегическом менеджменте, методологии, которые хорошо показали себя в другом мире - прошлом. В результате, читая, завидуешь слушателям курса стратегического управления Школы бизнеса Стэнфордского университета, которым, как я думаю, Гроув на своих лекциях также легко раскрывает не только «аморфную природу» стратегически переломных моментов, но и рассказывает о реальном практическом опыте их прохождения.
Кому полезна эта книга?
Э. Гроув сам отвечает на этот вопрос еще во вступлении, отмечая, что опыт прохождения через стратегические переломные моменты одинаков для отдельного индивидуума и компании (любой отрасли и сферы бизнеса) в целом.
Обращаясь к российским читателям и надеясь на устойчивое развитие России, он предлагает российским деловым кругам учиться на ошибках компаний, работающих на зрелых рынках. Российскому менеджменту он раскрывает свое видение действий компании Intel в стратегически переломные моменты.
В контексте отдельного индивидуума , посвятив десятую главу переломным моментам в карьере и объяснив, что «Ваша карьера - это исключительно ваш бизнес, а вы – его генеральный директор», Э. Гроув рекомендует не использовать старый порядок вещей. В соответствии с его советом следует направить энергию «на приспособление к новому миру, на приобретение навыков, которые понадобятся вам, чтобы процветать в нем и придать ему нужную форму». Чем всем я в заключение и желаю заняться!
От себя лишь добавлю, что в условиях пересмотра временных рамок, границ стратегического менеджмента, трансформации его инструментария книга крайне полезна и преподавательскому составу ВУЗов , призванному донести истину до своих подопечных.
Айн Рэнд. Возвращение примитива М.: Альпина Паблишер, 2011
Вы считаете необходимым разрешить проведение гей-парадов в Москве? Вы считаете обязательным преподавание основ православной культуры в школах? Вы считаете, что социально незащищенные жители Москвы должны получать жилье бесплатно? Если вы трижды ответили утвердительно, то книгу «Возвращения примитива» Айн Рэнд, наверное, вам читать не стоит. Собранные в ней статьи — это ода индивидууму и интеллекту, а потому мысли, которые излагает автор, вряд ли будут по нутру тем, кто считает, что общество что-то кому-то должно. Резкая на эпитеты и примеры, Айн Рэнд как будто описывает не Америку конца 60-х, а Россию «нулевых». «Ни отдельный человек, ни народ в целом не могут существовать без какой-либо философии», — утверждает она и, читая страницу за страницей, ты понимаешь, почему современное российское общество находится в том нехорошем месте, название которого произносить неприлично.
В первых статьях сборника Айн Рэнд анализирует американскую систему образования, видя в ней основную виновницу кризиса капитализма, разлагающегося под влиянием социалистических идей о равенстве и коллективизме, в виде подчинения интересов личности интересам общества. В статье «Компрачикос» она обрушивается на «прогрессивные детские сады», в том числе работающие по системе Монтессори. Будучи отцом двоих детей, я, до прочтения данной книги, ни разу не сталкивался с такой последовательно и беспощадной критикой подходов к раннему развитию детей в составе разновозрастных групп: «Прежде чем ребенок сможет наслаждаться компанией ровесников, он нуждается в формировании чувства самоидентичности». Коллективизм групп учит ребенка приспосабливаться, притворятся, прятать свое «Я». С подобной позицией можно — и нужно — не соглашаться, в особенности потому, что она базируется на личных суждениях Айн Рэнд, а не на каких-либо научных исследованиях, но сама постановка проблемы и аргументация заслуживает уважения и заставляет задуматься, а не просто следовать модному тренду.
Айн Рэнд призывает к одному: использовать свой интеллект, иметь собственную точку зрения и не прятаться за мнением общины. «Интеллектуальная целостность — [это] отказ от жертвования разумом и собственными знаниями под любым давлением со стороны общества». В этом можно увидеть некий идеализм или, в противоположность, кому как будет угодно, — упертость (не гибкость), но самое ценное здесь — последовательность. Айн Рэнд не меняет своих взглядов в угоду конъюнктуре, хотя может и ошибаться, например, критикуя желание этнических общностей сохранить свою идентичность приравнивая это фактически к новой форме расизма (в одноименной статье). Ее главный призыв — использовать свой разум, не отдавая это главное отличие человека от животных, — на волю толпе, потому что именно в этом Айн Рэнд видит возвращение примитива, именно в этом происходит возвращение современного общества в первобытнообщинное состояние, когда племя — важнее конкретной личности.
Тайны женского мозга. Почему умницы способны на глупости
Елена Ризо. Тайны женского мозга. Почему умницы способны на глупости СПб: Питер, 2011
Сразу разрушу главную интригу издания: прямого ответа на сей сакраментальный вопрос (почему умницы способны на глупости?) читательница (или читатель, если таковой найдётся) так и не получит. Обычная заманиловка, которой вовсю пользуется нынешнее ТВ в своих анонсах. Наобещают черт знает чего, а в результате — закольцованный монтаж из давным-давно известных и надоевших якобы сенсаций, повторяющийся по 20 раз за 15 минут. Кушайте на здоровье!
Более того, берешь в очередной раз книгу из этого бесконечного ряда обсуждений женских и мужских тайн, уходящего за горизонт, и думаешь — какого черта? Какого черта вновь заводить эту бодягу про белого бычка и бежать по хорошо знакомому кругу? Какого черта еще раз с умным видом читать, что мужчины с Марса, а женщины с Венеры, и что добиться понимания (он же — ментальный компромисс, причем непременно с женской стороны — мужчины на такое не способны, они в отношениях вообще мало на что способны, одно слово — дети малые, и это не мнение досужих кумушек, а серьезной науки) можно, только прислушавшись к советам еще одного автора?
Но какой-то чертик, прикидывающийся внутренним голосом, подзуживает — а вдруг? А вдруг именно на этот раз скажут что-то совершенно неведомое, но существенное? Вот и прямо на обложке уже кое-что: «Известно, что женский мозг по весу на 100- 300 граммов меньше мужского. Ученые утверждают, что это никак не влияет на интеллект. Мужчины кивают головой, но продолжают подшучивать над дамами». Честно говоря, была бы автор этой заметки редактором, исправила бы «меньше» на «легче», как-то вроде бы грамотнее, говоря о весе, пользоваться этим словом, «меньше» — всё-таки о числе или объеме.
Но это так, к слову. Обратимся же к сути. Ну, меньше у нас мозгов — что с того? Транзисторный приемник тоже меньше лампового. Мал золотник, да дорог. Может, структура женского мозга и не требует большего объема? Вот именно. Там совсем иные нейронные связи, и при малейшей интеллектуальной деятельности задействованы сразу оба полушария (а вот у мужчин, даже у великого и могучего математика Перельмана и гения эрудиции Вассермана, такого быть не может; там попеременно — всегда и только — то одно, то другое). К тому же еще и стареет женский мозг в 2, а то и 4 раза медленнее. Понятно, почему нынешних успешных женщин так тянет на молоденьких? Чтобы быть вровень по интеллекту, не иначе. Идем дальше: «Если у женщины основные эмоции — страх и радость, то у мужчины — гнев и радость». Т.е. женшина страшится, мужчина гневается. Запахло Домостроем, однако. Но не пугайтесь — всё просто. Это женская развитая эмоциональность заставляет их чувствовать, а у мужчин атавистические и не подавленные до конца инстинкты толкают их к действию. Так и сказано: «Мужчина живёт инстинктами, допускаемыми современными нравами». Короче, изучи их инстинкты и научись ими управлять. А некоторым особо отмеченным поцелуем неведомой феи женщинам это вообще даётся как дар — от рождения. Вот откуда берутся все эти неотразимые дамы-вамп и роковые дивы. К слову, Мэрилин Монро, обладая сногсшибательной внешностью и магически действуя на мужчин до определённого предела, увы, этого дара была лишена (как известно, она была несчастна и в браках и во внебрачных отношениях с мужчинами, а её смерть и вовсе до сих пор непонятно на чьей совести), а небезызвестная Лиля Брик, будучи не самой главной красавицей столетия, была наделена им в избытке до самых своих последних времён (хотя, увы, и закончила самоубийством, будучи не в силах выносить свою старческую дряхлость, не по-христиански, конечно, но — кто бросит камень?).
А теперь — крепитесь. Еще одна на этот раз горькая цитата: «Женщины намного чаще прекращают отношения. Почему? Потому что именно нам понятно, что такое «отношения», Мужчина по природе незнаком с таким понятием. Ему может быть комфортно, удобно, тепло и уютно, а вот романтика — это потребность женского мышления». (Тому, кто сомневается в этой непреложной истине, рекомендую посмотреть одиозный «Дом-2» — там мужские инстинкты и желания явлены во всей их неприглядной полноте и красе, которой они, тем не менее, гордятся как проявлением истинно мужского. )
Но этак я вам всю книжку перескажу, и читать будет нечего. А почитать там, как выяснилось, очень даже есть чего, думаю, вы уже и сами это поняли. В книге сказано очень много действительно дельного, что позволит понять какие-то вещи, не обращаясь ни к семейному психологу, ни тем более к психоневрологу. Перечислю хотя бы названия глав: «Разрушая мифы о блондинках», «Вспомнить всё. Мозговой штурм», «Почему хорошо быть женщиной» (о, великая лишняя хромосома, слава тебе!), «Секс без обязательств — мужская привилегия?» (вот здесь поподробнее, пожалуйста!), «Женское общение», «Женская логика», «Брачный союз», «Незапланированное отключение мозга» (это совсем не то, что вы подумали, а о девиантных, асоциальных и криминальных проявлениях), «Дети — активаторы идей», «Женский взгляд на рабочие будни», «Без различий жизнь скучна, а без женщин — невозможна» (как бы не так! Ну-ка сосчитайте всех мужчин с нетрадиционной ориентацией, кого вы знаете! Можно не только из шоу-безнеса.) и, наконец, «Календарь женских праздников». И если вы думаете, что он состоит из двух позиций — 8 марта и последнее воскресенье ноября (российский День матери, о котором вспоминают исключительно журналисты, и то только если дыра в родном СМИ, которую надобно срочно залатать), то глубоко ошибаетесь. Календарь женских праздников — четыре с половиной страницы мелкого шрифта. Правда, это всемирный календарь, но всё же приятно.
Так что, книга эта вовсе небесполезна. И не пытайтесь прятать её от своих мужчин, мол, они там все женские тайны выведают. Во-первых, это им совершенно неинтересно, и сколько бы вы им не говорили о преимуществах женского интеллекта, в лучшем случае в ответ увидите лёгкую ухмылку, а то и услышите что-нибудь и вовсе навсегда обидное. Во-вторых, даже если они что-то и прочитают, то ни за что с прочитанным не согласятся. А, в-третьих, даже если и не вступят в ожесточенную полемику с написанным, то тут же всё забудут, поскольку есть дела и поважнее, а отношения с женщиной — любой в их жизни — всё равно занимают следующую позицию за любовью к автомобилю. И не думайте, что именно вы способны изменить эту иерархию. Так жизнь устроена. Умные женщины не пытаются её переделать, умные женщины пользуются предоставляемыми ею возможностями. А их, уверяю вас, немало. И для того, чтобы быть счастливой вовсе необязательно становиться законченной стервой.
Несовершенный человек. Случайность эволюции мозга и ее последствия
Гари Маркус. Несовершенный человек. Случайность эволюции мозга и ее последствия М.: Альпина нон-фикшн, 2011
Осторожное «Несовершенный человек» в названии есть лишь по-русски, что свидетельствует о культурном багаже и деликатности переводчика, ориентирующегося на отечественного неподготовленного читателя. В оригинале термин «клудж», которым широко пользуется на страницах своей книги автор, вынесен прямо в заглавие, с пояснением: «нелепое строение человеческого разума».
Что называется, быка за рога, по-американски. Скромное «профессор Нью-Йоркского университета» не полностью соответствует действительному званию Гари Маркуса: в Америке он его называют «award-winning Professor», что можно понять как «профессор-орденоносец», хоть бы и с маленькой буквы. Область научных изысканий – психология, когнитивистика и эволюционизм.
Тем не менее, с фотографии в Интернете на нас смотрит симпатичный молодой человек с явственным чувством юмора в прищуренных глазах, прячущихся за культурными овальными очочками. Добро пожаловать в демократическое общество.
С начальных страниц книги становится ясно, что лекции сегодня не будет. Будет практический семинар в американском университете. Причем, непонятно, предполагалось ли первоначальное прослушивание лекций по данному курсу или же мы попадаем на первое занятие по предмету. Живейший язык, раскрепощенные примеры, шутки на грани приличия, юмор, переходящий в иронию, которая не исчезает никогда. Шутливость изложения, комизм самой темы. Веселая наука!
Герои комиксов, телешоу, мультфильмов, кумиры спорта и музыкальных олимпов, ряд имен, остающихся загадкой, политики, вплоть до президентов, актрисы сериалов, названия блюд и ресторанов – все это на фоне странности восприятия и неразумности поведения обычного американского человека, к которому автор охотно относит себя, целиком, с какой-то радостью, даже энтузиазмом, разделяя общее нелегкое бремя потребления. Помогая непосвященным разобраться в винегрете из жиров, белков, секса и углеводов.
Первая глава книги называется «Пережитки прошлого» и таких пережитков выявляется много, может быть, даже больше, чем предполагал автор. В главе приводятся многочисленные примеры нелепых конструкций организмов, возникших в результате эволюции, которая понимается как бездумное нагромождение одних устройств поверх других, в зависимости от получения новых задач и вызовов. Однако очень скоро становится ясно, что к собственно «психологии» та наука, которой занимается профессор, отношения не имеет. «Душа-психея» его не интересует, его занимает «поведение» ( behaviour ). Бихевиоризм, извини, старик, ничего личного. Стимул – реакция, хочу есть – ем, в чем вообще проблема? С этим грандиозным открытием поздравили американцев в двадцатом веке. После чего им открылась радужная перспектива сознательно следовать предложенной схеме.
Пытается не отстать от своих именитых предшественников и молодой профессор престижного университета. Он смело вводит новый термин для прояснения специфики работы мозга – «клудж», радостно разъясняя, что термин обязан своим происхождением немецкому «клюге» (привет противному немецкому фельдмаршалу из киноэпопеии «Освобождение»), что значит «умный», и шотландскому cludgie , означающее, наоборот, «отхожее место». Приехали.
На самом деле все несколько сложнее. Если раньше полагали, что для счастья человеку чего-то не хватает, ну, например, веры, или усилия, или понимания («сесть и додуматься до чего-нибудь навроде счастья»), то теперь объявляется виновником то лишнее, что в нем есть. Правда, лишнего оказывается довольно много, практически все, за исключением способности рассуждать и делать так, как решил (или решили за него, можно здесь осторожненько добавить). Последнее особенно важно в свете удивительной податливости людей в области убеждений, чему посвящена отдельная глава.
Поражает воображение количество и разнообразие опросов, проведенных исследователями, так сказать, соратниками автора по избранной специальности. Так же, как и ничтожество того, что хотели узнать одни люди у других. Двоичный код, да-да-нет-да, третья графа уже роскошь. А ведь занимались этими опросами наверняка студенты, гуманитарии, будущие психологи, руководимые мудрыми орденоносными профессорами. И если задавать подобные вопросы еще полбеды (деньги, практика, зачет, сессия, декан велел), то отвечать на них составляет глубокую, сводящую скулы, саднящую пошлость. Ибо тут, наверно, «два существа сошлись в бесконечности», как писал один русский, и кому как не им догадаться бы. К сожалению, количество нежелающих отвечать никак не отражено в статистике.
Впрочем, результаты, по мнению Гари Маркуса, зачастую «ошеломляющие». С ними можно ознакомиться, действительно интересно.
Вообще книга построена как постепенно нарастающее, от главы к главе, обличение людей в неразумности (память), непоследовательности (убеждения), капризности (выбор), невнятности (язык), невоздержанности (удовольствие) и, наконец, доходящее до своего апофеоза в главе «Когда все рушится» признания в общей конструктивной несостоятельности. После чего следует «Истинная мудрость». Интрига налицо.
Отдельно «доставляют» сетования автора о том, как трудно научить человека по-настоящему думать. Разобраться, скажем, какое количество секса необходимо человеку в действительности, или как добиться окончательного успеха в жизни.
В предпоследней главе, несмотря на название «Когда все рушится», речь не идет о самоубийстве. Предсмертные записки, стихотворения, полные ослепительной ясности, вопрос, что пытается сохранить человек, самоубиваясь – это все не по адресу. «Эдита Пьеха именно здесь и живет». Рушится все тогда, когда у человека наступает депрессия . Сложные чувства должен испытать отечественный читатель по мере прочтения.
Зато в последней главе «Истинная мудрость» студенты выбирают презервативы. Мало того, вы будете смеяться, но выбирают они их неправильно . А как правильно, необходимо прочитать.
Книга, без всякого сомнения, заставит задуматься тех, кто решил отправиться получать образование за океан, или послать учиться туда детей. Вполне вероятно, даже задуматься тяжело .
Может возникнуть, например, в воображении грандиозная картина глобального социального эксперимента, обрушившегося на бедных русских и несчастных американцев. Нам достался кнут (без затей, при всем кошмаре масштаба), а им пряник (но уже прямехонько в мозг). Русские стали злые друг на друга (с чего бы это), а у американцев приключилась депрессия (счастья своего не поняли), плюс отвертки из голов торчат для добрых ручек. В результате все недовольны. Клудж получился, народ не тот. Оказалось, что отверткой откручивается не все (ну, надо же). Как и молотком до конца рельеф не выравнивается, остаются отдельные многочисленные шероховатости. Впрочем, вполне вероятно, что речь идет о разных стадиях одного процесса: одно общество не до конца отполировано (гладко, да не блестит), а другое – кривое и косое (после молотка-то), теперь пора брать в руки напильник (все тем же умельцам).
Составитель Дж.Тёрнер. Мифы Ктулху СПб.: Домино. М.: Эксмо, 2011
Антологию «Мифы Ктулху», подготовленную Джимом Тёрнером, ведущим специалистом по творчеству Г.Ф.Лавкрафта и его последователей, можно смело рассматривать как ретроспективу «ктулхианы»: самые ранние произведения написаны еще при жизни ГФЛ, самое позднее — в начале 1980-х. Выборочный отчет за полстолетия, лучшие рассказы классиков хоррора, загипнотизированных зовом Ктулху, «the beast of beast».
В предисловии к антологии составитель представляет Говарда Филипса Лавкрафта пророком релятивизма, ниспровергателем характерных для XIX века антропоцентрических представлений о вселенной и о почетном месте, которое занимает в ней хомо сапиенс. Трудно не согласиться — по крайней мере, отчасти. Лирический герой ГФЛ, альтер-эго писателя, действительно то и дело впадает в кромешный ужас, осознавая ничтожность человека (и человечества в целом) перед лицом холодного и безразличного Космоса, наполненного невыразимо древними сущностями. Но в том-то и прелесть релятивизма: Эйнштейн стер границу между бесконечно малым и бесконечно большим, каждый наблюдатель волен произвольно выбирать точку отсчета и уже от этой печки плясать. Видеть же в любой инаковости «неправильность», «извращенность», испытывать иррациональный ужас перед непривычным и непонятным — типичное свойство консервативного, косного, патриархального сознания. По сути, Лавкрафт точно описывает шок, испытываемый обывателем, простодушно считающим себя пупом вселенной, а свой образ жизни — единственно правильным, когда его вера вдруг дает трещину под напором фактов.
К сожалению, этот важнейший аспект лавкрафтовской космогонии прошел мимо сознания большинства учеников и подражателей «затворника из Провиденса». Для них Великие Древние — хтонические чудовища, пришельцы из доисторического прошлого, из холодных глубин космоса, из чуждых человеку измерений... В общем, опасные гости, а не хозяева подлинной реальности, рядом с которой наш уютный обжитой мирок так же надежен и устойчив, как карточный домик на склоне Везувия. Большинство авторов двадцатых-сороковых (Кларк Эштон Смит, Август Дерлет, Роберт Говард, Генри Каттнер и другие) просто копирует лавкрафтовскую фабулу и в меру таланта подражает его тяжеловесному, перегруженному расплывчатыми эпитетами стилю. Чудовищные древние алтари, зловещие георгианские особняки, запретные книги, отвратительные идолы... Салем, Инсмут, Аркхем, Азатот, Ктулху, Ньярлатхотеп, Шуб-Ниггурат, Йог-Сотот, «Некрономикон»... Самодавлеющий антураж, давно утративший изначальное содержание, сродни маскам, которые американские дети надевают на Хэллоуин.
Свежие ветры подули только в 1950-х. Роберт Блох привнес в ктулхиану иронию, прежде ей не свойственную («Тень с колокольни»), и оживил стиль («Тетрадь, найденная в заброшенном доме»). В 1969 британский мастер хоррора Рэмси Кэмпбелл в изобретательной новелле «Черным по белому» ввел в мир «Мифов Ктулху» новый типаж, героя, абсолютно не похожего на тонкую поэтическую натуру, мыслителя и сновидца, к коим Лавкрафт питал особую привязанность. Во второй половине XX века на глазах меняется язык и стиль, «ктулхиана» обогащается новыми изобразительными приемами, сюжетные повороты становятся менее шаблонными и предсказуемыми — примерно с середины антологию стоит читать не только ради погружения в историю жанра. «Первокурсник» Филипа Фармера, «Иерусалимов Удел» Стивена Кинга и в особенности пронзительно-романтичная «Моя ладья» Джоан Расс, отсылающая читателей к «Сомнамбулическому поиску Неведомого Кадата», — это уже живая, современная литература, а не пыльный засушенный натюрморт. Для авторов шестидесятых-восьмидесятых мэтры «лавкрафтоского круга» уже не единственный ориентир, классические «рассказы об ужасном» скорее повод для самостоятельного высказывания, чем образец стиля и источник жизненной философии. И да простят меня пуристы, но «Мифам Ктулху», на мой взгляд, это пошло только на пользу. При прочих равных лукавый интерпретатор всегда даст фору простодушному подражателю. А с интерпретаторами, не обделенными эрудицией и талантом, как видно по этой антологии, Лавкрафту повезло не на шутку.
Дуглас Кеннеди. Особые отношения М. : Рипол Классик, 2011
Этот толстый роман написал мужчина от лица женщины («я сказала», «я пошла»). Как это комментировать? У Дугласа Кеннеди прекрасно все получилось. Текст звучит естественно, без натуги. Девочки, переодетые мальчиками, — в смысле, произведения, написанные женщинами от лица мужчины («я сказал», «я пошел»), — нередко выдают себя: эмоциональностью, описательностью, вниманием к внешности и одежде. «Литературный кросс-пол наоборот», мальчик, переодетый девочкой, выглядит изумительно: это не имитация женской прозы, это женская проза в мужском исполнении. Чуть более сдержанная, чуть менее описательная. Впрочем, рассуждать о «мужской» и «женской» литературе сейчас, сдается, дело бессмысленное, окончательные выводы не поддаются выведению; но раз уж подвернулся повод, то можно слегка очертить тему.
Роман замечателен тем, что трижды поворачивает в новую колею. Начинается как история любви двух крутых журналистов, привыкших работать в горячих точках планеты. Готовишься зевать, пролистывая постельные сцены, и покачивать головой при изображении репортерских подвигов, сопровождаемых профессиональными состязаниями в лихости (как у Гимли с Леголасом: «Я убил двенадцать орков!» — «А я — пятнадцать!»)
Но тут крутой поворот — героиня обнаруживает, что беременна. А ей уже тридцать восемь. И если не сейчас, то когда? Ребенка она решает оставить. Последний шанс стать матерью. Да и вообще — сколько можно тянуть?
Тони (Его зовут Тони, а Ее — Салли) повел себя неожиданно. Он предлагает Салли руку и сердце. Он соглашается бросить интересную работу в горячих точках планеты и ехать на административную должность в Лондон. Чтобы создать там с Салли и малышом новую ячейку общества — крепкую семью.
Тревожный звоночек прозвонил еще в самом начале отношений Тони и Салли. Дело в том, что Салли — американка. Да, она родом из глубинки. Из простой семьи. Получила образование, выстроила хорошую журналистскую карьеру. Американская мечта. «Человек, Который Сделал Себя Сам».
Тони же — англичанин. Весь такой загадочный парень с Острова. Не любит говорить о себе. Но журналист храбрый, опытный и умелый. И в постели хорош. И ребенка, опять же, хочет воспитывать.
И тут один крайне неприятный тип (тоже журналист и тоже англичанин) спрашивает у Тони — откуда он родом. Тони нехотя называет свой родной городок. Второй англичанин презрительно пожимает плечами. Тони в бешенстве. Почему? Салли не понимает. Тони объясняет: этот городок — глубинка, он, Тони, — простого происхождения, из маленького городка, населенного очень простыми людьми. Для американки это не имеет никакого значения. Как и для российского читателя, кстати. Поэтому мы вместе с Салли пожимаем плечами и негодуем на второго англичанина. Что это, в самом деле, за пережитки сословного общества!
Ан нет, не такие уж пережитки. Как только Салли переселяется в Лондон, она сталкивается с совершенно другим жизненным укладом. Роман принимает бытописательское направление. Читать о том, чем англичане отличаются от американцев (видеть англичан американскими глазами) очень любопытно. В частности, выясняется такая милая деталь: англичанин простого происхождения, добившийся в жизни каких-то высот, никогда не забывает о том, что он на самом деле нечто вроде самозванца. Как бы он ни пыжился, он не станет сэром, мэром и пэром. То есть останется никем. Происхождение будет его угнетать и вести он себя будет соответственно. Для американки это стало шокирующим открытием.
Бах! После рождения ребенка Салли впадает в депрессию. Депрессия описана клинически. Читать очень интересно, но тягостно.
А дальше — последний поворот: книга приобретает характер судебного романа. С заседаниями, выступлениями адвокатов и поисками свидетелей. Пользуясь депрессией Салли, Тони пытается добиться лишения ее материнских прав. Салли остается один на один с английской юридической системой. По роману Диккенса «Холодный дом» мы помним, насколько эта система бесчеловечна и запутанна. А у Салли нет в Лондоне ни знакомых, ни друзей, ни даже просто приятелей. Она здесь совершенно чужая. И английский суд, как равнодушный Молох, перемалывает несчастную бывшую крутую журналистку.
Начинается одинокая борьба, в которой Салли терпит поражение за поражением. Эту часть романа читаешь, не отрываясь. Интересно, что автор не предается гневному осуждению той самой системы, которая у нас на глазах жует бедняжку Салли своими стальными челюстями. Везде работают люди. Иногда эти люди — жадные сволочи с ледяным сердцем, которые берут деньги за то, что проваливают порученное им дело (первый адвокат Салли). Иногда они — сочувствующие и пытающиеся быть объективными специалисты. Таков, в частности, судья, выносящий окончательный вердикт. А иногда это прямые потомки диккенсовских персонажей — бескорыстные гении юридического искусства, чудаковатые и странные в общении. Даже в Лондоне, где Салли месяцами не встречала простого человеческого участия, обычного добрососедского тепла (к которому привыкла в Америке, вот так-то), — даже там находится милая женщина, которая поздоровалась с ней на улице. Соседка. «Давайте-ка вместе выпьем чаю да поговорим». Везде люди, везде. Есть надежда даже в самой темной ночи. С этого мгновения начался трудный путь Салли к победе.
Я ведь не раскрываю тайны, написав, что Салли все-таки победила? Такая книга не может закончиться иначе. Но главный интерес романа не в том, что произошло, а в том, как это происходило. Детали, тонкости дела. Нельзя сказать, чтобы автор был таким уж глубоким исследователем тончайших движений человеческой психики, книга хоть и «про жизнь», но достаточно простая. И тем не менее он наблюдателен и не скупится на подробности.
Это книга о том, как человек не сдается. Не позволяет обстоятельствам сломать себя. Не стесняется просить помощи. Умеет принимать помощь — благодарно и, главное, плодотворно. Оказалось, что добиться признания своего права быть матерью для умницы журналистки оказалось труднее, чем не дрожать под пулями (свойство, которым она прежде так гордилась). Естественный порядок вещей победил. С каждым годом ему побеждать все труднее. Иногда случается еще и вот так — приходится вступать в настоящую битву с обстоятельствами и нечистоплотными людьми. Но пока что мир держится, и мать держит на руках своего ребенка.
Мы возвращаемся к тому, что автор книги — мужчина. Что ж, мужчины стремятся загнать женщин в киндер-кюхе-кирхе? Да нет, как мне показалось — Дуглас Кеннеди показывает: материнство — гораздо более трудный подвиг, чем репортаж с поля боя.
Джереми Кларксон. Рожденный разрушать М.: Альпина нон-фикшн, 2011.
Многие автолюбители, в основном мужчины, любят передачу « Top Gear ». Причем иногда любят ее даже те, у кого, в общем-то, нет машины. Когда я впервые увидела ее, я подумала — да, этот человек создан для автомобиля, а автомобиль создан для того, чтобы он ездил на нем неделю, а потом вынес все, что он про него думает, на суд общественности.
Джереми Кларксон — первоклассный автомобильный журналист, несмотря на его несколько скандальную репутацию. Его программа, без преувеличения, одна из самых рейтинговых передач про машины, и я не вижу никакой причины, чтобы его книга не обрела такой же популярности.
В «Рожденный разрушать» вошли восемьдесят колонок о самых разных моделях автомобилей — от пикапов до элитных спорткаров. Начиная с политического казуса, своих новых кроссовок или путешествия по зимней Норвегии, он плавно подводит читателя к рассказу о новом опробованном им авто.
Когда Джереми описывает достоинства и недостатки очередной модели, он не прибегает к какой-то особенной терминологии, не использует тех длинных и сложных слов, которые обычно очень любят те, кто считает себя профессионалами в автомобильной сфере. Напротив, он рассказывает о своих впечатлениях и наблюдениях так просто и понятно, что интересно читать даже тому, кто вообще не может различить педали газа и тормоза, а о том, что такое «турбонаддув», знает только благодаря словарю.
Более того, несмотря на то, что основной темой книги является автомобиль, интересен не только он. «Рожденный разрушать», хотя автор, конечно, вряд ли ставил перед собой такую цель, прекрасно иллюстрирует жизнь современной Британии, пусть эти иллюстрации и несут с собой отчетливый запах бензина и моторного масла.
Джереми, ироничный, с отличным чувством юмора, трезво смотрящий на самого себя и окружающий мир, не позволит вам ни на секунду забыть, что ваш автомобиль — это отражение вашей индивидуальности. На протяжении всего повествования он раздает меткие характеристики владельцам той или иной модели. И даже несмотря на то, что порой он бывает грубоват — эти описания вызывают у вас только улыбку, никакого негатива. «Довольствуйся малым — неплохой девиз, когда выбираешь подружку в ночном клубе Ньюкасла. Но не машину…» — вот такой у него взгляд на вещи.
В конце есть еще шесть небольших рассказов о тех или иных эпизодах его жизни. И вот что любопытно: даже описывая случай из собственной биографии, он не забывает упомянуть марку машины, которую водит тот или иной участник повествования, или порассуждать о двигателе яхты. В общем, люди рождаются в рубашке, с золотой ложкой во рту, а младенец по имени Джереми Кларксон, очевидно, появился на свет с рулем в пухлых ручках.
Книга, безусловно, стоит прочтения — и неважно, проводите ли вы все свободное время в гараже или в жизни ни разу не завели мотора. Положительные эмоции и заразительное жизнелюбие вам гарантированы.
WikiLeaks. Избранные материалы М.: Альпина нон-фикшн, 2011
Не могу сказать, что после прочтения этой книги у меня произошел прорыв в сознании (о том, что дурят нашего брата, в наше время догадываются даже самые наивные люди), но зато возникло совершенно отчетливое ощущение, что вместо новостей нам до сих пор показывают «Лебединое озеро». Причем такое «Лебединое озеро», либретто которого хранится под грифом особой секретности, если еще не сожжено автором сразу после написания.
И вот сейчас это либретто каким-то Воландом было добыто и оказалось у меня в руках.
Конечно, я отдаю себе отчет в том, что перевод документов и даже сам факт их отбора — это такая штука, которая снижает всё-таки уровень объективности информации, однако, не владея английским в совершенстве, я лично не имею возможности черпать из первоисточника: сайт wikileaks.ch для меня пока что «зеленый виноград» и может быть — стимул к реализации своего лингвистического потенциала.
Книга WikiLeaks — это такой альтернативный учебник истории без мифологии для тех, кто понимает, что история происходит здесь и сейчас, но немедленно начинает пересказываться во всё более и более извращенном виде. Так что лет через 50 даже непосредственные участники событий уже не смогут воспроизвести в памяти, как оно было на самом деле. WikiLeaks — это такая уникальная возможность «вспомнить всё». Хотя для большинства, конечно же, сначала — узнать.
Слегка напрягает то, что люди-источники информации в тексте обозначены многоточием. С другой стороны, не думаю, что эти имена дали бы мне что-то кроме более отчетливых границ высказываний. Зато в тексте черным по белому — имена Путина, Медведева и Лужкова, например. А это уже любопытно. Помнится, когда Медведева выбрали Президентом, в народе ходила шутка «Путин меняет ник и аватар». Оказывается, всё несколько сложнее и гораздо интереснее.
Глава про дагестанскую свадьбу и груды золота представляет не только политический, но и этнографический интерес. Честно говоря, почувствовала себя ксенофобом в самом буквальном смысле слова: как-то не по себе от мысли, что мы вроде как пытаемся построить отношения с народом, к нашей цивилизации отношения практически не имеющим. Впрочем, европейцы по отношению к русским, наверное, испытывают приблизительно такие же чувства.
Но самая обширная и увлекательная часть книги — это разделы «Кто есть кто у российских границ» и «Кто есть кто в дальнем зарубежье». Объединить их можно было бы заголовком «Против кого мы будем дружить». С одной стороны, поражает степень лицемерия, а с другой стороны, если бы по телевизору вместо этого «Лебединого озера» говорили и показывали всё как есть, мол, правительствам всех стран наплевать на демократические и вообще какие-либо ценности, кроме материальных, конечно… Не знаю, что было бы, воображение рисует картины, напоминающие Армагеддон: тотальная утрата нравственных ориентиров, массовые самоубийства, гибель цивилизации…
Так что, наверное, хорошо, что доступ к этой информации имеют только культурные люди, умеющие читать по-английски или хотя бы имеющие желание покупать и читать хорошие книги. Надеюсь, что на нашу с вами психику правда не окажет столь уж разрушительного действия.
Этери Чаландзия. Стадия зеркала М.: Альпина нон-фикшн, 2011
«Таааак, всё ясно. Мужчинам читать запрещается» — подумала было я, наткнувшись в начале книги на классификацию женщин — забавную, но воспринятую мною как коллаборационизм. Женщине, конечно, полезно заглянуть в зеркало и посмеяться над собой, а вот мужчины и так охотно навешивают на нас ярлыки. Не стоит им в этом потакать. Тем более, что приведенную в конце этой классификации оговорку, мол, на самом то деле мы гораздо сложнее и, как правило, представляем собою смешанные типы, представители сильной половины, разумеется, отфильтруют за ненадобностью.
Так же как рекомендацию по обращению с женщиной, которую следовало бы распечатать и повесить на все стены в качестве социальной рекламы: мол, если вам кажется, что с вашей дамой что-то не так, нужно «…добавить любви, понимания и сострадания, обнять и поцеловать в нос с ободряющей улыбкой. Это всегда хорошо для любой женщины». Золотые слова! Так нет же. Этого ни один гад не запомнит.
Стремительно, но как-то незаметно книжка, которая вроде как должна иметь некий прикладной характер: помочь женщине разобраться со своими проблемами, правильно выстроить приоритеты и научиться строить и сохранять отношения с теми мужчинами, с которыми это в принципе возможно, так вот эта книжка начинает производить впечатление художественной литературы. Никаких практических советов, никаких новых знаний, а читать увлекательно и приятно.
Впрочем, один энергетический посыл был мною все-таки получен. Возникло неукротимое желание немедленно побежать за волшебными самшитовыми палочками для кофе… а заодно купить наконец турку и собственно кофе… В общем, не такое уж оно неукротимое это желание. Но при случае, если вдруг самшитовые палочки мне подвернуться где-нибудь в магазине, обязательно куплю. А потом уж и про турку и кофе подумаю.
Словом, «Стадия зеркала» — это такой хороший женский роман, правда, без сюжета и героя. И даже без героини (не считая образа автора). Думаю, что любая интеллигентная женщина испытает удовольствие от чтения — удовольствие, которое действительно сродни тому, которое испытываем, рассматривая себя в зеркале — не то чтобы любуясь, но по крайней мере с искренней симпатией.
Не знаю, насколько это чтиво будет увлекательно для мужчин. Скорее всего тут получится два варианта: большинство мужчин, не испытывающих желания узнать, что хочет женщина, о чем она думает и КАК она думает, захлопнут книгу на первой же странице, так же как они отключают свое сознание, когда ненаглядная пытается вступить с ними в вербальный контакт.
Но те милые негодяи, которые испытывают к нам искреннее любопытство и благодаря полученной информации вьют из нас веревки, воспримут книгу как неплохой источник информации о загадочной женской душе.
Тем более, что в отличие от большинства подобной литературы «Стадия зеркала» рождена на отечественной почве, хоть и с учетом иностранного позитивного опыта. Так что книга это о нас, а не о каких-нибудь далеких недалеких американках.
Автор, тексты которого отмечает невероятная искренность, глубина и Нобелевская премия по литературе.
С тех пор, как в России вышла последняя книга Кэндзабуро Оэ, прошло 20 лет. Поклонники творчества самого известного японского автора, полюбившие в свое время его романы « Опоздавшая молодежь», «Личный опыт», «Футбол 1860», «Игры современников», успели порядком повзрослеть.
Роман «Эхо небес» был впервые опубликован в 1989 году, но только недавно его перевели на русский язык. Он сохранил в себе те узнаваемые черты, что отмечали все предыдущие произведения Кэндзабуро Оэ. С более ранними книгами автора его роднит в первую очередь автобиографичность. В центре сюжета — судьба родителей, чей ребенок родился умственно неполноценным. Кэндзабуро Оэ, на долю которого выпало такое испытание, пишет в данном случае (уж извините за потрепанное сравнение) кровью сердца. Но возможно, именно собственный печальный опыт позволяет ему в своих произведениях подниматься над несчастьем.
В романе «Эхо небес» с присущей, кажется, все японским авторам какой-то деликатностью, без показной эмоциональности и надрыва рассказывает он о трагедии матери, которая потеряла обоих своих детей. Два сына главной героини, яркой и сильной духом японки Мариэ Кураки (один из которых — отголосок ядерного взрыва — родился умственно отсталым), сбежали из дома и оба погибли, в приступе отчаяния сбросившись со скалы. После трагедии, которая столь велика, что большинство людей предпочло бы о ней просто не знать, Мариэ должна найти в себе сначала силы, для того чтобы не умереть, а после — силы, для того чтобы снова жить. Она старается сначала пройти путь от абсолютного отчаянья к осмыслению случившегося, а после — постараться искупить вину за случившееся, которую чувствует. В своих духовных поисках, в которых она опирается на религию и на друзей, Мариэ приходит в конце концов к пониманию того, что в ее случае единственный способ помочь себе — это помочь людям, и неожиданно для всех уезжает трудиться и проповедовать на далекую мексиканскую ферму. Местные жители в конце концов начинают называть ее святой.
Та бесстрастность, с которой автор ведет повествование, лишь подчеркивает масштаб несчастья и поднимаемых в книге проблем. Неспешно, с поистине эпическим спокойствием, и очень искренне, рисует он трагедию, пишут об испытаниях, равные которым трудно вообразить. Размышляет о чувстве вины, о самом трудном решении, которое нужно принять человеку, о вере и истинном, не напоказ, смирении.
Карен Армстронг. Иерусалим: один город, три религии М.: Альпина нон-фикшн, 2011
Слово Иерусалим у человека иудео-христианской культуры пробуждает если не священный трепет в груди, то, во всяком случае, стойкий ряд ассоциаций. И у человека, принадлежащего к миру ислама, пробуждает тоже — хотя ассоциации эти и будут несколько отличаться. Строго говоря, все эти три религии имеют один корень, и так уж сложилось, что укоренился сей «корень» в том месте, где находится город Иерусалим.
Между тем в далеком прошлом трудно было даже вообразить, что этот заштатный город (городишко, точнее сказать) в перспективе станет едва ли не самым святым местом на планете. Лежащее в стороне от торговых путей поселение долгие века прозябало под властью то хеттов, то египтян, и достоинство у города было одно — расположенный на горе, он был «крепким орешком» для любой осаждающей армии. Тем не менее, завоеван Иерусалим был не единожды, несколько раз он разрушался и приходил в упадок, чтобы потом вновь впустить в себя новых жителей.
Этот город населяли поначалу вовсе не евреи, как принято считать, а иевусеи — один из ханаанских народов, этнически близкий к хеттам. Если отталкиваться от Библии, то этот город был завоеван Иисусом Навиным, хотя еврейским он после этого все равно не стал. Только «при Давиде Иерусалим из второстепенного ханаанского города-государства превратился в столицу империи. При Соломоне… он сделался значимым региональным центром и вдвое увеличился в размерах».
В ту эпоху Иерусалим стал по-настоящему многонациональным городом и грандиозной стройплощадкой, где Соломон, согласно той же Библии, выстроил Храм. Об этом сооружении нам известно только из письменных еврейских источников, но это, в общем-то, неважно. Священное связано не столько с реальными местами и сооружениями, сколько с представлением об этих местах, и Иерусалиму выпала именно такая судьба — сделаться местом, где присутствовала божественная энергия.
Теперь самое время сказать о методе автора книги «Иерусалим: один город, три религии» Карен Армстронг. Автор не берет за основу миф, то есть, предпочитает не только «отталкиваться от Библии» или других преданий, а привлекать еще множество различных источников, прежде всего — исторических. Конечно, что-то необычное в Иерусалиме есть, коль скоро три религии (две из которых — мировые) считают этот город священным местом. Но Карен Армстронг предпочитает не повторять догматы, она показывает, каким образом образуется в умах и душах людей чувство почитания места, демонстрирует основания, заставляющие людей верить в священный характер некоего пространства.
И это, как представляется, разумно и интересно. Любая религиозная доктрина представляет смесь божественного откровения и «человеческого, слишком человеческого» (по выражению Ницше), так что любое место почитается адептами и по тем, и по этим причинам. Если, допустим, ковчег Завета был бы размещен Давидом в ином месте, очень вероятно, оно и стало бы священным для древних иудеев. Судьба, однако, была благосклонна именно к Иерусалиму, так что спустя столетия туда уже, что называется, валом валили паломники. «Во времена Ирода в Иерусалим стекалось гораздо больше паломников, чем когда-либо раньше. В большие паломнические праздники… стекалось от 300 000 до 500 000 человек».
Еще одно достоинство книги — широкий контекст, прежде всего, историко-религиозный. Если рассматривать историю Иерусалима в отрыве от происходящего в других местах, то цельная картина становления иудаизма, христианства и ислама в сознании читателя вряд ли сложится. Поэтому Карен Армстронг дает много попутной информации, способствующей более полному восприятию прошлого.
После очередного штурма восставшего города войсками императора Тита Храм был разрушен, множество светских построек тоже было уничтожено, и Иерусалим опять на время пришел в упадок. Набиравшие силу христиане по-разному относились к Иерусалиму: кто-то считал его Святым городом, кто-то — городом, не принявшим Иисуса Христа. В любом случае христианству как прозелитической религия требовалось распространение вширь, поэтому последователи Христа и разбрелись по всему миру, чтобы проповедовать новое религиозное учение. В Иерусалиме же в первые два века новой эры продолжалось противостояние иудеев и Рима, закончившееся изгнанием из этого места практически всех евреев. А Иерусалим усилиями римлян превратился в языческий город Элия Капитолина, в котором воцарились культы Юпитера, Минервы и Юноны.
Между тем христианство медленно, но верно набирало силу. Насколько значим для первых веков христианства был этот город? Карен Армстронг пишет, что в это время «на священной карте христианства Иерусалим не был выделенным местом. Во главе христиан Палестины стоял епископ Кесарии, а не Элии Капитолины». Должно было пройти время, чтобы Масличная гора, Гефсиманский сад, Голгофа и прочие места, связанные с жизнью Иисуса, сделали Элию Капитолину (экс-Иерусалим) священным для христиан местом. Первые христианские культовые постройки появились здесь при византийском императоре Константине, с этого, по сути, и началось укоренение сугубо «духовного» и «небесного» христианства на бренной земле, в конкретном месте.
Многочисленные археологические находки, связанные с жизнью Иисуса и его учеников, с течением времени сделали этот город поистине святым городом для приверженцев христианства. Там продолжалось строительство многочисленных церквей, так что к VI веку этот город сделался признанным центром никейского православия.
Для появившихся в следующем столетии последователей пророка Мухаммеда город был святым изначально, поскольку ислам, как известно, почитает многих фигур из Ветхого и Нового завета: Авраама, Соломона, Давида, Иисуса и т.д. Еще святее он сделался после того, как Аллах «перенес ночью Своего раба из мечети неприкосновенной в мечеть отдаленнейшую (аль-Масджид-аль-Акса)». Спустя несколько десятилетий после смерти Мухаммеда в умах мусульман укоренился факт, что та самая мечеть Аль-Акса расположена именно в Иерусалиме (Коран, вообще-то, на это прямо не указывает). И хотя Иерусалим совсем не «место №1» в иерархии мусульманской веры, а лишь «место №3» после Мекки и Медины, в этом городе тоже начали строить мечети, что со временем превратило Иерусалим в город, где проживало определенное (хотя и не очень большое) количество приверженцев ислама.
Карен Армстронг показывает очень тонкие (но существенные) различия в понимании священного пространства, которые отличают друг от друга иудеев, христиан и мусульман. В книге вообще очень много малоизвестных подробностей, деталей, которые весьма трудно почерпнуть в других источниках. Автор рассматривает историю этого города на протяжении более трех тысячелетий — от полумифических иудейских царей до наших дней, и везде мы отмечаем компетентность, внимание к деталям, глубокий анализ фактов. Все это не мешает воспринимать Иерусалим как один из величайших городов мира с совершенно невероятной судьбой. Этот город невозможно принизить, он выше и глубже отдельного человека. Однако предметное знание — всегда полезно, и автор этой книги дает читателю такое знание.
От любовной прозы вообще и от отечественной любовной прозы мы уже давно ничего не ждем. Но книга Наталии Соколовской — это что-то совершенно особенное. С первой страницы, с первой строчки захватывает язык. Настолько хорошо написана эта книга, настолько литературно, настолько интеллигентно … Да, сюжеты простенькие, их и в мексиканском сериале можно использовать, но как они рассказаны, как просто и красиво, с какими чувствами и взглядами на жизнь — таких уже не бывает, кажется. Благородство, чистота, глубина — потрясающие.
Каноном называется с одной стороны традиционная совокупность законов и правил, а с другой — полифоническая музыкальная форма, в которой основная мелодия сопровождается другими, очень похожими, но вступающими через некоторое время после начала. И эта книга названа так не зря.
Две повести и несколько рассказов. Герои всех рассказов живут в одном старом ленинградском доме, и их судьбы так или иначе связаны, переплетаются и дополняют друг друга. Что случилось после окончания яркого эпизода, что было прежде и что стало потом, почему и откуда все это взялось — мы узнаем из других рассказов. Очень грамотный и техничный метатекст.
Что же до канона как нерушимого правила… эта книга рассказывает нам эталонную историю любви. Одну-единственную, пусть и повторившуюся десяток раз с разными людьми. И столько здесь старомодной правильности и порядочности, хорошей наивности. Хочется плакать и стать лучше. Наталия Соколовская не боится показаться смешной, не боится расписаться в «слабости» и говорит о серьезных вещах, не скатываясь в цинизм и шуточки.
Сами по себе все ее истории тривиальны, даже банальны — но все они рассказывают об истинной, священной любви, а не о той ерунде, что мы привыкли называть этим словом. Все герои — самые обычные люди со скучными проблемами и стертыми жизнями. Но, читая эти рассказы, внезапно вспоминаешь, что «обычных» людей не бывает, что все уникальны и удивительны. В этих героях безумно много доброты и душевной красоты, хотя и человеческих недостатков у них полно — самые настоящие люди, не персонажи. А любовь в их жизни… « Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится …» Но при этом «Любовный канон» — ничуть не евангельская проповедь. Это хорошая, интересная и глубокая книга, напряженная и сильная. Удивительно, мне казалось, что писателей, способных писать так откровенно, уже давно не делают.
Чуть-чуть особняком стоит рассказ о ленинградской блокаде («Вид с Монблана»). Нет, это тоже любовная история, но главное не в ней. Он именно о блокаде, он пронзительно-искренний и до ужаса настоящий. Поневоле вспоминается, что Наталия Соколовская — автор проекта «Ольга Берггольц. Запретный дневник», и тема известна ей хорошо.
Трогательная, добрая, теплая и ничуть не слащавая вещь об истинных, но забытых ценностях. Единственный недостаток этой книги — кому-то она может показаться излишне сентиментальной и наивной. Но в этой сентиментальности почему-то нет ничего плохого, настолько все ясно и чисто.
Шилпа Агарвал. Призрак Бомбея М.: Фантом Пресс, 2010
Хиджры — не мужчины и не женщины, особая каста индусских евнухов и уродов. Разодетые в грязные, изорванные наряды, вульгарно накрашенные, они разгуливают по улицам, и пристают к мужчинам. Они хуже неприкасаемых… но так ли хороши те, кто отталкивает и презирает несчастных?
В романе разворачивается история двух семей, живущих бок о бок, их родственников, слуг и друзей. Кровь, грязь, алкоголь, ссоры, смерти, самоубийства, неаппетитные физиологические подробности. Видимо это свойство индийской прозы вообще — телесность, естественность плотских отправлений, молока брызжущего из груди, менструальной крови, промежности гигантских трусов старой Маджи — одной из главных героинь, властной бабушки и хозяйки дома. Великолепно воссоздана атмосфера древнего Бомбея — вместе с персонажами мы изучаем устройство старого, ветшающего дома, видим тамаринды и птичек-нектарниц, ощущаем запах биди и едкий вкус паана , сидим в душных кинотеатрах, держим в руках газетный репортаж с фотографиями жертв страшного голода. И золотой нитью по краю грубого холста в повествование вплетается мистика — тень мертвой девочки и темный дух-мститель так же реальны, как свежий карри и невесомая шаль-дупатта. Неповторимое ощущение абсолютной подлинности этой потусторонней линии придает книге особую привлекательность. Призрак младенца ухмыляется из вентиляции, умирает от жажды над ведром со стеклоочистителем, топит в ванной девочку Мизинчика, его видит служанка Парвати — и невозможно усомниться в происходящем.
Сюжет закручен так туго и так неправдоподобно, что волей-неволей проводятся параллели с индийским кино — тот же градус возвышенной мелодрамы, та же патетика, те же цепочки фантастических совпадений и родственных связей. Видимо для индийских читателей семейные и кастовые моменты так же важны, как для «сахибов» — описания шопинга, диет и карьерных перипетий главных героев. Много внимания уделяется чувствам персонажей — первой страсти мальчиков и девочек, глухой ненависти невестки к свекрови, подспудному отвращению мужа к жене, предсмертной, бессильной ярости стареющей проститутки. Интересно наблюдать, как сплетаются американские и национальные сюжетные ходы в тексте. Хаджал, сын Вимлы, брат и насильник Милочки, формируется как типичный маньяк и садист из голливудского фильма. Джагиндер, сын Маджи, муж Савиты, отец трех сыновей и старший мужчина в семье — типичный, можно сказать канонический американский алкоголик. А вот сакральная связь призрака младенца, мстительного духа его няни, девочки-сироты, влюбленного слуги, нерожденного ребенка и упрямой старухи не приснилась бы и Стивену Кингу в самом кошмарном сне.
Помимо собственно литературных достоинств романа (а они высоки, это цельное динамичное повествование) интересна этнографическая составляющая. «Призрак Бомбея» — замечательное наглядное пособие по иному образу жизни, иной ментальности, где нельзя огорчить мамочку, но нормально продать в бордель вдову покойного сына, где принято рыгать, пускать газы и испражняться на людях, но невозможно разорвать помолвку с девушкой, с которой один раз отобедал в ресторане. Можно сказать, это прививка от ксенофобии, демонстрация вариативности норм человеческого поведения.
Впрочем, если отвлечься от высоких материй, книга занимательна, даже если не вдумываться в неё глубоко. Читается на одном дыхании, оторваться от текста невозможно, финал неочевиден и до последних страниц не знаешь, чем все кончится. Рекомендую всем, кроме людей чувствительных и брезгливых.
Грег Мортенсен, Дэвид Оливер Релин. Три чашки чая М.: Эксмо, 2011
Серия «ЖЗЛ» знакомит читателя с биографиями уже «канонизированных» личностей: надежно умерших и определенно внесших некий вклад в историю и культуру современного человечества. Распространенный сейчас жанр биографии еще вполне живого человека — работа не столько историка и литературоведа, сколько журналиста, — вводит читателя в мир современности. Разумеется, читатель и без того находится в мире современности (потому что где же еще ему находиться!), но в данном случае ему предлагают подробный, неспешный разговор на некие актуальные для «здесь и сейчас» темы. Заодно можно прояснить для себя, что, собственно, происходит в голове у собеседника.
В этом отношении книга «Три чашки чая» чрезвычайно интересна.
Главный ее герой — американский альпинист Грег Мортенсен, человек странный и, судя по поступкам и фотографиям, определенно не от мира сего. В какой-то мере это — «простодушный», как Вольтеровский Кандид.
История начинается с того дня, когда Грег не сумел покорить вершину К2. Вообще, узнаем мы дальше, Грег был хроническим неудачником. И не то чтобы ему не везло. Интересные родители, достаточно благополучная семья — если не считать младшей сестры, которая была больна эпилепсией и скончалась в свой 21 день рождения. Небогатые люди, это да. Главную роль в «неудачах» сыграл собственно характер Грега: довольствоваться обыденной, невысокой карьерой — не мог, сразу получить что-то великолепное и прекрасное — денег нет, пуститься на авантюры — не тот склад натуры. В результате Грег идет в армию (в колледж не попасть из-за бедности), потом получает начальное медицинское образование, работает медбратом, в свободное время занимается альпинизмом. Перспектив в общем нет, в спорте тоже не преуспевает. Он как будто не в своем времени живет — или не с той ноты начал, и вся песня пошла фальшиво, наперекосяк… Что выручает — и что, в общем, делает Грега героем? Эта его знаменитая неотмирность. Он может годами ночевать в машине, поскольку нет денег снять квартиру. Может не обращать внимание на грязь и отсутствие бытовых удобств. Не потому что грязнуля, а потому, что сосредоточен абсолютно на другом.
Журналист Дэвид Оливер Релин, записавший историю Грега, сумел — возможно, не желая того, — создать яркий и правдивый образ человека, который сумел вынести главные свои жизненные устремления как бы за скобки личной судьбы.
Потерпев очередную неудачу, Грег оказывается в бедной деревеньке в Пакистане. Сострадательный по натуре, он не может не обратить внимания на то, как существуют местные дети. Дети, которым негде получить образование.
Грег дает слово местным жителям, что вернется с деньгами и построит здесь школу. У детей появится будущее.
Дальше поневоле ожидается, что книга преподнесет обычный ход, характерный для биографий миллионеров. Там, как правило, пишут: «Главное — поверить в себя. Я начал с десятью центами в кармане, и через год у меня уже лежало на счету десять тысяч долларов». В таких историях всегда имеется некий провал. Потому что одной веры в себя маловато. Нужно что-то еще. А вот что такое это «еще» — об этом в биографиях миллионеров почему-то не пишут.
История Грега Мортенсена в этом отношении «разочаровывает»: во-первых, он не стал миллионером, во-вторых, прямо назван источник финансирования. Да, в какой-то момент Грег попросту нашел богатого и готового рисковать спонсора.
Строительство первой школы не было сказочно-безоблачным. Имелись и лукавые пакистанцы, пытавшиеся обмануть глупого американца, и стихийные препятствия, и финансовые сложности, и обычные кражи. Но «Простодушный» везде находил друзей — людей, которые поверили в его намерения и помогали ему на всех этапах строительства.
Забавный эпизод, живо характеризующий как Грега, так и его окружение. В какой-то момент Грег попросил местного портного: «научи меня молиться». Вообще-то Грег — сын христианского пастора-миссионера, но он хотел молиться как мусульманин. Портной его научил — но по-суннитски, складывая руки. Оказавшись среди недружелюбных пакистанцев, Грег решил им показать, что он «свой» и стал молиться вместе с ними. Естественно, как суннит. О ужас, его окружали шииты!.. Но они не тронули американца, в полной мере оценив его простодушие…
Первая школа была возведена.
За ней последовали другие. Потом был образован Институт Центральной Азии, который возглавил Грег. Карьера означала для него постоянную работу на износ, бесконечные разъезды по неспокойным районам Пакистана и Афганистана, опасности и вечную угрозу безденежья.
Поначалу книга настораживает. Особенно в первой главе: «Неграмотные носильщики, работавшие в пакистанском Каракоруме, бросали свою поклажу, чтобы работать вместе с ним и дать своим детям образование… Водитель такси, подвозивший Мортенсена в исламабадский аэропорт, продал машину и стал активным сотрудником его организации. Бывшие боевики движения Талибан после встречи с Мортенсеном забыли о насилии и угнетении женщин: вместе с ним они начали работать над строительством школ для девочек»… Так и хочется прибавить, что «слепые начали ходить, а хромые — говорить». Но, к счастью, в книге все не так безоблачно, и Грег Мортенсен не умер и не воскрес на третий день, а продолжал работать, совершая ошибки и часто выходя сухим из воды исключительно благодаря своему простодушию.
Основная идеологическая парадигма книги такова: мусульмане — такие же хорошие люди, как и христиане (вопреки мнению, появившемуся после 11 сентября); насилие в мусульманских странах происходит от невежества; нужно не столько истреблять боевиков, сколько предотвращать насилие, давая образование детям в бедных мусульманских странах, прежде всего в Пакистане и Афганистане. И таким образом их надо научить любить Америку.
Книга вовсе не обходит стороной острые углы. Она насквозь пронизана американской идеологией — таким образом читатель получает возможность прояснить для себя некоторые вещи. Грег Мортенсен, например, огорчен тем, что американская авиация разбомбила школы в Кабуле. Надо срочно восстанавливать школы. О том, кто строил эти школы, — ни слова.
Книга помогает лучше понять определенную часть американского общества. Она не приукрашивает и не затушевывает, она преподносит как есть. Вот так мы думаем, так мы считаем, это мы говорим, об этом мы молчим, так мы хотим, этого добиваемся.
И еще книга изображает человека «простодушного» — человека, который нашел себя и не сойдет с орбиты, покуда жизненный путь его не будет завершен.
А может быть, все обернется иначе…
Мы не можем знать. Мы находимся посреди «этого момента». Что ждет нас завтра? Что ждет завтра Грега Мортенсена? Америку? Пакистан? Афганистан? Как сложится судьба девочек, получивших образование благодаря Грегу? Открытый финал, который будет дописан в нашем присутствии, — дополнительный интригующий фактор книги.
Ее действительно стоит прочесть. И ощущение, которое она оставляет, — очень хорошее.
Автор рецензии: Елена Хаецкая
---------------------------------------------
Плач юных сердец
Ричард Йейтс. Плач юных сердец. СПб.: Азбука, 2011
«Плач юных сердец» — путешествие одновременно во времени и пространстве, путешествие сквозь жизнь главного героя Майкла Дэвенпорта. Мы сопровождаем его на протяжении большей и наиболее значимой части жизни — с восемнадцати до пятидесяти двух лет. Перед нами проходят молодость и зрелость героя, его поиски призвания, любви, дружбы, места в жизни и, в конечном счете, себя.
Книга лишена классической композиции. Это последовательные рассказы о событиях, составляющих жизнь Майкла, и о людях, эту жизнь с ним делящих. Вместе с ним мы знакомимся с Люси, девушкой, ставшей его женой, вместе с ним с удивлением узнаем, что Люси очень богата и что брак с ней, оказывается, может решить очень много житейских проблем. В этой непростой ситуации мы вместе принимаем нелегкое решение не пользоваться неожиданным богатством, а пытаться добиться признания и успеха собственным литературным трудом. Здесь, правда, мы вынуждены доверять Майклу — он имеет представление о себе как о поэте, а мы — нет. Автор нигде не приводит ни строчки из того, что создал его герой. Даже знаменитое стихотворение «Если начистоту», которому, судя по всему, уготовано бессмертие, остается для нас неизвестным. Но таких творений у Майкла мало, и слава, а с ней и богатство, к нему не спешат. Надо сказать, что сам Майкл вовсе не нищий, он выходец из среднего класса, сын адвоката, никогда не знавший нужды. Им и сейчас хватает на жизнь того, что зарабатывает Майкл. Однако для Люси, привыкшей к обеспеченной жизни, это серьезное испытание, и мы вместе с Майклом восхищаемся тем, как она его переносит.
Постепенно в жизни героя (и в книге) появляются и другие люди. В основном, это художники, поэты, артисты, режиссеры — Йейтс дает очень специфический срез американского общества… Все эти люди, талантливые и не очень, творят, любят и ненавидят, ссорятся и мирятся, а еще обсуждают друг друга. Из их разговоров любознательный читатель может почерпнуть много интересных сведений об американской культуре, хотя, конечно, все эти сведения даются через призму отношения даже не самого автора, а его героев.
Проходит время, герой продолжает добиваться известности, растит дочь, ведет разговоры об искусстве с женой и с друзьями. В какой-то момент Люси понимает, что разлюбила мужа, и они расстаются. Автор легко и непринужденно передает повествование ей, и примерно треть романа мы следим за жизнью Америки и за Майклом глазами Люси. Америка продолжает писать картины, сочинять стихи и ставить пьесы, словом, живет своей обычной жизнью, герою же приходится нелегко. Он с трудом избегает пьянства, болезни, безумия, а главное — полного разочарования в своем поэтическом даре. Да, Майкл не гений. И он, и мы постепенно в этом убеждаемся. Но это уже не так важно. Иначе почему рядом с ним всегда оказывается очередная молодая, красивая, любящая его женщина? В самом деле, почему? Майкл человек неглупый и образованный, к тому же он всегда обдумывает свое поведение, свои слова, стараясь контролировать любой разговор, в котором принимает участие. Но и это, видимо, не главное. В какой-то момент он совершает почти подвиг — бросается на выручку попавшей в беду дочери, уже выросшей и ставшей ему почти чужой (неспроста Йейтс посвятил роман своим дочерям). Этот поступок, которым он гордится (и способность на который в нем ощущается, по-видимому, в обычной жизни), и стихотворение «Если начистоту» — вот достижения героя. Немного, но и не так уж мало для обыкновенного американца. Далеко не каждый из его старинных знакомых может похвастаться чем-то большим. Встретившись в конце повествования с Люси, Майкл видит, что и она, перепробовав литературу, театр, живопись, не добилась успеха, хотя и не нуждалась в деньгах. Как сложилась бы судьба героев, если бы у Люси с самого начала не было денег? А если бы Майкл согласился их взять? Трудно сказать. Им уже не вернуть сорок девятого года, когда они были молоды и делали первый выбор. Теперь гораздо важнее осознать, что все, сделанное ранее, и есть их жизнь.
Автор создал умный и тонкий психологический роман в лучших традициях. Отрадно узнать, что в Америке он был принят благосклонно, хотя и после смерти автора. Если бы роман был написан хотя бы на пять лет раньше, он бы прославился в Советском Союзе как «пронзительная критика бездуховности американского общества, приводящего к краху даже лучших его представителей». Но в 1986 году такие книги были не нужны нашей литературе. Роман попал к нам вовремя. Теперь мы можем попытаться взвесить отказ Майкла от богатства Люси и попытки Люси достичь известности, не связанной с коммерческим успехом. Мы даже можем попытаться представить себе стихотворение Майкла, то самое «Если начистоту».
Нил Гейман. Песочный человек. Том 1. Прелюдии и ноктюрны: Графический роман. М.: Эксмо. СПб: Комикс-Арт, 2010
Рушатся башни и возносятся города, рождаются и умирают боги, корабли несутся сквозь шторм, спасаясь от хтонических чудовищ, соблазнительные гурии поводят пышными бедрами, супергерои и сверхзлодеи рвут друг дружку на мелкие клочки, лепестки сакуры осыпают влюбленных... А над всем этим незримо парит фигура бледного юноши в черных одеждах — Морфея, Песочного Человека, повелителя текучей, непрочной, постоянно меняющейся и невыразимо древней материи снов...
«Прелюдии и ноктюрны» — первая часть знаменитого графического романа Нила Геймана «Песочный человек» («The Sandmаn»), выходившего в издательстве «Vertigo» (филиал «DC Comics») с 1989 по 1996 год. В России эту книгу ждали давно и с нетерпением — несмотря на то, что многие поклонники жанра успели прочитать «Сэндмена» на английском или в любительском переводе. Роскошное издание в суперобложке с послесловием и подробнейшими комментариями редактора, киевского литературоведа Михаила Назаренко, надо сказать, не разочаровало. По крайней мере, тех, кто примерно представлял, чего ждать. Язык графического романа вообще непрост, он требует особого типа восприятия и немалого опыта (который западный читатель получает с младых ногтей «тренируясь на кошках» — то есть на простеньких «супергеройских» комиксах), а Гейман и его соавторы-худжники питают особую страсть к разного рода формальным экспериментам. Один эпизод «Сэндмена» может быть отрисован в манере малоизвестного комиксиста XX столетия, а следующий стилизован под художественную инсталляцию начала 1980-х — но в пространстве снов и не такие переходы возможны. Сложнее со ссылками на вселенную DC Comics. Если в графическом романе «1602» Гейман использовал супергероев из мира Marvel, широко известных благодаря экранизациям (люди X, Фантастическая четвёрка, Капитан Америка), то в «Сэндмене» он цепко выхватывает персонажей в основном второстепенных, полузабытых, о которых российский читатель слыхом не слыхивал. Но тут, во-первых, на помощь спешит дотошный Михаил Назаренко со своими постраничными комментариями, а, во-вторых, суть происходящего почти всегда ясна из контекста. Да и вообще подробно растолковывать все детали сновидения — дурной тон, к какому авторитету ни обратись, хоть к Фрейду, хоть к Мерлину, хоть к девице Ленорман.
С главным героем «Сэндмена» мы знакомимся в тяжелые для него дни. Соперник Алистера Кроули, амбициозный британский оккультист Родерик Берджесс, охваченный гордыней, пытается пленить саму Смерть. Но вместо Разлучительницы влюбленных в ловушку попадается ее младший брат, Морфей. Лишенный атрибутов власти — маски, рубина и того самого мешочка с песком, — он оказывается заточен во тьме и тишине, в непроницаемой сфере, куда не просочится ни одно сновидение. Год проходит за годом, в реальном мире гремят войны и революции, как кролики плодятся супергерои, вселенная снов, лишенная повелителя, приходит в упадок и запустение... Однако сколько ни борись с бессознательным, как ни отрицай его власть, рано или поздно оно свое возьмет. Но чтобы в полной мере восстановить свои силы, Морфею мало вырваться из оков — ему предстоит собрать атрибуты, рассеянные по нескольким вселенным и пережить серьезный внутренний кризис... Чем он, собственно, и занимается на протяжении всех «Прелюдий и ноктюрнов».
Гейман-комиксист, безусловно, заслуживает все те комплименты, которыми засыпают его восторженные поклонники. Но если бы не грамотный выбор центрального персонажа, вряд ли выход «Сэндмена» стал бы знаковым событием для современной массовой культуры наравне с «Хранителями» Алана Мура, его не изучали бы в европейских университетах, а эпизод «Сон в летнюю ночь» не получил бы Всемирную премию фэнтези в номинации «рассказ» — случай уникальный. «1602» или «Черная орхидея» того же Геймана, например, так и остались изящными побрякушками. «Сэндмен» возвышается на этом фоне как Монблан над Среднерусской возвышенностью. Гениальный ход — сделать главным героем повелителя снов (а также видений, грез, иллюзий и т.д. — английское понятие «dream» чрезвычайно емкое). Вся совокупность сказок и мифов, созданных человечеством на протяжении тысячелетий, все фильмы и книги, картины и хоралы, все это — варево из котла Подсознательного. А рядом с котлом, с длинной ложкой наперевес, стоит он — Морфей, повелитель Страны Снов, чью власть боятся оспорить даже правители Ада.
Нил Гейман занимает чрезвычайно привлекательную позицию: ведь в конечном счете все истории, от Ветхого Завета до античных мифов, от трагедий Шекспира и поэмы Данте до графических романов Алана Мура и Фрэнка Миллера, принадлежат к единому Пространству Снов. Границы между ними — искусственные и надуманные, на самом деле это единая вселенная, безграничный мир воображения. Мило, чертовски толерантно, но... Отрицание всяческих иерархий — ахиллесова пята постмодернистского дискурса, и Нил Гейман его выдающийся представитель. Особенно соблазнителен такой подход для сочинителей всяческого трэша: написал про чувака с топором — и уже чувствуешь себя немножко Достоевским.
Единственное, что внушает некоторую тревогу, так это дальнейшая судьба «Песочного человека» в России. Как указывает в послесловии М.Назаренко, «Сэндмен» Геймана насчитывает 75 нумерованных выпусков, не считая позднейших дописок, «вбоквелов» и параллельных проектов других авторов. Сколько времени понадобится нашим издателям для завершения проекта, если на первый том, включающий 8 эпизодов, ушло несколько лет? А главное, не охладеют ли они к этой затее? Для случайного читателя графический роман все-таки чересчур сложен, да и стоит книжка немало. Вся надежда на экранизацию, которую планирует «Warner Bros»: продажам это всегда способствует...
Владимир Шпаков. Счастливый Феликс М.: АСТ: Астрель, 2010
Владимир Шпаков, которого мы числим писателем, тяготеющим к мерцанию и дроблению реальности, к насыщению художественной ткани мистическими элементами, малообъяснимыми на первый взгляд и требующими разрешения хотя бы в финале (те самые чеховские ружья, обязанные выстрелить), вдруг взял да и написал сугубо реалистический — по крайней мере, по форме — роман с сугубо реалистическим героем. Мало сказать реалистическим, практически — расхожим, типическим для нынешних времен.
Новый русский средней (по доходам и имеющимся в распоряжении ресурсам — не по амбициям) руки, поставивший на новую технологию, которая якобы сможет оседлать финансовый хаос и сделает его новым Джорджем Соросом. Ни больше, ни меньше. Кстати, именно этот биржевой спекулянт, держащий финансовый мир под уздцы, современный Наполеон, завоевавший мировое пространство, — образец для подражания у нашего героя. Догнать и перегнать его — вот задачка планетарного масштаба, на меньшее счастливый Феликс (его имя и значит — счастливый) не согласен.
А пока в глубокой тайне готовится эта информационная бомба, наш герой всего лишь не самый крупный питерский риелтор, к тому же одержимый идеей мести когдатошней подруге отца и ради этого ввязывающийся в долгую и разорительную историю расселения совершенно неинтересного с точки зрения рынка недвижимости дома в гиблом месте. И все это только для того, чтобы лишить свою пожилую и жалкую в нищете врагиню насиженного угла. И идет наш герой к своей до смешного невеликой цели с упорством бультерьера, сжавшего горло жертвы.
Растоптать врагиню (а вместе с ней и память об отце-неудачнике, покончившем с собой) удается, а вот оседлать хаос — увы… Да и кому и когда посчастливилось выиграть пари с сатаной? Каким бы изощренным ни был человеческий ум, но охватить всю картину, учесть все детали и все подводные камни он, к сожалению (а, может, к счастью?), не в силах. Обязательно какая-нибудь мелочь оказывается вне поле зрения, обязательно какая-нибудь малозаметная неточность (и в формулировке, в том числе) вырастает до планетарных масштабов, оказываясь решающей — и вся тщательно выстроенная комбинация рассыпается ветхим карточным домиком.
Шпаков — опытный рассказчик, умеющий удерживать читательское внимание. Поэтому действие хоть и летит со скоростью болида, но история нашего героя при этом разворачивается весьма подробно, с глубокими нырками в прошлое. От детства с его как бы случайными и невинными занятиями нумизматикой (внимание, вы уже на крючке, первое ружье повешено на стену, любовь к деньгам — а, значит, и власти — станет основным в личности героя); через советский период с неизбежной для человека с коммерческой жилкой спекуляцией и фарцовкой — до нынешних времен, вроде бы и благоволящих предпринимательству, но не насыщающих аппетит нашего счастливчика. История малопривлекательная. А все ее реалии — коррумпированное чиновничество и не менее коррумпированные правоохранительные органы, узаконенные откаты и хищническая дележка «пятен застройки» (особенно отвратителен, хоть и узнаваем так, будто мы рядом сидим, эпизод вертолетного облета Санкт-Петербурга с высматриванием лакомых кусков) — до боли знакомы нам по многочисленным детективным и криминальным сериалам.
Каков антураж, таков и герой. Малосимпатичный, чтобы не сказать — антипатичный. Ясное дело, Феликс являет собой все необходимые успешному — по российским стандартам — предпринимателю черты: хваток, безжалостен, внеморален; как робот, «заточен» исключительно на одну операцию — извлечение прибыли; моментально находит в людях слабые места и умело оборачивает их в свою пользу; просчитывает ситуации на несколько шагов вперед, овладевает ими и выигрывает и т.д., и т.д., и т.д. Как говорится, нужное подчеркните, важное впишите. Портрет трафаретен, как гипсовый пионер с горном в советских пионерлагерях. Есть у него и свой талисман, приносящий удачу (не удержался господин сочинитель, подпустил толику мистического тумана) — древняя монета неустановленного происхождения, своеобразный барометр успеха. Она у Феликса все время при себе, и в затруднительные моменты принятия решений он непременно обращается к ней: если монета теплая — стоит ввязываться в дело, если холодная — лучше отойти в сторону.
Попутно возникают и некие юные девы, полушаманки (еще одна самоуступка автора своей привычной манере), дочери миллионщика-оленевода. Одну из них наш герой походя, без каких-либо чувств (они у бедолаги все задействованы исключительно на монетарном плане) обесчестил, после чего эта экс-девственница, разумеется, пускается во все тяжкие, не забыв мрачновато предсказать нашему герою не самое лучезарное будущее. Но стоит ли обращать внимание на такие пустяки, когда впереди — грандиозная цель, призванная в корне изменить правила мировых финансовых игр? Могущество почище соросовского! Увод всех платежных систем в тень, когда никаких концов не найти — вот это размах!
Увы, увы, увы, наш герой как-то упустил из поля своего зоркого хищного зрения главное российское правило: если хочешь, чтобы дело было сделано хорошо, делай сам. Хочешь изменений в законе — избирайся в Думу, ищи единомышленников, создавай коалицию, может, что и получится, если не прикончат по дороге. Никому ничего не передоверяй — обманут, кинут, голым по миру пустят, завалят дело, сорвут сроки, подставят, а потом еще и шантаж организуют и т.д. по списку. Наш счастливчик рискнул, понадеялся на давнего знакомого, гения программирования, закрыл глаза на его раздолбайство и пофигизм, забыл, что не все живут по краеугольной для общества потребления триаде «Обогащайтесь–наслаждайтесь–развлекайтесь!» — вот и результат. Гений программирования, опережавший в своих изысканиях заокеанского соперника, вдруг взял да и вместо того, чтобы заработать для своего хозяина миллионы, а, может, и миллиарды, бесплатно слил в сеть все свои наработки. Бери и пользуйся! Вот и все. Finita la comedia. Поскольку на карту было поставлено все (запущенное риелторское дело без энергетической подпитки босса само собой увяло) — крах и банкротство. Вместо триумфа и власти над миром — полубезумное, хорошо нам знакомое по романам Достоевского состояние особого петербургского бреда с сиденьем в утлой лодке посреди Невы и ощупыванием заветной монетки, ставшей адски ледяной. Кончилась твоя удача, господин соискатель сатанинских побед.
Вот такая история. Вместо пути на самый верх мирового могущества — низвержение на самое дно. О чем это? Об отдельно ли взятой судьбе счастливчика, поставившего ва-банк и вдруг проигравшего? О двойственной природе денег, могущих не только все дать, но и все отобрать, вплоть до разума и жизни? Идея, разумеется, не нова и хорошо разработана классиками, но новый век дает и новые обстоятельства, и новые повороты т, возможно, новые моральные коллизии. О том, что прекрасный новый — для России — мир (не оппозиция войне, а тот самый Божий мiр, как в названии романа у великого Толстого) это война, где все друг другу если не прямые враги, то — через конкуренцию — косвенные? Да и роман ли это? Может, скорее, современная притча? Читатель разберется. Кто-то воспримет как почти детектив, а кто-то как нечто более сложное. Каждый считывает доступный ему слой. Каждому — свое. И счастливому Феликсу — тоже.
Кроличья нора, или Что мы знаем о себе и Вселенной
Уильям Арнтц, Бетси Чейс, Марк Висенте. Кроличья нора, или Что мы знаем о себе и Вселенной М.: Эксмо, 2011
Жили-были-не тужили три энергичных, любознательных и предприимчивых (а как же! —нация такая!) американца — Уильям Арнтц, Бетси Чейс и Марк Висенте. И вдруг в одночасье сначала в одну голову этой дружной троицы, а потом и во все остальные пришла крайне удачная мысль: выяснить границы знания современной науки. Сказано — сделано. За три года упорных и дотошных разговоров с самыми разными учеными, среди которых были физики, философы, психологи, медики, а также богословы и практики различных учений (включая таинственного нематериального Рамту), наши энтузиасты сняли фильм, который вопреки прогнозам прокатчиков оказался востребованным самой разной публикой. Более того, начал пользоваться необыкновенной популярностью, превратившись в столь вожделенный для любого производителя товар нарасхват. Ну и как было не воспользоваться этим счастьем? Естественно, фильм — по горячим и настойчивым просьбам зрителей — переформатировали в книгу (нынче это повсеместная практика в медийном бизнесе — не пропадать же добру!), назвав ее по-новому — «Кроличья нора». А слегка измененное название фильма сделав подзаголовком. Так что, нечего охотиться за фильмом (к тому же, он на английском, а книгу-то перевели) — бери, читай и все узнаешь. Тогда и поймешь, откуда этот зрительский, а позже и читательский ажиотаж взялся.
Про кроличью нору, надеюсь, ничего объяснять не надо. Здесь все очевидно: метафора позаимствована из «Алисы в стране чудес» — Алиса, провалившись в кроличью нору, оказалась в непредсказуемом пространственно-временном континууме, где с ней начали происходить самые странные вещи, которые наверху, на привычной нашей земле, казались бы совершенно невероятными, не могущими быть никогда и ни при каких обстоятельствах. А тут — пожалуйста, все, что угодно! Но, как вы узнаете по мере чтения, все мы живем в этой самой кроличьей норе, и каждый из нас всесильный волшебник рангом никак не ниже Гарри Поттера, только (к великому нашему счастью!) пока не все еще об этом знают. А вот когда узнают… Последствия будут равносильны тому, как если бы у каждого в доме появился правительственный чемоданчик с красной кнопкой, и весь ядерный потенциал был бы доступен любому террористу или сумасшедшему. Хороша перспектива? Ученые же, конечно, ничего подобного и представить себе не могут. Где им! Они же не технические вузы заканчивали, не приучены к тому, что в любую конструкцию должен быть заложен пятикратный запас прочности. Чистые теоретики! И по их благодушному мнению Земля наша населена исключительно святыми, каждую секунду жадно выискивающими, каким бы еще подвигом духа украсить этот лучший из миров. Телевизор они не смотрят, в интернет не заглядывают, все новости мимо них пролетают. Они только формулами упиваются и полетом мысли.
Но — вернемся к основному предмету разговора. Так вот, если оставить в стороне глубокие нырки (450 страниц не на пустом месте взялись!) в дебри теории относительности и квантовой физики с парадоксом наблюдателя и прочими премудростями (эти экзерзисы крайне порадуют заядлых и неисправимых любителей научпопа, а также одержимых старшеклассников — среднему же человеку, чтоб не сказать обывателю, важен окончательный результат, разумеется, с неким бонусом и для себя, а иначе — что в этом интересного?), то выясняется, что материя и сознание одно и то же, и что мы с вами мало того, что влияем на происходящее, но, по сути, формируем его силой своих мыслей и желаний. Во как! Отсюда и ажиотаж оптимистов-американцев: они-то всегда были убеждены, что каждый — полновластный кузнец своего счастья в своем идеальном обществе равных возможностей. «Жизнь — утверждают авторы — это не просто цепь случайных мутаций, она берет начало из нефизического источника, который определяет ее эволюцию. Сознание создает реальность». Вот так разрешается современной наукой давний спор о том, что первично — сознание или материя. Не о чем больше спорить.
Но возникает законный вопрос скептика: отчего же не все мечты сбываются? Ответ абсолютно тождествен объяснениям служителей культа о невсесильности мирской молитвы: а потому что не можешь правильно сосредоточиться (там — правильно славить Бога). Вера — по определению — двигает горы и солнце останавливает, а человеческой мысли — при правильном сосредоточении — и вовсе все подвластно. Так что, к счастью, пока (!) никакой амбициозный Адольф не сможет овладеть всем миром одной лишь силой своей мысли. И, опять же пока, не сможет покопаться в вашей голове и подчинить ваше сознание своим интересам. Но все это, как вы понимаете, всего лишь до поры до времени. Наука неудержимо движется вперед, а ее плодами с фатальной неизбежностью пользуются отнюдь не альтруисты и радетели за светлое будущее человечества.
Есть и еще один вывод, который не всякому понравится: каждый живет именно так и в таких обстоятельствах, которые подспудно считает для себя оптимальными и желанными. А тот, кто в своих неудачах и бедах винит родителей, окружающую среду (помните, расхожее у разночинцев — «среда заела»?), страну происхождения, неблагоприятные обстоятельства и фатальные случайности, неблаговоление небес, в конце концов, плохие законы, власти и правительство, всего лишь обожает роль жертвы, хотя не в силах признаться в этом даже самому себе. Вот и великий английский драматург Джордж Бернард Шоу дует в ту же дуду: «Люди всегда винят обстоятельства. Я не верю в обстоятельства. В этом мире преуспевает тот, кто ищет условия, которые ему нужны, а если не может найти, то создает их сам». Превосходное универсальное объяснение для отдельных личностей, проживающих в мирном времени. Но если вспомнить войны ХХ века? Неужто массовое сознание европейских народов столь дружно и яростно возжаждало самоуничтожения, равно как массовое сознание евреев — исчезновения в жерле холокоста? Конечно, относительно благополучным американцам эта незначительная логическая неувязка как-то и в голову не пришла, точно так же, как им и сейчас легко и приятно формировать свою удачливую заокеанскую реальность вне досягаемости разбуженных толп североафриканцев, ломящихся в Италию и сопредельную Францию. Территориально Америка всегда счастливо остается в стороне от всех мировых разборок.
Тем не менее, книга вовсе небесполезная. И человеку, озабоченному не только устройством собственного быта, но и собственного бытия, она может дать довольно много пищи для размышлений. К тому же каждая глава заканчивается списком вопросов, о которых рекомендовано подумать читателю. Нельзя сказать, что они как-то адаптированы к невысокому уровню широкой публики. Планка задана вполне высокая, без всяких скидок. Скажем, такой: «Обозначьте пять различий между сознанием (или разумом) и материей». Каков орешек? А он всего лишь один из восьми, завершающих главу «Власть разума над материей». Интересно знать все пять различий — внимательно читайте главу.
Приведем здесь и заключительный гимн квантовой физике доктора философии, физика и писателя Фреда Алана Вольфа: «Квантовая физика ставит основные вопросы, с которых надо начинать поиск ответов на Великие Вопросы. Но это только начало. Прошло не больше столетия с тех пор, как мы поняли, что задаем неправильные вопросы, воспринимая внешний мир отделенным от субъективного опыта, или нашего внутреннего мира. Эту ошибку исправляет квантовая физика. Она говорит: надо немножко подождать, здесь есть глубинная связь. Можно считать, что квантовая физика в ХХ веке заложила основы слияния науки и духовности, которая осуществится в ХХI столетии». Авторы же книги подводят итог следующим образом: «Вокруг многих из концепций и теорий, о которых мы говорили, лучшими умами планеты велись споры и дискуссии в течение тысяч лет. Таким образом, в царстве мысли мы присоединились ко многим замечательным людям. Вы могли бы спросить: смеем ли мы надеяться понять то, что не смогли постичь эти гении? Скорее всего, они думали так же, но все-таки решительно входили в воды непознанного. В конце концов, ответы на вопросы «Что реально?», «Кто я?», «Создаю ли я реальность?», «Что такое материя?», «Как достичь просветления?», «Какова моя парадигма?» — вообще говоря, сугубо личные. Каждый должен ответить на них сам».
А если вам, дорогие читатели, отвечая на эти вопросы, хочется иметь в собеседниках бесспорно умных и отважно мыслящих людей, то эта книга для вас. Дерзайте!
Татьяна Соломатина. Отойти в сторону и посмотреть М.: Яуза-пресс: Эксмо, 2011
Татьяну Соломатину, по профессии врача акушера-гинеколога, в Сети почти два года величают писательницей, часто с прибавлением эпитетов «популярная» и «замечательная». В аннотации к одной из прежних книг Соломатиной, «Приемный покой», обещан «вольтеровский сарказм» в избытке, а на рекламной странице нового романа ее имя связывают с «возвращением к старым добрым литературным традициям» и включают в ряд Тэффи — Аверченко — Саша Черный. «ЭКСМО» создало для книг Соломатиной целую серию. Самый свежий в ней роман на сегодняшний день — «Отойти в сторону и посмотреть», чей тираж составил 26 100 экземпляров, и уже заявлено продолжение…
В новой книге на смену медицинским и околомедицинским сюжетам («Акушер-ХА!», «Кафедра А&Г», «Девять месяцев») пришла полуфантастическая история с путешествием во времени и любовью девочки-подростка к другу ее отца. В 2046 году, будучи 77-летней женщиной, она начинает наблюдать себя внутри времени — «прошлого», спасает юную себя/ее от гибели на скале (девочка любит полазать по скалам), затем от гибели под водой (нырять девочка тоже любит) и посылает сама себе/ей письмо из «будущего», где предупреждает о возможной гибели Макса, друга девочкиного отца и ее/своей давней симпатии.
Вычленить эти сюжетные элементы из двухсот страниц вязкого текста непросто. Вот как, например, описана сцена, когда героиня, уже живая и невредимая, мысленно переживает минуты своей гибели под водой, видит себя со стороны. Там, на дне, она захлебывается новой волной, а отец ждет ее возвращения, ходит по берегу…
«А вот отец… Это другое. Он там. Правда, там. Ты видишь знание о его фигуре, что выходит к полосе прибоя и смотрит вдаль. Но и он сам там. <…> В тебе. Но там. Не здесь. И знание того, что там — это берег. <…> А отец там, но не здесь, но в тебе… <…> Фигура отца вновь у кромки прибоя. Она нервная. Ходит туда-сюда… Но это там. А в тебе что-то надрывается от того, что это не здесь.
Там, в знании, прошло уже два часа. Два часа, как тебя нет. Но это ещё не здесь. Это есть в твоём знании про то, что там. А здесь, но из там, за твоим знанием, поднимается волна. Этот сгусток… Маленькая тень чего-то огромного, страшного. Там… У него в сердце. В сердце отца. Твоё знание о его сердце — это твоё сердце… Он должен знать, что ты здесь! Так высоко паришь над волнами <…>
Но это твоё знание о его сердце! А там его сердце накрывает волна!
Но твоё знание о его сердце — это твоё сердце».
И дальше, и дальше в том же духе… Всё это напомнило один из восхитительно безграмотных армейских афоризмов: «Здесь вам не тут, здесь вас быстро отвыкнут водку пьянствовать и безобразия нарушать!»
Получается парадоксальная ситуация: если понимать под текстом не всякую записанную речь, но предложения в определенной связи, образующие литературное произведение, то под обложкой новой книги Соломатиной текста нет! Вместо словесной ткани — пустота… «А король-то голый!»
Роман изобилует бессмысленными красивостями, как дряхлыми («аромат любви и неги», «взмыть в слепые небеса ночи», «парение над бездной»), так и новорожденными авторскими, с претензией на Метафору — например, «за розовым туманом собственной эгоистичности» или неповторимое «И нетрудно увидеть, как под выбеленными небесами на поверхности озера мерцают сонмы отражений крупиц времени света…»
На самом деле «нетрудно увидеть» лишь то, что автор очень хотел сделать красиво, местами — сделать печально. «И бабушкино сердце плачет слезами, и влажный тополиный пух облепляет её милое лицо…» (Лицо в пуху и слезах — картинка по теме «Суд Линча»...)
C этими псевдоэлегическими напевами чередуются бытовые «Ты обычный мудак!», «Совсем, что ли, под сраку лет крыша съехала!» и «…что-то я как автор лопухнулась» (что правда, то правда!). Такого рода фразы, которые Word щедро подчеркнет красным, у Соломатиной безупречны и удаются ей лучше всего. Особенно убедительны семейные диалоги — с живыми и раздраженными родительскими «Сделай, пожалуйста, так, чтобы я знала, где ты и что!», «Сопля ты зелёная!» и «Эта сикилявка…» Вот язык, который не понаслышке знаком автору и на котором он мастерски мог бы писать, если бы захотел. Не как Вольтер или Тэффи, конечно, но неплохое легкое чтиво получиться могло бы…
Соломатина, судя по всему, — простая женщина, на-гора выдает ругательства разной степени крепости вперемежку с житейскими афоризмами вроде «ход вещей просто происходит», даром что по второму образованию доктор философских наук… Благоразумный совестливый издатель уговорил бы ее продолжать серию акушерских баек либо просто не писать на вечные темы — жизнь, смерть, любовь. Потому что когда романтичный автор-медик берется описывать двух влюбленных как единое существо, случаются лексико-анатомические курьезы: «…Прижаться всем сердцем к мужской половине себя…» Если же «старые добрые литературные традиции» и впрямь не дают автору покоя, остается только облегчить его муки — и при подписании нового договора подарить толковый словарь и эксклюзивную Памятку.
Памятка Т.Соломатиной (С примерами того, как писать больше не надо)
1. Нельзя что-либо «одеть на себя», можно только — «НАдеть».
2. Есть такие глаголы, которые требуют дополнения. Проверить легко (зная алфавит и имея словарь): например, совладатьс кем-чем, соответствоватьчему.
Писать «Твой дух не совладал. Никто бы не совладал» и «Тогда старая планировка и архитектура перестанут соответствовать» — нельзя!
3. Замахнувшись на сложное предложение и написав союз, надо сочинить остальные слова! Это нетрудно, на уроках русского даже такие схемки были: ( ), [ ].
«Малик обживался среди людей. Не то чтобы… но жить как-то надо», «Вот хочется то ожерелье… А оно такое… Такое! Не то чтобы…» — дальше, дальше развиваем мысль!
4. Написали — проверяем себя:
4.1. может, не хватает слов? «У подножья… плоские глыбы. По ним легко».
4.2. может, слова лишние? Убираем мысленно три, четыре, пять… десять фраз… Ничего не изменилось? Обойдемся без них! (См. выше: «А вот отец… Он там. Правда, там… Но и он сам там» и т.д.).
4.3. может, слова употреблены неверно? «Она снова крепко, но с видимой нежностью пинает локтем птицу». (Срочно ищем в словаре глагол «пинать»!)
Справедливости ради надо сказать, что такая памятка пригодится не только Автору — но и редактору, и корректору, имеющим с Автором дело. Если уж объявляет издатель Соломатину кем-то вроде новых классиков, пусть хоть не выдает простодушную на осмеяние, со всеми ее «неувязки, связанные с…» и «ты выглядишь, как тридцатилетняя молодая женщина».
Впрочем, нет-нет да и возникнет сомнение в безответственности издателя и наивности автора: может, хвалебные сопроводительные слова для романа писала сама Соломатина?.. Тогда надо отдать ей должное: аннотация и текст на рекламной странице — лучшие фрагменты книги. (А не стать ли Соломатиной редактором — раз писателем она уже стала?..)
В завершение отмечу, что набран роман отличным кеглем, крупным, читать удобно. И понравились пятая и шестая строки на сто девяностой странице, где часы определяются как «тикающие погремушки для взрослых детей…»
Вито Брускини. Великий Крестный отец М.: РИПОЛ Классик, 2011
Бывают слова-карлики, например, «пиар-менеджер», а бывают слова-великаны. К числу последних, несомненно, относится слово «отец» (в нашем случае — The Father. Подзаголовок оригинала — «Il Padrino dei Padrini», как, впрочем, и русское название — «Великий Крестный отец» — создают некоторую суетливость и снижают высоту простого, цельного и мощного наименования ОТЕЦ.
Потому что граф Фердинандо Ликата — это, собственно, человек-всё, отец для всех, он сразу после Бога. Он отец для крестьян, которые свято верят в его могущественное покровительство, отец для своих арендаторов, для которых он — источник жизни и благосостояния, отец для всех своих людей, для племянницы и внучки, он — отец для своего сына... Родная Сицилия не смогла удержать его, быть может, не только в силу реальных жизненных обстоятельств, но и по мистической, однако весьма конкретной причине: для Родины человек должен быть сыном, а граф Ликата пришел на эту землю отцом и исключительно отцом.
Книга перегружена действующими лицами, как пароход, вывозящий беженцев из района боевых действий. Каждый персонаж наделен именем и минимальной биографией. Обычно авторы дают читателю намек: мол, этот герой здесь для мебели, можешь его не запоминать, а вот на того обрати внимание, он нам еще пригодится. Создатель «Отца» в поддавки не играет. Толпы сицилийцев хлынут с первых же страниц романа, они начнут говорить и кричать, жестикулировать и стрелять.
Медленно и постепенно формируется на Сицилии мафия — власть крупных землевладельцев, феодалов, неограниченных владык на своей земле. Поначалу мы даже не можем выделить графа Ликату из сонма ему подобных — и лишь несколько глав спустя автор доносит до нас простую мысль: подобных «отцу» просто нет.
Что дальше... А дальше, товарищи, начинается фашизм. Давайте пристально вглядимся в лица местных фашистов, изучим их биографии. Кто эти парни в черных рубашках? Да в общем, неудачники, бедняки, которые не пошли на поклон к «отцу», а решили воспользоваться моментом и подержаться за власть собственными руками. Против «отца» они просто щенки. Но со временем фашизм набирает силу — и в какой-то момент возникает противостояние: банды чернорубашечников против феодальной (жестокой и милостивой) власти «отца», фашизм против мафии.
Мафия, несомненно, симпатичнее фашизма. Ее программа долговечнее и конкретнее: земля — доход — каждый в ответе за всех — «отец» над всеми. Кроме того, мафия интересуется исключительно Сицилией, ей не приспичило завоевать Советский Союз.
Еще один плюс в пользу мафии — «отец» не страдает антисемитизмом. Параллельно с историей графа и его вассалов (арендаторов, подданных, рабов — годится любое слово) развивается история врача-еврея, доброго интеллигентного человека, который вместе с родной дочерью вырастил мальчика-подкидыша и который тратит свободное время на то, чтобы обучать грамоте старых бедняков, своих соседей. Граф не требует от доктора подчинения, граф уважает его как достойного и равного — на другом поле, конечно.
Но фашисты оказались сильнее. И граф Ликата отправляется в изгнание. Сбежал и приемный сын доктора — Саро. Другим повезло меньше.
Ох, знала бы Статуя Свободы!.. На землю Америки ступил «отец».
На ту же землю сошел и юноша Саро. Повествование перенеслось вслед за героями в Нью-Йорк.
В Нью-Йорке уже были ирландцы. Граф Ликата недолго наслаждался покоем. Местные рэкетиры плохо обошлись с его племянницей, у которой было в Нью-Йорке собственное кафе. «Большая ошибка», — сказал бы Джек Слейтер. Шаг за шагом, действуя исподволь, с расчетливой жестокостью (а потом, когда его разозлили еще сильнее, — то и со зверством) милый старичок граф Ликата уничтожил ирландские банды.
И, разумеется, сам занял их место.
Вторая история — история Саро — это, собственно, джаз. Музыканты, девушки, разочарования, драки. Сицилиец тянется к сицилийцу — сама судьба притягивает Саро к графу. Еще немного... и вот уже симпатичный юноша Саро, по-рыцарски нежный с каждой женщиной, но страстный возлюбленный лишь для одной, почтительный сын приемного отца эт цетера, эт цетера, — этот милый антифашист Саро превращается в правую руку отца мафии.
В изображении Вито Брускини подобная неизбежность не выглядит как ловушка. Может быть, потому, что персонажи не стремятся из нее убежать. Наоборот, войти в лоно мафии — это означает вернуться домой, обрести сыновность, обнять колени отца.
Чем, несомненно, хороша книга, — так это выразительными и яркими образами. Некоторые очерчены двумя-тремя штрихами, но забыть их действительно трудно. В романе нет ни морализаторства, ни стремления расставлять точки над «и». Плоха ли преступность? Давайте посмеемся, а когда закончим веселиться над этим дурацким вопросом, то взглянем на него под другим углом: должна ли преступность (коль скоро она пока что неискоренима) быть организованной? Еще раз посмеялись... Ладно. Существует организованная преступность. Сицилия организовала преступность вот таким образом. Это произошло в силу таких вот причин. Крестный отец (если вам доведется с ним встретиться), скорее всего, будет похож на графа Ликату. Теперь вы подготовлены, теперь вы во всеоружии.
Чего книге недостает — так это более полной прорисовки всех сюжетных линий. Их в романе слишком много. Это как мириады ручейков на лугу, который в конце концов размякает и превращается в болото. Развязка любовного сюжета вообще проборматывается: ну вот, а потом они снова встретились, поняли, что всегда любили друг друга и жили долго и счастливо... Сводная сестра Саро вообще куда-то сгинула. А мы, может быть, беспокоимся!
Еще, на мой предубежденный взгляд, в романе все же маловато джаза. Нью-Йорк тридцатых, боже мой!.. Некоторые считают это место и это время наилучшим во всей мировой истории. Побывать там лишний раз, пусть даже в воображении, — удовольствие редкое. Но у Вито Брускини маловато «вкуса» Нью-Йорка тридцатых, маловато ощущения. Город и время названы, обозначены, но не проникли к читателю под кожу. В отличие от Сицилии, «горькой земли моей».
В целом роман хорош. Люди, которые утверждают, что прочитали его за два дня, на одном дыхании, читали до часу ночи и т.п., — эти люди не лгут.
Джозеф Стиглиц. Крутое пике. Америка и новый экономически порядок после глобального кризиса М.: Эксмо, 2011
Споры о том, кто виноват в глобальном экономическом кризисе 2008 года, не стихают до сих пор. И дело не в том, что уж очень хочется найти виновника случившегося и заставить его оплатить убытки — нет, установить причины кризиса необходимо хотя бы для того, чтобы впоследствии не допустить чего-либо подобного.
Знаменитый экономист, неокейнсианец (сторонник вмешательства государства в рынок), нобелевский лауреат Джозеф Стиглиц в своей книге «Крутое пике. Америка и новый экономически порядок после глобального кризиса» со свойственной ему прямолинейностью заявляет: новый экономический кризис, масштабы которого сопоставимы с «Великой депрессией» тридцатых годов 20-го века, начался с великой американской мечты — с неукротимого желания рядового американца иметь собственный дом. Так как мечта эта, подобная двигателю внутреннего сгорания, заставляет бесчисленных тружеников двигаться по пути реализации желания, хитроумные банкиры предложили им свои услуги. Дескать, вот вам ипотека, вот кредиты, а с выплатами можете не торопиться. По мнению Стиглица, миллионы людей взяли ипотечные кредиты в размерах, которые они на самом деле не могли себе позволить. А банки, верные духу стяжательства и накопительства, вместо того, чтобы сбить этот собственнический пыл взвешенными процентами и разумными сроками, принялись поощрять клиентов всеми возможными способами. Образно говоря, клиенты, банкиры и государство в том числе, стали надувать гигантский мыльный пузырь, который не был обеспечен ни живыми деньгами, ни реальными возможностями. Когда ж этот пузырь лопнул, под его токсичными отходами погибли весьма авторитетные организации — Lehman Brothers, Bear Stearns и Merrill Lynch. Их гибель потянула за собой крушение множества менее известных, но очень нужных организаций, кризис перешагнул границы Америки и, подобно цунами, грозным валом вломился в рыхловатую плоть мировой экономики.
Можно ли было остановить вращение этого маховика на первоначальном этапе? Джозеф Стиглиц считает, что можно. Для этого и банки, и государство должны были действовать более решительно и рационально. Но даже начавшийся развал системы не обуздал алчность банкиров. Когда правительство предоставило банкам деньги для осуществления рекапитализации и восстановления кредитных потоков, многие руководители вместо решения важных задач использовали полученные средства для выплаты рекордных бонусов себе, любимым. Получается, что банки премировали сами себя за рекордные убытки!
Автор приводит следующий пример вопиющей прожорливости банкиров: девять крупнейших организаций-кредиторов, в совокупности понесшие ущерб в размере 100 млрд. долларов, получили по специальной программе спасения деньги от правительства в размере 175 млрд. долларов. Из них 33 млрд. пошло на выплату бонусов, в том числе почти 5000 тысяч сотрудников получили по 1 миллиону долларов, а то и выше. А остальные деньги были потрачены на выплату дивидендов, которые, как известно, являются формой распределения прибыли среди акционеров. Одним словом, ребята себя не обидели. В результате только около 3 млн. американцев потеряли свои дома, работу, а то и жизнь. Сколько же людей по всему миру в результате кризиса потерпели крушение всех надежд, и вовсе никакому учету не подается.
Книга Джозефа Стиглица хороша тем, что помимо бескомпромиссного и жесткого анализа нынешней ситуации, в ней приводится перечень мер, которые необходимо реализовать для восстановления разрушенного хозяйства. Сделать предстоит немало, но едва ли не самым главным пунктом, по мнению автора, является восстановление доверия людей к разнообразным финансовым и государственным институтам. Ведь мир не может существовать на прежних принципах, густо замешанных на несправедливости и обмане, и они с неизбежностью будут меняться.
Таковы законы экономики, странной науки, которая объясняет, почему желание мистера Смита из Оклахомы иметь собственный дом доводит до самоубийства господина Иванова из Челябинска, потерявшего работу, но никак не может этому помешать. Но тем, кто жаждет в этом разобраться, книга Джозефа Стиглица обязательно поможет. А пока будете продираться сквозь трудности перевода и дебри экономических терминов, глядишь, умные люди окончательно разберутся с последствиями экономического кризиса. И можно будет снова отправляться в банк за очередным кредитом. Или взваливать на себя неподъемный груз ипотеки. Надо полагать, тем, кто вооружен подсказками господина Стиглица, нести его не так тяжело.
Известно, что люди с физиологическими дефектами нередко сталкиваются с таким явлением, как «компенсаторные возможности организма» — это когда включаются внутренние резервы, позволяющие заменить утерянный орган или функцию на другом уровне.
Профессору Майклу Хоросту, автору бестселлера «Всемирный разум» в свое время после полной потери слуха вживили кохлеарный имплант – мини-компьютер, который переводит звуковые шумы в слуховые сигналы. Благодаря технологическому новшеству, профессор не только получил возможность жить полноценной жизнью, но и впервые задумался над тем, что будет, если в мозг внедрить не просто имплант, воспроизводящий некую функцию, а самый настоящий компьютер. Технологически это возможно уже сейчас, но автору замечательной книги не дают покоя вопросы этического и функционального порядка: зачем? почему? к чему это может привести?
Надо сказать, что после прочтения «Всемирного разума» убежденность Майкла Хороста разделяешь если не на все сто, то процентов на восемьдесят. Профессор умеет убеждать и делает это так увлекательно и красиво, что хочется подставить свое ухо (или надо полагать, все-таки, голову) для очередного эксперимента.
В самом деле, пуркуа па? Ведь все преимущества, даруемые этим новшеством, налицо: к вашим услугам гигантские возможности компьютера, которые с каждым годом только возрастают. И что самое любопытное, обладатели такого «богатства» смогут не только, допустим, обмениваться информацией, циркулирующей в сетях Интернета, но и получать мгновенные почтовые сообщения и даже на расстоянии ощущать настроения друг друга.
Разумеется, сегодня это пока еще звучит фантастически. Да и опасность того, что кто-то захочет воспользоваться предоставленной возможностью для закабаления человеческого сознания, очень даже вероятна (если даже такая простая вещь, как сохранение тайны телефонных переговоров, и та под вопросом, то, что можно говорить о «компьютерной» безопасности нашего сознания).
Читать книгу Майкла Хороста все равно что читать увлекательнейший научно-фантастический роман, но с тем отличием, что между читателем и писателем всегда стоит облако воображения, которое втягивает тебя в свою орбиту, но не позволяет забыть, что описанные события в реальности невозможны. Во всяком случае, в ближайшем будущем. А вот в процессе прочтения « Всемирного разума» захватывает дух от открывающихся перспектив, которые не только возможны, но настоятельно необходимы и войдут в наши дни со дня на день. Странное ощущение, можно сказать, местами даже небывалое.
Впрочем, автор «Всемирного разума» видит возможность применения этого новшества совсем не там, где, например, вижу его я. Надо полагать, та самая угроза глухоты, с которой Хорост мучился всю жизнь, наложила на его душевный облик неизгладимый отпечаток. Поэтому на протяжение всего повествования автор с обаятельным упорством убеждает читателя в том, что вся ценность предстоящего научного решения заключается не в неограниченном доступе к любого рода информации, а в возможности человеческого со-чувствия ( в тютчевском понимании: «И нам сочувствие дается, как нам дается благодать»). Можно сказать, Хорост одновременно и певец, и пропагандист сочувствия. И согласно его убеждениям, вся ценность этого изобретения будет заключаться в том, что люди смогут гораздо лучше, тоньше и глубже чувствовать друг друга. К примеру, собираясь на свидание, вы может настроить свой «головной компьютер» на волну вашего партнера, чтобы понять, о чем он думает, переживает, какие страхи им владеют? Возможно, тот, кому вы симпатизируете, переживает сложный период расставания с чем-то дорогим и любимым, а вы своим поведением заставляете его излучать бодрость и оптимизм? Зная же, что на душе у этого человека, можно быстрее достичь гармонии и взаимопонимания.
Разумеется, сделать это будет непросто. И автор это сознает, еще раз напоминая: «компьютер, отключенный от Интернета, защищен от проникновения вирусов, однако при этом практически бесполезен. Человек, лишенный отношений с другими людьми, тоже защищен от проникновения вирусов, но при этом также и одинок. Чтобы получить желаемые преимущества, необходимо принять соответствующие риски».
…«Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус». Эта цитата из Булгакова как нельзя лучше характеризует завязку романа Зои Хеллер. Преуспевающий адвокат из приличной еврейской семьи, немолодой господин Джоел Литвинов начинает обычный день в собственном доме — умывается, чистит зубы, спорит с женой Одри, любуется на обдолбанного приемного сына Ленни, который с подружкой Таней возвращается под утро домой с какой-то залихватской вечеринки. Его толстая дочь Карла безуспешно пытается забеременеть, изнемогая под презрительным и холодным взглядом Майка, своего мужа. Его красивая дочь Роза шпыняет социально неблагополучных афроамериканских девчонок, которых она курирует, и задумывается о вековой мудрости иудаизма. Обычная, благополучная и благопристойная семья, налаженная жизнь… И вдруг у господина Литвинова случается инсульт — прямо на рабочем месте. Из добропорядочного члена общества он превращается в овощ, окутанное трубками и проводами издыхающее растение. Вся семья, включая парализованную маму Джоэла, собирается у смертного одра на долгие недели противостояния между жизнью и смертью. И вдруг…
Оказывается, что адвокат Джоел Литвинов был ещё и ловеласом Джоелом Литвиновым и оставил после себя четырехлетнего сына от пожилой негритянки-фотографа Беренис, которая держит у себя в гостиной фотографию собственной черной вагины. Чопорная Одри курит травку, а беспутный сынок покупает ей косяки. Добропорядочной Карле, изо всех сил старающейся стать идеальной женой для своего красавчика-мужа позарез не хватает здорового секса с мужчиной, который способен оценить её пышную красоту — и она встречает такого мужчину в больнице, где её едва не убивает взбесившийся подопечный. Увлечение Розы иудаизмом из прихоти скучающей старой девы превращается в жизненную стратегию — она хочет постичь веру своих предков и подходи к вопросу с американской обстоятельностью. Кипят эмоции, сплетаются и распускаются сюжетные линии, гулко шлепают оплеухи, горят субботние свечи в старинных подсвечниках, упоительно пахнет халва из магазина восточных сладостей.
Автор прекрасно ориентируется в общественной и личной жизни нью-йоркцев. Зои относится к своим героям любовно-иронически, сочувствуя их сложным семейным перипетиям, помогая пройти по узкому и неровному пути к самим себе, отыскать мир в душе и свое истинное предназначение, и в то же время высмеивая — мягко, но едко — все дурные привычки деспотичной еврейской мамы Одри, ханжество Розы, покорность Клары, неряшливость и бесхребетность Ленни, богемную вульгарность Беренис. При этом в каждом персонаже, даже в типичном американце Майке можно отыскать что-то хорошее, трогающее за душу. У романа неоднозначный финал — вряд ли можно назвать похороны хэппи-эндом. Однако каждый герой находит в себе силы изменить свою жизнь к лучшему, добиться желанных перемен, победить — пусть и в малом. Особенно повезет Карле — судьба подкинула этой героине самый ценный подарок, ей хочется позавидовать… но лучше прочтите книгу и узнайте сами, чем все закончилось.
Даниэль Глаттауэр. Все семь волн М., «Эксмо», 2011
Роман Даниэля Глаттауэра "Лучшее средство от северного ветра" был по-настоящему интересен. Внезапно начавшаяся и так внезапно оборвавшаяся история любви, нарастающее напряжение, недоговоренность, неудачи, чужое вмешательство, разлука и попытки научиться заново жить друг без друга. Вот только некоторым историям лучше оставаться не рассказанными до конца — в противном случае все их волшебство куда-то теряется.
Понятно, что не написать продолжение книги, переведенной на тридцать два языка и ставшей бестселлером во всех этих странах — это надо совсем святым бессребреником быть. Даниэль Глаттауэр таковым не оказался, и на свет появился роман «Все семь волн». Продолжение, которое традиционно бывает слабее оригинала.
Переписка Эмми и Лео внезапно возобновляется и продолжается еще год, что ли. Снова бесконечные письма, у нее муж, у него невеста, при этом оба героя давно поняли, чего хотят на самом деле, но как же они этого боятся… Читатели, впрочем поняли это еще раньше, в первой книге.
В той первой книге, в которой герои так и не смогли встретиться. Во второй — все-таки встретились, хотя и об этом мы узнаем только из их писем — книга по-прежнему состоит только из них. Встретились, разумеется, неудачно, этот неприятный эффект знаком всем любителям интернет-общения. В сети уже переговорено о детских психологических травмах, о проблеме филиокве, о роли личности в истории… души неоднократно вывернуты, самые тайные проблемы обсуждены, секретов друг от друга нет. А при реальной встрече видишь совершенно незнакомого человека, с которым ведь нельзя же так сразу вступать в дискуссию о моде тридцатых годов или об эвтаназии, а светскую беседу при этом вести глупо.
И после вот такой вот встречи возобновляется переписка — истеричная, с предъявлением взаимных претензий, с обсуждением и осуждением реальной личной жизни друг друга, с совместным пьянством за разными мониторами… с дальнейшими попытками встретиться, даже с реальным сексом. Потом вдруг оказывается, что и она давно развелась, и он бросил свою женщину, и у них все-таки хватает духу полностью перевести общение из виртуала в реал, превратившись в обычную, в меру скучную пару. Хорошая жизнь, но плохая литература. Да и честно говоря, не верится во все эти «вторые шансы» — вы когда-нибудь слышали, чтобы из попытки «начать все с чистого листа» получилось что-нибудь хорошее? Так что общее впечатление зыбкое, но явно не положительное.
Второй роман тоже написан легко и бодро, отменно переведен, как и первый. Но вот интрига куда-то делась и стало совсем неинтересно. Собственно, с первой страницы ясно, что герои еще десяток авторских листов помусолят свои комплексы и страхи, а потом все-таки будут жить долго и счастливо. Мучительно ждешь какого-нибудь трешевого постмодернистского поворота или хотя бы мало-мальски похожего на правду тошнотворного завершения, но, конечно, не дождешься. Формат-с.
Хороший, жизненный и правдоподобный роман о любви, каким было «Лучшее средство от северного ветра» превратился в сопливый романчик со слащавым и картонным хэппиэндом. Ну и зачем?
DJ Stalingrad. Исход СПб.: Азбука. Азбука-Аттикус, 2011
Фабула этой повести (если допустить, что таковая присутствует — неспроста же, наверное, сочинение DJ Stalingrad`а попало в шорт-лист премии Андрея Белого!) вычленяется с трудом. «Исход» — текст скорее документальный, чем художественный: по сути, это дневник «красного скина», спутанные и сумбурные воспоминания о былых деньках и жарких сражениях. Лирический, с позволения сказать, герой вместе с приятелями катается по разным городам бывшего СССР, без особой цели и смысла калечит и убивает таких же гопников из враждебных группировок и случайных прохожих, бухает, дебоширит, а в промежутках то живет трудником при православном монастыре (отсюда обилие библейских аллюзий), то работает в московской «скорой помощи», то отправляется к друзьям, много лет назад свалившим за бугор... И, разумеется, активно делится с читателями плодами своих многолетних размышлений — преимущественно банальными и неглубокими, увы.
Наверное, эта книга, переполненная рассказами о том, кто, как и кого отп...здил, сколько бухла выжрал и ширева вколол, будет интересна тем, для кого подобная жизнь — чистой воды экзотика. Чтоб приятно пощекотать нервы на досуге, в перерыве между театром и балетом. Обгаженные сквоты, пьяные драки с бессмысленной поножовщиной, тяжелый отходняк на хирургическом столе — оказывается, и такое бывает! Повод вздохнуть: «Как страшно жить!» и пойти пить кофий на уютной офисной кухне. Тем же, кто сталкивался с этой стороной жизни — хотя бы вскользь, по касательной, — остается лишь пожать плечами. «Убогие созданы, чтобы страдать, бедные — чтобы трудиться и выживать», — открыл, понимаешь, Америку! При этом сам DJ Stalingrad, может, и нищий, но нифига не убогий: лексика, словарный запас и цитаты, рассыпанные по тексту, выдают его с головой. Очередной «умник», присвоивший право говорить от лица «униженных и оскорбленных» — причем самый неприятный тип «умника»: идеолог, взявшийся вещать от имени социальной группы, с которой сам имеет мало общего.
В предисловии автор возражает рецензентам, увидевшим в «Исходе» бунт против нормальности: какой, мол, бунт, если нормальности на Руси испокон веку не видывали? В общем, справедливо — не стоит только забывать, что и гений по-своему ненормален и по-своему страдает. Не так и по другому поводу, чем родное наше быдло, но не менее остро. Трудно понять, благодаря каким достоинствам эта повесть привлекла внимание таких разных представителей литературного сообщества, как А.Цветков и М.Бутов. Идеология? Да побойтесь бога, она тут и не ночевала! Автор исповедует ненависть, выливающуюся в насилие, как единственное средство против боли, которую неизбежно причиняет нам жизнь, лучшее лекарство против экзистенциального ужаса — вот, пожалуй, и вся начинка «Исхода». Он тебя по почкам — ты его в ухо, он на тебя с ножом — ты его арматуриной, он в тебя баллон со слезогонкой — ты его из гладкоствола... Глядишь, обоим полегчало. Откровение, мягко говоря, сомнительной новизны.
На мой взгляд, главная заслуга этой книги в том, что она разбивает ложную гуманистическую установку «человек — мерило всех вещей», крайне опасное заблуждение, будто гомо сапиенс по природе своей разумен, этичен, склонен к внутреннему самосовершенствованию... или, по крайней мере, достаточно последователен, чтобы блюсти свои собственные интересы. Когда внезапно осознаешь, что красивые слова имеют мало общего с реальностью, это может привести к шоку. DJ Stalingrad не дает читателям забыть: быдло, от имени которого он вещает, все эти «красные скины», футбольные фанаты, дворовые гопники со следами вырождения на лице, Унабомбер, Тимоти Маквей и Иисус Христос Аллин, которым он поклоняется, — тоже люди, и таких среди нас полным-полно. Рано или поздно встречи с быдлом не избежать, даже если ты вырос под стеклянным колпаком и с тебя всю жизнь пылинки сдували. «Исход» помогает подготовиться, внутренне мобилизоваться — то есть в конечном счете повышает шанс на выживание. Один мой друг-писатель, например, давно не выходит из дома без ножа, которым пользуется без всяких сантиментов, другой повсюду таскает с собой травматический пистолет «ОСА». Но не все ж у нас такие умные и красивые...
Франсуаза Саган. Слезинки в красном вине М., «Эксмо, 2011
В «проклятом Совке» некоторые произведения зарубежных авторов категорически не издавались. Само собой, виной всему была злобная цензура, скрывавшая от народа самое интересное. Когда же наконец стало можно, оказалось вдруг, что часто нас берегли просто-напросто от плохих, слабых вещей. К примеру, вожделенная «Долина ужаса» Конан Дойла на поверку оказалась самым «никаким», на мой вкус, произведением о Шерлоке Холмсе. С тех пор я с некоторым опасением отношусь к многочисленным книгам любимых авторов, которые «впервые на русском языке».
Вот и сборник поздних новелл Франсуазы Саган подвел. Аннотация утверждает, что он написан в лучших традициях французской галантной прозы. Ну не знаю. Если вы смеетесь над «Лисистратой», то, вполне вероятно, поздняя Саган покажется вам весьма галантной, изящной и пряной.
Небольшой сборничек новелл — простеньких, предсказуемых и очень медлительных. Простые сюжеты, простые фразы, простые мысли. Например, первый же рассказ повествует о том, как женщина пошла искать кота, заглянула в чужое окно, увидела там своего мужа в чужих объятиях, пошла в порыве печали в казино, выиграла кучу денег, отдала всю сумму на благотворительность и вернулась домой. Все. Крайне галантно и интересно. Но в основном, конечно, новеллы посвящены чувствам. Дамы света и полусвета, буржуазки и … м… куртизанки, все не первой молодости, все «отлично сохранившиеся», все в результате маленького приключения — обычно измены или безумного мезальянса — становятся еще красивее и счастливее и уж, конечно, не мучаются угрызениями совести. Иногда, впрочем, героем становится мужчина, но принципиально ничего не изменяется.
Не хорошо и не плохо. Никак. Местами просто скучно. Стиль Саган затерт многочисленными подражательницами до полной непристойности, да и выдохлась она к концу жизни. Знаменитые ее эффектные короткие фразы куда-то делись. Плюс какой-то трудноуловимый дефект перевода. Вроде бы и явных галлицизмов нет, и ляпов, и фразы построены вполне по-русски, но порой (намного чаще, чем хотелось бы) читаешь какое-то предложение и спотыкаешься, не понимая, что же тут имелось в виду. Перечитываешь — все равно не понимаешь. С третьего раза постепенно доходит. Или обнаруживается какая-то незамеченная слету запятая, которая принципиально меняет смысл сказанного. Как это у переводчика получилось, интересно?
Нет, есть, конечно, в сборнике и очень достойные вещи. Новелла «Обмен», например — о воре, похитившем картину и случайно спрятавшемся в спальне хозяйки замка, и о том, что между ними произошло. Хорошая неожиданная концовка, почти О'Генри. Но в целом книга ни о чем и ни за чем.
Основная мощная и глубокая мысль «Слезинок в красном вине» — «Каждая женщина имеет право на маленькое приключение, но мужчинам этого не понять. Каждый мужчина имеет право на маленькое приключение, но женщинам этого не понять». Стоило ли ради этакой банальности писать целую книгу?
Маленькая, очень приятно изданная книжечка, влезающая в дамскую сумочку. Что называется, «женская проза». Рекомендуется фанатам Саган, достойно стареющим дамам и молодым домохозяйкам с детьми.
Виктор Пелевин. Ананасная вода для прекрасной дамы М.: Эксмо, 2011
Кто бы что бы ни говорил, кто бы как бы ни упражнялся в остроумии, называя Виктора Олеговича Пелевина интеллектуальной попсой и прочими якобы обидными для большого писателя и якобы остроумными дефинициями, кто бы ни наклеивал на него разнообразные ярлыки, а всё не о том, потому что — умри, Денис, лучше не напишешь, зорче не увидишь, точнее и убийственнее не назовёшь, ядовитее не пригвоздишь, изобретательнее не придумаешь и т.д., и т.д., и т.д. Короче, Пелевин по большому счету — это наше всё. А ежели возмутятся пушкинисты, то станем скромнее — во всяком случае, это наше всё рубежа ХХ –ХХI веков. Как когда-то на поле интеллектуальных напряжений, моральных коллизий и философских осмыслений нашим всем были братья Стругацкие. Но что вспоминать об этом солнечном времени массового оптимизма и энтузиазма, веры в будущее, силу человеческого разума и неизбежный прогресс, ну и в прочие, как выяснилось по ходу истории, становящейся всё стремительнее и стремительнее, скоропортящиеся вещи (недаром ныне имеет широкое хождение слоган «У человечества есть срок годности»). А вот попробуй-ка быть нашим всем в нынешние мрачноватые времена.
Пелевин взваливает на себя эту непосильную ношу, потчуя читателя то так, то этак то фрагментами мировой философии, то догматами мировых религиозных учений, хитроумно вплетая их в различного рода истории и всюду насаждая, не стесняясь, фирменный гуманистический пафос. Он и в новой книге остаётся верен себе. Пользуясь своим излюбленным приёмом, мэтр (чего там! Повторюсь — мэтр!) отечественной литературы моделирует реальность таким образом и результат его конспирологического моделирования столь правдоподобен, что читатель вновь неизбежно и как бы сам (что немаловажно!) приходит к логическому умозаключению (оно же для неокрепших умов шоковое открытие): «Мы-то думали, а на самом деле оказалось…» По Пелевину история конспирологична, а мир криптологичен, хоть и нереален. И те, кто поумнее и понаблюдательнее, принуждён считывать и дешифровывать окружающие нас знаки, угадывая смысл происходящего, несмотря на то, что в конечном итоге всё есть сон, и всё есть высшее существо, коим мы все и являемся, пребывая в заблуждении относительно объективности своего существования как субъектов бытия. Как бы не так! Майя рулит! Но — ближе к тексту, товарищи! Ближе к новой книге!
В «Ананасной воде» пять самостоятельных историй, не объединённых ни героем, ни сюжетом, ни общим замыслом, разве что указанным выше приёмом. Куцая аннотация тоже не вносит никакой ясности. Тем не менее, книга структурно состоит из двух частей, первая «Боги и механизмы» (две истории), вторая «Механизмы и боги» (три истории) и вряд ли это случайно. Название книги тоже нигде не упоминается и тем более не расшифровывается — так что шарады здесь почище набоковских. Догадайся, мол, сама, если сможешь.
Первая история самая объёмная и самая смелая по замыслу. Одесский имитатор голоса легендарного диктора Левитана (и к тому же его однофамилец) оказывается завербованным российскими спецслужбами, чтобы работать ни больше, ни меньше Господом нашим Богом, внушая президенту Бушу выгодные — с точки зрения нынешней власти — для России решения. (Техническую коллизию данного сюжетного хода опускаем за недостатком выделенных ресурсов, хотя и здесь много очень смешного и, как водится, узнаваемого.) Конечно, автору есть где порезвиться и «Главное доказательство моего бытия — это зло. Ибо в мире без Бога зло было бы не злом, а корпоративным этикетом» ещё не самое забористое высказывание в разговорах «Бога» (он же Семён Левитан) с Бушем. Но по ходу дела выясняется, что мерзкие англосаксы и в этом давным-давно нас опередили, и в тайной кремлёвской «комнате Гагтунгра» со времён Сталина даются заокеанские «советы» всем жаждущим их (своего-то ума недостаёт!) советско-российским властителям, преследуя, разумеется, одну-единственную цель — уничтожение России: «Мы позволили обогатиться небольшой группе негодяев, которых интересовало только воровство, и дали им ярлык на княжение, чтобы они опустили эти территории в разруху и держали их под контролем. Так раньше делали татары, и Збигнев (Бжезинский, если кто не понял — К.К.) полагает, что это самый эффективный метод управления в русском углу великой шахматной доски. Сначала всё работало, но теперь хаосом удаётся управлять всё хуже. Сукины дети, которые там правят, уже не вполне наши сукины дети (…). Иногда мне кажется, что это второй Талибан, который мы породили на свою голову. Только у него совсем нет моральных принципов — зато есть ракетные субмарины. Но дело даже не в этом. Господи — все те люди, которые мечтали о счастливой жизни и пошли на дно при катастрофе этой нации, он ведь и на нашей совести тоже?» Неприязнь Пелевина к новому русскому порядку нескрываема, по-пелевински едка и рассыпана по его текстам множеством ощутимых уколов: «Я вспомнил, что в исламской мистической поэзии опьянение было метафорой духовного экстаза — и подумал, что никому в те дни не приходило в голову шить Джалаладдину Руми пропаганду запрещённых шариатом веществ или экстремизм. Потому что в традиционных обществах чиновник был поэтом и воином, а не российским уклюжим вором, постоянно стремящимся поднять как можно больше вони, чтобы скрыть своё воровство.» Ну, а чем завершается эта история, понятно. Отработанный материал уничтожается, а чудом выживший Семён Левитан, приобретший богатейший мистический опыт, продолжает размышлять над несправедливым устройством бытия, но уже на своей исторической родине.
Вторая история — это и пародия на новые оружейно-силовые возможности информационной эпохи и, возможно, их предвидение, когда словом можно будет сбивать беспилотные бомбардировщики и творить прочие немыслимые вещи. И пусть её начало заставляет вспомнить одну из популярнейших пародий на романы ныне основательно подзабытого Жюля Верна: «Дальше следует длиннейшее и скучнейшее описание этого устройства». Но это, надо думать, для разгона и завлечения технически вооружённых молодых людей, которым подобные (и подробные) разговоры в радость. А дальше-то начинается серьёзная литература с вечным пелевинским гуманистическим пафосом. Никакой отстранённости! Никакой дистанции, никакой обычно беспроигрышной (и вновь вспомним Набокова!) позиции наблюдателя. Живой крик оскорблённого неумолимой и несправедливой действительностью человека, пытающегося в силу своих возможностей хоть что-то изменить к лучшему в этом лучшем из миров. Но, увы, в отличие от бодрых и неуязвимых голливудских героев-одиночек, терпящего неизбежный крах в противоборстве с непоколебимой Системой. Финал печален и более напоминает вечный ад, сотворённый смертными для себе подобных (в чём человечество преуспевает в любые времена и при любом уровне развития), чем что-либо другое.
В третьей истории продолжается и развивается тема поисков истины и обнаружения — как всегда через личный опыт персонажа — того, что всё есть всё, и всё во всём, и в конечном счёте неважно, тень ли ты, либо существо, её отбрасывающее. Здесь человек, выбравший для своих мистических упражнений Гоа, пытается установить интеллектуально-мистический контакт со своей тенью. Как мы помним, коллизия отношений человека с собственной тенью в мировой литературе разработана довольно основательно, и с первых страниц истории начинаешь гадать, обойдёт ли автор знаменитую посылку Платона или не сможет. Не смог, не обошёл, упомянул. Впрочем, для просвещения непросвещённых это и неплохо. Как и многое другое в его текстах, носящее вполне просвещенческий характер. Но и здесь Пелевин решительно проходится по всему модному, гламурному и легковесному, чем так увлечено общество потребления: «От прихожан будущего тренинга предполагалось скрыть первую благородную истину*, заменив её последней прошивкой эзотерического сознания, и заготовка фуража шла полным ходом: москвичи снимались на фоне таинственных руин (консервный завод тридцатых годов, сильно размытый мансунгами), прислушивались к ветру в листьях дерева бодхи (росток от ростка того самого, ну вы поняли) и шептали свежевыученные шиваистские мантры в сторону самого страшного из наблюдаемых изображений, щита с рекламой индийского филиала МТС.»
В четвёртой совсем небольшой истории рассказывается о российских последователях культа богини смерти Кали, где Пелевин демонстрирует путь дешифровщика знаков и вовсю с видимым удовольствием и молодым озорством оттягивается на паронимических делах. А пятая история и вовсе по объему рассказ о неродившейся девочке, которая предпочла остаться душой, порождённой ангелом.
Вот такая вот новая книга культового писателя. Для какой дамы и по какому поводу предназначается ананасная вода, читателю придётся догадываться самому. Впрочем, книга имеет подзаголовок, вынесенный в название данного текста — Войн@ и мiр. А на обложке — почему-то в зеркальном изображении — дан фрагмент фрески «Сотворение мира» Микеланджело из Сикстинской капеллы — одни руки. Причём в руке Адама граната, а руке Создателя — выдернутая чека. Последствия вычислите сами. А Пелевина — читайте. Он по-прежнему замечательный!
Еще великий Козьма Прутков говорил : « Если на клетке слона прочтёшь надпись “б уйвол” , не верь глазам своим». Поэтому отнесемся спокойно к тому, что на обложке сборника прелестных эссе Питера Мейла «Сладкая жизнь» значится «роман», а в квадратных скобках крупными буквами написано «Франция», хотя речь в книге идет в основном об английской жизни. Все эти мелочи совершенно неважны. Как ни назови эти тексты, их чтение любому доставит огромное удовольствие. И вовсе не потому, что вам позволят в щелочку понаблюдать, как на самом деле живут настоящие миллионеры (о, неутолимое любопытство плебса!), а потому, что написано все это с отменным юмором, настоящим писательским блеском и — что совсем немаловажно — с чувством собственного достоинства. И это несмотря на много объясняющее посвящение — «Мартину Бейзеру, который не только вдохновлял меня, но и мужественно брал на себя все мои расходы». Вот как, оказывается, просто открывается этот ларчик: вряд ли обычный писатель может позволить себе так шиковать за свой собственный счет, а вот с помощью спонсора — ради Бога! Но при этом — не теряя ни капли собственного достоинства. Англичане, знаете ли, особая порода. Там еще Оливер Кромвель, потрясая мечом, грозно обещал: «Я научу свой народ уважать себя!» И эти уроки даром для нации не прошли.
Но обратимся к волнующей современности. Так что же за «сладкую жизнь» предлагает нам увидеть своими глазами и почувствовать всеми своими органами чувств Питер Мейл? О, выбор роскоши богат и разнообразен. Но сначала — главное правило, сформулированное одним мудрым старым миллионером, имя которого остается неназванным: «Если вам приходится спрашивать, сколько что-то стоит, значит, это слишком дорого для вас». И надо отдать автору должное, Питер Мэйл вел себя, как абсолютно правильный миллионер: он узнавал, сколько это стоит только тогда, когда получал счет к оплате. Тем не менее, в каждой главе совершенно точные цифры каждого товара и каждой услуги. И цифры эти впечатляют. Но впечатляет также и качество товаров и услуг. Как и уже уходящая в прошлое ручная работа. О чем глава «Фетиш для джентльмена»? О том, как заказываются и создаются мужские туфли ручной работы, в которых вы проходите двадцать лет, ощущая с первой минуты себя в них, как в добрых домашних тапочках. «Черный лимо» — о том, как человек чувствует себя в настоящем лимузине. «Самое дорогостоящее удовольствие» — мужчины, внимание! — о том, во сколько вам обойдется шикарная любовница. А вот о том, что глава «На какую сторону причесывать» вовсе не о парикмахерской, а о пошиве на заказ костюма, русский человек ни за что не догадается, если только он не владелец особняка в центре Лондона. В этой главе вы узнаете столь волнующие интимные подробности о хорошо сшитых английским портным брюках, что немедленно решите бросить все и отправиться за такими же к брегам туманного Альбиона.
А «Гриб для миллионеров»? Разумеется, это о трюфелях. Но Питер Мейл умеет гастрономическую сторону жизни представить так, что кажется, нет ничего важнее, чем хотя бы раз в жизни попробовать омлет с трюфелями на несколько тысяч франков (!). И тут же ядовитое замечание по адресу лучших в мире гастрономов: «Несколько слов для любителей белых трюфелей: поскольку лучшие из них растут в Пьемонте, который по какой-то географической ошибке оказался на территории Италии, а все французы, как известно, страшные шовинисты, то к белому трюфелю они относятся с гораздо меньшим уважением, чем к его черному собрату». А как вы, читатель, относитесь к белым трюфелям? С тем же уважением, что и к черным или все-таки по-французски?
Ничто не ускользает от могущего позволить себе все на чужие деньги Питера Мейла — и европейский антиквариат, и вышколенность слуг, и предрождественская покупательская лихорадка. Он вам расскажет, чем отличается истинный кашемир от поддельного, каков вкус настоящей черной икры и с чем и когда ее надо есть, чтобы быть комильфо, как обращаться с лучшими в мире сигарами, кто и по каким причинам позволяет себе второй дом (с этим в России как раз освоились довольно многие), как расправляться с назойливыми гостями, желающими окончательно испортить вам отдых, что такое мужские сорочки de luxe (ну, конечно, без великого Гэтсби здесь не обойтись), что такое хорошее шампанское, как устроена империя отелей Хилтон и почему так приятно быть их постояльцем, из каких бокалов следует пить шотландский виски, каков шанс стать преуспевающим писателем у пишущего человека, как оставаться элегантным, платя чаевые, и почему складная соломенная шляпа стоит тысячу долларов.
И, конечно же, замечание, которое многое объясняет и в человеческой природе и в утвердившейся системе цен и брендов: «Дорогие привычки не только приносят чисто физическое удовольствие, но еще и тешат наше эго, поскольку доступны лишь немногим избранным. Вам будет далеко не так приятно есть на завтрак яйца ржанки или натягивать на себя свитер из четырехслойного кашемира, если ваш сосед, шофер или мальчишка, доставляющий на дом продукты, смогут позволить себе то же самое».
Очень вкусная книга, поднимающая настроение даже тем, кто никогда в жизни не сможет себе позволить ни одно из перечисленных удовольствий, поскольку удовольствие — само ее чтение. Остается только сожалеть, что в «Сладкой жизни» описан по преимуществу мир мужских радостей, а вот еще бы таким же пером и о радостях женских… Да, есть, есть глянцевые журналы с подобными статейками и даже вполне изящным юмором. Но будьте добры, сделайте, пожалуйста, женский клон Питера Мейла и миллионы читательниц скажут вам спасибо.
Геннадий Прашкевич. Герберт Уэллс: Биография М.: Вече, 2011
Сибиряк Геннадий Прашкевич — личность чрезвычайно разносторонняя. Он и журналист, и поэт, и писатель, и переводчик, и исследователь истории фантастики, и организатор конвентов — в общем, мастер на все руки. Тем же, кому повезло свести с Геннадием Мартовичем личное знакомство, открывается и еще одна сторона его щедрой натуры: Прашкевич — прирожденный рассказчик, байки и анекдоты он может травить сутки напролет, не сбиваясь с мысли, на зависть профессионалам-эстрадникам. Лучшие его произведения сродни этим байкам и анекдотам: перелистывая страницы, слышишь негромкий голос автора, видишь обрамленное неизменной шкиперской бородкой непроницаемое лицо. У Прашкевича есть своя интонация, свой четко выраженный повествовательный стиль — не всем этот стиль по душе, но с сочинениями коллег-фантастов его произведения и не спутаешь и в самом что ни на есть «измененном состоянии сознания».
В 2010 году в серии «Жизнь замечательных людей» издательства «Молодая гвардия» уже вышла биография Герберта Уэллса, написанная Максимом Чертановым — так что сравнений и параллелей нам в этом разговоре не избежать. Книга Чертанова — традиционное, последовательное и обстоятельное исследование жизни и творчества классика, с привлечением множества малоизвестных источников и равным вниманием к литературным и общественным достижениям Г.Дж. Работа чертовски увлекательная, талантливая и умная, что есть, то есть. В свою очередь Прашкевич придерживается в основном общеизвестных фактов (и повторяет вслед за предшественниками распространенные ошибки: например, на самом деле воспоминания о встрече с Уэллсом оставил не писатель Владимир Владимирович Набоков, а его отец, Владимир Дмитриевич), обильно пересказывает содержание романов своего героя, часто пускается в отвлеченные философские рассуждения — все так. Если ваша цель — составить как можно более полное представление о жизненном пути Уэллса, выбор, увы, придется сделать не в пользу Прашкевича.
Другое дело, что авторы этих двух исследований ставили перед собой принципиально разные художественные задачи. Исторический, политический, культурный контекст, весь этот пестрый и неоднородный фон, на котором развивалось дарование Уэллса, интересует Прашкевича постольку-поскольку, поздневикторианская Англия ему не слишком близка. Для Геннадия Мартовича первостепенное значение имеют сами тексты, а не условия, в которых те возникли — недаром биограф то и дело забывает о границе, отделяющей писателя от созданных им персонажей и смешивает образы. Все это объяснимо. Вопреки названию серии, Уэллс для него не просто «великая историческая персона», но старший коллега, многое переживший, осознавший и сделавший поучительные выводы. Прежде всего Прашкевича привлекает писательская кухня, психология и философия литературного творчества. Герберт Уэллс и сам на протяжении всей жизни ломал голову над этими вопросами — так что материала у биографа оказалось более чем достаточно. Автор «Войны миров» и «Машины времени» мощно повлиял на формировании образа писателя в воображении многих современных мэтров. Какую жизненную позицию должен занимать настоящий серьезный фантаст, какие темы затрагивать, какой арсенал литературных приемов использовать — во всем этом они вольно или невольно ориентируются на автора, чьи романы вошли в их жизнь еще в нежном подростковом возрасте.
Текст Прашкевича снабжен многочисленными отступлениями, в которых Борис Стругацкий и Евгений Лукин, Александр Етоев и Святослав Логинов, Николай Романецкий и Александр Щеголев, Дмитрий Володихин и Александр Громов делятся своим опытом прочтения Уэллса — и видно, что классик, ушедший от нас полвека назад, ближе и актуальнее для них, чем большинство современников. С ним спорят, как с живым, им восхищаются и возмущаются, как близким знакомым, а не абстрактным персонажем из галереи великих теней прошлого. Вот это ощущение общности интересов, страстей и стремлений, пожалуй, главное, что может вынести из книги Геннадия Мартовича непредвзятый читатель. Как писал покойный Борис Штерн в «Шестой главе “Дон Кихота”»: «— Федор Федорович! К вам Герберт Уэллс приехали!». И уже почти сто лет не желают выезжать...
Ричард Темплар. Правила самоорганизации М.: Альпина нон-фикшн, 2011
Чего у нас никто не отнимет — это надежды. Книга «Правила самоорганизации», которая читается очень быстро и не изобилует лирическими отступлениями, даёт конкретные практические рекомендации как успевать всё на свете, не сильно напрягаясь и не ломая себя.
Изданиям под жизнеутверждающим девизом «Возможно всё!» отводятся целые гектары в магазинах. Европа и Америка, уже подарившие миру тысячи книг-советов, скоро не оставят без решения ни одной проблемы, волнующей человечество. Причем, по уверению авторов, решаться все они могут быстро и без лишних усилий. Не задаваясь вопросом «почему» и «для чего», большинство заголовков практических пособий начинается с уверенного «как?». И обязательно будет приписка — «очень быстро», «очень просто», «за час». Эти добавления очень подкупают, воплощая, возможно, трансформированную мечту русских о том, чтобы всё делалось по щучьему веленью. Потому и читают. Затащить кого-то в постель — без проблем. Подавить агрессию начальника — пожалуйста. Бросить курить за день — очень просто. Тексты сжаты до лозунгов.
Впрочем, если убрать лишний скепсис и подойти к вопросу с сугубо практической точки зрения, из подобного рода литературы можно извлечь массу полезного. Если относиться к ней не как панацее, а принимать, так сказать, в составе комплексной терапии. И признать самое неприятное — несмотря на все эти рекламные лозунги.
В своей книге Ричард Темплар, британский гуру тайм-менеджмента и вообще специалист по всем вопросам (у него ещё есть пособия «Правила любви», «Правила родителей», «Правила снижения веса») глава за главой разбирает по косточкам рабочий день человека, который трудится в офисе, и заостряет внимание на тех моментах, когда мы сами у себя воруем время. Советы очень просты (некоторые, чего уж греха таить, наивны — «удалите все игровые программы из своего компьютера прямо сейчас»). Но, согласитесь, нет ничего плохого в том, чтобы составить список дел на неделю, держать документы в одном месте или записать дни рождения всех родственников. У меть отличать важные дела от неважных. Послать куда подальше прилипалу, который отнимает у вас время, и не обидеть его при этом.
Действительно, живут же где-то люди, у которых и отчет дописан, и грядки возделаны, и дети вовремя забраны из сада, и обед по расписанию. А перемещаются они почему-то более вальяжно, чем иные прочие, вечно взмыленные и ничего не успевающие. Все мы, конечно, знаем о том, что нужно делать, чтобы времени хватало на всё. Но почему бы не постараться эти знания как-то структурировать, чтобы они стали наконец приносить пользу?
Правда, странице этак на тридцатой вскользь упоминается — если вы правильно планируете свое время, но всё равно ничего успеваете, возможно, вы просто слишком много на себя взвалили. В таком случае вам необходимо задуматься не о планировании времени, а о качестве своей жизни. Но это тоже не беда — у автора есть книжка и от такой напасти.
Как принято считать, каждый писатель занимается построением собственного мира (или, если угодно, собственного мифа). У кого-то этот мир до боли похож на окружающую действительность, поскольку автор реалист, он воссоздает жизнь в формах жизни. У другого писателя мир причудлив, действительность там искажена, поскольку автор… Не будем, впрочем, навешивать ярлыки и втискивать творца в рамки какого-то направления. Тем более что Александр Шарыпов уж точно не втиснется, выпадет из любого ряда, в какой ни помести.
Вроде бы первооснова его произведений — хорошо знакомая и узнаваемая жизнь, однако «узнаваемость» может в любой момент смениться откровенной выдумкой, игрой фантазии. С другой стороны — на фантаста автор совсем не похож. Порой в этой прозе правит бал ирония, но и она внезапно может обернуться драматизмом и серьезностью, то есть, прозаик Шарыпов многолик и разнопланов. Чем тогда объединяется предлагаемый конгломерат текстов? Наверное, странностью авторского мира.
Эта странность проявляется уже в первом рассказе «Ночной полет», где описывается нетрезвый человек, идущий куда-то после основательной попойки. В сознании этого человека гуляет сквозняк, он ведет себя предсказуемо и одновременно абсурдно, алогично, если можно так выразиться — перпендикулярно общему вектору жизни. Тот же «перпендикуляр» мы обнаружим в рассказе «Под стук колес, под стук», в котором поезд на Котлас, набитый лесорубами, вполне органично сочетается с ироническими рассуждениями о поэтах и незнакомках, которых так любят поэты. Ну и, понятно, весьма странен заглавный рассказа «Клопы», где персонажи вроде похожи на людей (даже очень похожи!), а на самом деле представляют собой семейство обычных диванных клопов. Да, что-то подобное уже было у Пелевина, в «Жизни насекомых», но Шарыпов все-таки пишет иначе.
Автор не ставит задачу — любой ценой быть оригинальным, это все равно получается, даже если обыгрываешь более чем расхожую истину: «В чужом глазу соринку различим, а в своем — бревна не замечаем» (рассказ «Бревна»). Стулья, которые умирают, будто люди — тоже довольно странный образ; как и нога ангела, спустившаяся из облаков, чтобы нащупать землю. Типичное наш автор, как правило, отбрасывает, оно его не интересует, он сосредотачивается на исключительных, подчас совершенно фантастических образах и мотивах. Более всего поражает диапазон этих мотивов: в рассказах Шарыпова оживающая советская ЭВМ «Марс-1» может соседствовать, допустим, с описанием похождений богатыря Ильи Муромца. Зачем автору понадобился Илья Муромец? Ответ может быть один: писатель двигался туда, куда его вел «свободный ум», а уж идти вслед за ним или нет — решать читателю.
Строго говоря, вышедшая в «КоЛибри» книга прозы разбита на три раздела, в которых объединены «рассказы», «повести» и «монологи». Однако жанровая градация не столь важна; важнее авторский стиль, его приемы и подходы, объединяющие, а не разделяющие помещенные в книгу произведения. Повесть «Убийство Коха» тоже странна — хотя бы потому, что самому факту происшествия («Убийству Коха») посвящено буквально пара страниц в самом конце повести. Остальное текстовое пространство занято некими малярами из города Чугуева, их похождениями, рассуждениями и т.д. При этом спрашивать, почему маляры, зачем Чугуев, опять же, не имеет смысла, тут надо либо принимать авторский «дискурс», либо не принимать.
Надо заметить, что не все представленные в книге тексты производят впечатление законченных произведений. Иногда кажется, что автор предъявляет не столько рассказ, сколько набросок, зарисовку, из которой позже мог бы получиться рассказ как таковой. Образно говоря, у некоторых «камней» здесь нет «огранки», и потому они не блестят, а лишь посверкивают обманным светом, обещая то, что не сложилось.
Могли бы эти наброски вылиться во что-то более значительное? Могли бы, если бы автор был жив. Но жизнь прозаика Александра Шарыпова оказалась до обидного короткой: 1959 — 1997. Так что остается довольствоваться тем, что есть.
Олег Дивов, Макс Рублев. Не прислоняться. Правда о метро М.: Эксмо, 2011
В последние годы закоренелые любители фантастики до неадекватности остро реагируют на слово «метро», использованное при оформлении обложки. Не успеешь сказать: «Ёпс!..» — запишут в эпигоны Дмитрия Глуховского. Не стоит делать круглые глаза, эффект абсолютно предсказуемый и ожидаемый. Агрессивная назойливая реклама — страшная сила, чего уж там. И все же обратите внимание, прежде чем брезгливо отбрасывать этот томик в сторону: Олег Дивов и Максим Рублев обращаются в своей книге к совсем другой субкультуре, куда более специфической, чем круг поклонников «Метро 2033». Это, так сказать, крик души машиниста московского метрополитена, адресованный прежде всего его коллегам — ну и отчасти нам, пассажирам, ежедневно спускающимся под землю и опрометчиво доверяющим свою жизнь металлическим чудовищам, которые с ревом мчатся по гулким тоннелям.
«Не прислоняться», разумеется, не фантастический роман (как указано в выходных данных) и даже не вполне «художественное произведение» (на чем настаивают соавторы в прологе), а подборка анекдотов, инструкций, зарисовок с натуры, памяток, дневниковых записей и отвлеченных рассуждений о природе метро. Иногда забавных, иногда страшных, а порой, увы, просто занудных, если вас не возбуждают длинные периоды типа: «В тоннеле висит полно знаков. Например, “стрелы”. Стрела вверх — отключение тяговых двигателей. Если с буквой “П” — то отключение двигателей в пик, а “Н” — отключение в режиме нагона, при опоздании. Стрела вверх — дополнительное подключение. Или “3/418” — значит, сейчас будет подъем 3 тысячных на протяжении 418 метров . Косая черта указывает, подъем (/) это или уклон (\).“Тысячные” — единицы измерения. Наибольший уклон на ТКЛ 40 тысячных, то есть за 1000 метров тоннель опускается на 40 метров вниз».
Практическая польза книги несомненна. Во-первых, листая эти страницы, понемногу понимаешь, «как это сделано», как можно поступать в метро, а от чего лучше воздержаться. Во-вторых, начинаешь разбираться в психологии машиниста «подземной железной дороги», прошедшего полный цикл профессиональной деформации. Но самое интересное, разумеется, не то, что авторы сообщают открытым текстом, а то, что прорывается в невольных оговорках. Да, пассажиры — злонамеренные придурки, начальники — олухи, каких свет не видывал, тут все понятно, любой сотрудник крупной корпорации, так или иначе работающий с клиентами, может повторить инвективы «метроэльфа» Рублева слово в слово. А вот двойственное отношение любви-ненависти к метрополитену — это уже и впрямь достойная тема для разговора, затянувшегося на триста с лишним страниц.
Для пассажира в час пик, да еще на перегруженной линии, московская подземка — настоящий ад. Лично знаю людей, которые отказались от высокооплачиваемой и престижной работы лишь бы не спускаться в это пекло пять раз в неделю, не ввинчиваться «до хруста в костях» в плотно спрессованную толпу, не дышать смрадом миллионов человеческих тел. Но для машинистов, загипнотизированных инженерными решениями, «изящными в своей простоте», метро — своего рода техногенный Парадиз. Взрослые, вполне разумные люди, они не тешат себя иллюзиями и не ждут благодарности. «Движущая сила подземной войны — эгоизм». «Каждый за себя». «Не делай добра — не получишь зла»... Всякий, кому доводилось спускаться в подземку, знает: авторы не утрируют и не нагнетают, метрополитен действительно живет по этим законам. Да и не только метрополитен... И, как заклинание, навязчивым рефреном: «Я люблю свою работу... Я счастлив... Я делаю важное и нужное дело...» Странное, однако, счастье — коли отливается в такую вот форму. И все же машинисты, диспетчеры, дежурные, уборщики, путевые рабочие и тысячи людей других специальностей ежедневно выходят на службу — не потому ли, что уже не мыслят для себя другой жизни?
Авторы пытаются по мере сил десакрализировать метро, опровергнуть расхожий миф: «Метрополитен — сакральное Подземное Царство. Спускаясь туда, ты каждый раз приносишь жертву (плата за проезд) на алтаре (турникет), по пути слышишь глас ангельский (следующая станция такая-то), а иногда к тебе и сам подземный бог обращается (не держите двери!!!)». Этот миф, в такой вот формулировке, они действительно разрушают — делов-то! Но вместо него невольно создают другой. Подозреваю, что Рублев и Дивов, принимаясь за эту книгу, вовсе не планировали нагнать на читателя жути. Скорее наоборот, собирались воспеть нелегкий труд машиниста, отважного «погонщика Ежиков» (Олег Дивов всегда питал слабость к профессионалам, уверенно и спокойно делающим серьезную мужскую работу). Однако рядом с документальной антиутопией, которая у них в итоге получилась, блекнут все постапакалиптические измышлизмы Глуховского. Метро, как и любая глобальная разветвленная система, выжимает из нас человеческое по капле. И из машинистов, и из пассажиров. «Если ты оказался винтиком в точно налаженном и аккуратно выверенном механизме, будь добр, иди по резьбе». Ну, добровольно спускаясь под землю, в вотчину мертвецов (в одной из главок лирический герой, натурально, видит на перроне умершего отца), к горнилу адской кузни, странно было бы ожидать других результатов.
Так что мы можем вынести из этой книги? Метрополитен — поле бесконечной кровопролитной битвы между силами хаоса и порядка. По одну сторону — беспечные хамоватые пассажиры, которым свысока плевать и на собственную безопасность, и на комфорт работников подземки — этакие мордорские орки в джинсах и с мобильниками. По другую сторону — машинисты и прочие «винтики и шпутники», замятинские «нумера», испытывающие параноидальный страх перед любым сбоем в системе. Равновесие настолько шаткое, что, кажется, случись нечто непредвиденное, не прописанное в многочисленных дотошных инструкциях, только чудо сможет спасти от глобальной катастрофы и тех, и других. Так что, дорогие пассажиры, ходите-ка вы лучше пешком, пробивайтесь сквозь столичные пробки на авто, летайте самолетами «Аэрофлота» — только, заклинаю, не вступайте в «договорные отношения» с московским метро! Ну а если никак не получается — что ж, счастливого вам пути! Дай бог, на сей раз пронесет...
Искусство и страх. Гид по выживанию для современного художника.
Д.Бейлс, Т.Орланд. Искусство и страх. Гид по выживанию для современного художника. СПб.: Питер, 2011
Многие, как и автор этих строк, могут купиться на название, подумав, что это очередная конкретная «инструкция по применению». Увы. Ежели вы всерьез рассчитываете в этой книге выяснить, каковы механизмы современного арт-рынка, как устроены отношения художника и социума, художника и галериста, художника и куратора, как получить грант (а еще лучше — стипендию или какую-нибудь достаточно финансово наполненную премию), как искать покупателей и как стать модным, то бишь хорошо продаваемым, художником, как организовать персональную выставку, как создать вокруг своего имени прессу, выпустить альбом, посвященный своему творчеству, и как занять приличествующее место в соответствующих рейтингах, иерархиях и музеях современного искусства, то ничего подобного в этой книге вы не обнаружите. Это скорее психологический практикум для художника в широком смысле этого слова, то, что в английском называется « artist », т.е. творец, а в какой области искусства и литературы — уже и неважно.
Да и конкретных советов-то вы здесь тоже не найдете — скорее, увидите ряд вопросов, которые могут возникнуть — и возникают — в процессе творческого бытия: а талантлив ли я, а стоит ли продолжать начатую работу, а имеет ли вообще мое существование в профессии какой-то смысл? Больше всего, как показалось, соавторы озабочены самым распространенным в США явлением: получившие художественное образование уходят в другие сферы, поскольку заниматься чистым искусством слишком большой финансовый риск. С горечью они замечают: «Почти никто не ощущает поддержки. Современное искусство не имеет гарантии, что все его поймут: бизон на стене — это чья-то чужая магия. Сегодня творчество представляет собой работу вопреки неопределенности, жизнь, полную сомнений и противоречий, создание того, до чего никому нет дела, что, возможно, не найдет публики и не сумеет снискать награды.
Надо сказать, в прагматичных США с их «американской мечтой» «испытание на пригодность» выдерживают отнюдь не все, о чем и сокрушаются соавторы и на преодоление чего, в основном и направлен пафос их книги, выдержавшей 25 тиражей общим числом, как, опять-таки указано на обложке, более, чем в миллион экземпляров.
В нашем отечестве все не так. Попытайтесь вспомнить, кто из художников, когда-либо бывших в вашем поле зрения, вдруг пошел торговать автомобилями, увлекся банковским прибыльным делом или занялся еще чем-нибудь весьма доходным. Нет таких. Наши стоят до последнего. Кто-то спивается, кто-то умирает в нищете, но большинство как-то худо-бедно (а кто-то и весьма успешно) вписываются и в новую реальность и в новый художественный контекст, получают заказы, ухитряются добывать гранты, устраивают выставки и издают альбомы, меняют невостребованные у кураторов жанры на новомодное « contemporary art » (то самое, которое по словам литератора В.Курицына, делается из всякой грязи, а, по сути, как бы копирует сценографию всех возможных изводов), крутятся, одним словом, но полученную профессию не предают.
Именно поэтому все с большим сомнением смотришь на переводную литературу прикладного характера — а пригодятся ли нам все эти психологические тренинги? А работают ли они на нашей почве? Хотя кое-что, подмеченное соавторами, вполне универсально: «Сегодня задачи искусства заботят главным образом только художников, они не касаются большинства, во всяком случае, большинство их игнорирует. Сегодняшние художники зачастую уходят от времени и пространства своей жизни и увлекаются интеллектуальными проблемами времен и мест Искусства. Только это уже неестественная концепция, она начинается у дверей галереи и там же заканчивается. (...) Как отметил Адам Гопник в « The New Yorker » ( штатный арт-критик издания – К.К. ) : «Постмодернистское искусство, главным образом, это постаудиторное искусство». Или: «Сегодня ниша искусства в культуре пустует, тогда как самовыражение превратилось в самоцель. Пожалуй, не самая здоровая ситуация, но ведь никто и не говорил, что мы живем в самое здоровое время». Или: «Перед художником возникает очевидная дилемма: он рискует быть отверженным, зато волен исследовать новые миры; или получает признание, но для этого придется следовать проторенной дорогой. Излишне говорить, что последняя стратегия — то, что доктор прописал, если вдруг вы только и думаете, что о признании. Производите то, что будет выглядеть как искусство, и признание придет само собой».
А то мы не знаем моря сладеньких открыточных видов Петербурга и в масле и в акварели, а также безмятежных пейзажей и салонных натюрмортов, которые всегда в цене, и которыми каждый готов украсить свой интерьер. А попробуйте-ка повесить в своё жильё что-нибудь взволнованно- тревожное, пусть даже и музейного уровня — смелые есть? И всё-таки без покупателя художнику не выжить: «И признание и одобрение, что вполне понятно, зависят от публики. В здоровой среде хорошая работа получает заслуженную оценку; если подтверждение качества работы только внутреннее, значит, всё дело в обществе. Звучит довольно прямолинейно, но общество неоднородно, его составляют различные среды: часть из них притесняют художника, а часть — поддерживают. Для художника, который наживается на конфронтации, отторжение общества проблемой не является, но многих других эти бесконечные передряги выматывают. Для таких художников «выжить» — означает «найти среду, где искусство в цене, а творчеству оказывают поддержку».
Несмотря на некоторый очевидный уклон в «американскую» специфику (особенно, кроме отмеченной выше проблемы ухода из профессии, в самом устройстве художественного образования), ознакомиться с этой книгой полезно. Причем не только художникам, но и зрителям. Неужели вам не интересно узнать, как влияют новые технологии на развитие искусства? Или что художники смогли выйти из мастерских с их недостаточным освещением на пленэр («в поля», как пишут наши соавторы), получив совсем иное представление о цвете, только тогда, когда появились мягкие тюбики с масляными красками? Вещь абсолютно очевидная, но оставшаяся даже за боковым историческим зрением обычного человека. Мол, пришло время — появился импрессионизм. А почему? А время пришло. А причина-то самая смешная — появилась техническая возможность выйти с красками на свежий воздух. И всего-то.
В книге каждая глава и главка начинается эпиграфом. Здесь и великий Гиппократ, и мастер парадоксов Оскар Уайльд, и множество незнакомых широкой российской публике англо-саксонских имен. Но все-таки, если обобщить «сверхзадачу» книги, то лучше всего ее выразят слова Полония из Гамлета: «Всех прежде верен будь себе!» Только тогда есть шанс стать настоящим художником, чего вам горячо желают авторы издания.
Стараниями писателей уровня Стивена Кинга или Филиппа Рота население Америки предстает этаким конгломератом невротиков и маньяков; длинные, полупустынные шоссе с дешевыми придорожными мотелями хранят страшные загадки и ведут в никуда, в лучшем случае, в прококаиненный, неестественно искаженный мир Буковски или в мистическую бездну Дэвида Линча.
Поэтому когда на глаза попадается нечто иное, повествующее, как писали пропагандисты советского образа жизни, о буднях рядового труженика великой страны, поначалу впадаешь в ступор и долго не веришь в то, что такие люди и в самом деле существует. Неужели, эти самые труженики, отпахав смену в прачечной или отстояв восемь часов у бесконечного конвейера подобно скорсезевскому таксисту не хотят кого-либо убить или на худой конец ограбить? Неужели они, так же как мы с вами, ходят на свидания, думают о смысле жизни, и не бегают по следу очередной обывательской овечки, как сумасшедший с бритвою в руке?
Оказывается, нет. И это особенно очевидно, когда берешь в руки книгу не слишком маститого, хотя и известного американского писателя Дэвида Седариса с символическим названием «Нагишом». В аннотации, вынесенной на обложку, сообщается, что автор сборника, состоящего из 17 историй, прославился благодаря своему умению рассказывать серьезные вещи с юмором и без «напряга».
После прочтения этой книжки подобное впечатление только усиливается. Это и, в самом деле, смешно, живо, а местами и довольно глубоко. Невольно вспоминаешь, что США когда-то были представлены в мировой литературе мощной юмористической струей — чего стоят только имена Марка Твена и О`Генри. Седарис со своим умением в краткой форме ухватить суть явления и рассказать о нем с юмором и без занудства, вне всякого сомнения, явный продолжатель этой замечательной традиции.
Местами эти симпатичные, пронизанные теплым юмором рассказы, напоминают знаменитое мультяшное повествование о семейке Симпсонов. Так же, как герои мультика, персонажи Седариса, делают множество глупостей: бездельничают вместо того, чтобы пахать без устали, предаются чревоугодию, иронизируют друг над другом. И эта смесь почти славянского пофигизма и греческого темперамента (автор — американец с греческими корнями) делает его героев по-настоящему родными и близкими. Седарис, как человек сильно привязанный к семье, пишет чаще всего о близких родственниках — отце, матери, сестре, братьях (их у него то ли пять, то ли шесть). Как правило, автор избегает пафоса и повествует о самых простых вещах, которыми переполнена жизнь любого человека, где бы он ни жил: о работе, отношениях между детьми и родителями, сексуальных пристрастиях, о мелких ссорах и непрощенных обидах, которые укорачивают жизнь и между тем делает ее совсем не скучной.
Иногда автор поднимается до настоящих трагических высот и рассказывает о серьезных вещах, таких, как смерть и уход близких людей. Но и здесь его рассказы звучат так трогательно и проникновенно, что трудно удержаться от слез даже самому закоренелому цинику.
В этом плане весьма показателен рассказ «Пепел», повествующей о том, как у мамы главного героя обнаружили рак. Женщина, всю жизнь проведшая с сигаретой во рту, вдруг осознает, что после смерти она хочет стать тем, что видела большую часть своей жизни: пеплом! Мать просит кремировать бренное тело после смерти, и дети принимают это как должное. Они начинают готовиться к смерти близкого человека со свойственной этой семье чрезмерным старанием и неуклюжими попытками отгородиться от страшной реальности. Правда, даже в этой ситуации всемогущая жизнь берет вверх над потугами смерти: мать продолжает курить, как паровоз, папа-алкаш по-прежнему треплет жене нервы, а перепуганные дети после каждого разговора с родительницей, непременно добавляют «Мы очень любим тебя, мама». Все это выводит старушку из себя, она запрещает детям проявление «телячьих нежностей» и устремляется навстречу неизбежному концу с легкостью сигаретного пепла – буквально просыпается сквозь ткань бытия, приглашая провести последний в своей жизни уик-энд среди запущенного старинного кладбища.
Может себе представить, как описал бы эти события писатель, не считающий умение улыбаться главной человеческой добродетелью. Были бы жуткие страдания и физиология, заламывание рук и выпады в адрес Бога. Седарис же, как мастер лаконичных и проникновенных форм, рассказывает об этом сдержанно, не забывая о юморе даже в такой трагической ситуации. В настоящей литературе смех всегда соседствует со слезами, жизнь со смертью и только тот, кто сумел удержаться на этом узком, как полоска бритвы, участке суши между ними, может назвать себя мастером.
Кристофер Хитченс. Бог не любовь. Как религия все отравляет М.: Альпина нон-фикшн, 2011
Бывает, что отношения с Господом не складываются с самого утра. Встанешь, позавтракаешь, по пути к трамваю прочтешь молитву, и так станет хорошо — мир благостен и чист, снег хрустит в унисон душевной свежести, дым из труб уходит в небеса, обеспечивая необходимую связь между возвышенным и мирским. Но эйфория кратковременна: едва успеваешь вскочить в переполненный автобус, как некто воткнет в спину локоть, другой воцарится на стопе, аки Симеон Столпник на торце бревнышка. И тут же прорезаются плевела сомнений, вспыхивает обида, приобретающая чеканные строки претензий: разве не видит Господь, что не я не в силах больше ездить в общественном транспорте? Не слышит, что алкаю иных заработков? Не понимает, что окружающих, мешающих жить, давно пора прихлопнуть карающей десницей? И так заведешься и оскотинишься, что на работу приходишь закоренелым атеистом. На худой конец, хмурым агностиком, который во что-то верит, но во что, и сам не знает.
Приблизительно тот же вариант поведения демонстрирует и известный английский атеист Кристофер Хитченс, чья книга «Бог не любовь» недавно появилась на книжных прилавках. Правда, сей безбожник, по его собственному признанию, утратил веру еще в детском возрасте и с тех пор энергия его ненависти к трем главным монотеистическим религиям (иудаизму, христианству и исламу) с каждым годом только нарастает.
Разумеется, первым делом пытаешься отыскать причину, объясняющую эту стойкую неприязнь к тому, что согревает душу нездешним светом. Но, увы, никаких преступных изъянов, ничего настораживающего в его биографии нет. Это блестяще образованный и эрудированный во многих областях человек — закончил Оксфорд, написал кучу книг, работал в лучших газетах и журналах Европы и США. Женат и счастлив. У него трое детей, множество друзей и знакомых, которые с искренним уважением относятся к тому, что он делает. Правда, Хитченс не скрывает того, что он марксист, но совсем не в том прикладном смысле, какими мы запомнили советских марксистов. Писатель почитает Маркса, как гениального критика капитализма, чьи труды не утратили своего значения и по сей день.
Увы, но даже искренне верующий человек (если он не утратил живости ума и способности сомневаться) найдет в этой книге то, с чем невозможно не согласиться. Хитченс рассказывает нелепостях Ветхого Завета, Пятикнижия и Корана, о религиозном фанатизме, о слишком земном поведении церковников и яростном сопротивлении человеческого разума. Надо полагать, если бы автор этой по-своему уникальной книги, опубликовал такую работу лет тридцать назад, советские школьники знали бы его лучше, чем Емельяна Ярославского, главного безбожника советской власти, или Лео Таксиля, автора «Занимательной Библии». Впрочем, познания Хитчензс значительно шире, копает он глубже и при этом здорово владеет словом.
Правда, многие его утверждения, на мой вкус, чрезмерно радикальны. Стоит только поместить теории Хитченса в тот антирелигиозный вакуум, который еще недавно душным облаком стоял над Россией, как все построения английского умника рушатся наподобие карточного домика. Те, кто еще не забыл о жалких попытках подмены религиозных постулатов коммунистически-атеистической белибердой, знают: религия может быть и нелогична, и темна, и приторна, но атеистическая пустота еще хуже. Кроме того, опыт Солженицына, Виктора Франкла и других людей, переживших ужасы тюрем и концлагерей, свидетельствует: настоящим страданиям может противостоять только подлинная вера.
Тем, кто живет в России, этого не следует забывать.
Александра Маринина. Личные мотивы. В 2-х томах М.: Эксмо, 2011
…Некий строитель-гастарбайтер, получив немалые деньги за выполненный ремонт, едет на Ленинградский вокзал (дело происходит в Москве). В тихой Твери его ждут любимая жена и дети, до отправления поезда остается полтора часа, когда строитель случайно встречает старого, почти полузабытого приятеля. И немолодой строитель — тертый калач, имеющий за спиной 8-летнюю тюремную отсидку — принимает приглашение этого вынырнувшего из небытия знакомого, прячет деньги поглубже и топает с ним на затерянный среди новостроек пустырь, чтобы раскатать бутылку. Разумеется, на пустыре гастарбайтера убивают…
…Некая молодая женщина в поезде, следующем в столицу, случайно знакомится с преуспевающей бизнесвумен, которая не только приводит случайную попутчицу к себе домой, кормит оладьями и прочими вкусностями, но и помогает снять комнату в загородном доме богатой хозяйки, где провинциалка (опять же, случайно — как же без этого?) знакомится с тем, ради кого она и приехала в столицу.
…Некая известная всей Москве сыщица, за спиной которой сотни раскрытых преступлений, полковник милиции в отставке, имеющая тридцатилетний служебный стаж, едет вместе с мужем в далекий приморский город, чтобы разыскать там убийцу одного человека. Десять дней бродит по городу, совершенно не замечая, что за ними неотступно следует весьма колоритная пара — необъятных размеров женщина и сухопарый, невысокий мужчина, профессиональные «топтуны» («топтун» — человек, зарабатывающий на хлеб слежкой). Чем это объяснить, непонятно: то ли такие у нас сыщики, то ли бывшую полковничиху опьянил южный воздух, то ли автор попросту «гнал строку», чтобы набрать необходимое количество знаков?
Все это сюжетные куски нового романа Александры Марининой, автора, которого всегда можно было упрекнуть в чем угодно — в отвратительных диалогах, картонных героях, в неправдоподобности ситуаций — но никак не в отсутствии логики. А вот в романе «Личные мотивы», сюжет которого растянут на две книги и занимает целых семьсот страниц, это происходит едва ли не на каждой странице.
Трудно сказать, с чем это связано: может, издатель торопил, а времени, связать все это в более или менее стройное повествование, не было. Хотя, как мне видится, это продиктовано тем, что уважаемый автор пишет сорок шестой роман с одними теми же героями и, надо полагать, чудовищно от них устал. Да и сама детективщица от этого не открещивается. На одной из страниц нового романа она устами своей героини рассуждает о судьбе писателя, который вынужден раз за разом выдумывать новые темы и повороты сюжета, и выдает такую сентенцию: писатель, пишущий далеко не первую книгу, подыскивает сюжет не по принципу «нравится — не нравится», а по схеме « противно — не противно». Надо полагать, на лестнице писательских предпочтений роман «Личные мотивы» стоял ровно посерединке: иные куски написаны без дрожи отвращения, иные — хоть святых выноси! «Крупные кудри пышных рыжеватых волос обрамляли белокожее лицо и оттеняли зеленовато-голубые, почти бирюзовые глаза, точеный носик гармонировал с некрупными губами, а обаятельная улыбка…открывала ровные белоснежные зубы» — написанное в таком стиле уже в девятнадцатом веке считалось вершиной графоманства, в результате чего редакционному сторожу приказывали подобных стилистов спускать с лестницы. Впрочем, это относилось к авторам-мужчинам, дамам же пытались объяснить, как надо. Сегодня, судя по отрывку, этого никто не делает.
Кроме вышеуказанных несуразностей, меня, как читателя, обескураживает и фон, где происходят сюжетные завихрения плодовитого автора. Я с ужасом думаю, что будет, если лет эдак через сто, кто-то из пытливых исследователей попытается восстановить облик современной России по романам Марининой. Надо сказать, что по фону и наличию сочных деталей с большей степенью вероятности можно оценить степень талантливости писателя, его умение схватывать суть вещей: достаточно представить проезжающий под дождем кэб или прохожего в цилиндре, в котором лаково отсвечивает ломтик луны, как сразу окунаешься в атмосферу романов Конан Дойля или Эдгара Уоллеса. У Марининой такого нет и в помине, даже после семисот страниц текста, где и когда происходили события, совершенно непонятно. Нет, автор сообщает, что это «Москва, наши дни», но это ничего не дает: герои с точеными носиками и белокожими лицами, обрамленными пышными кудрями, ходят по лишенным плоти улицам и говорят на таком языке, что диалоги Льва Шейнина по сравнению с ними кажутся гекзаметрами Гомера. Увы, это не бешеная, раздавленная прессом денег и власти, Москва, не тухлые «0010-0011», где даже ежик в тумане выглядит как пьяный дикобраз. Это нечто, сварганенное из картона, папье-маше и приправленное вегетарианской «салатно-морковной» иронией марининского стиля.
Зато после чтения подобных детективов неудержимо тянет к чему-то опасно острому и твердому: так после засахаренного варенья хочется запихнуть в себя дымящийся сочный бифштекс. И чтоб был он обязательно — с кровью…
Очередная типичная «инструкция по применению», каких и на полках книжных магазинов и на сетевых форумах видимо-невидимо. Пафос прост, как последняя правда алкоголика: флирт — это замечательно для лиц любого возраста и любого семейного положения. Флиртуйте на здоровье, но с умом. А как — я вас сейчас быстренько обучу, только для начала внимательно прочтите главу такую-то, а если не будет получаться, то еще такую вот.
Главное наше (и ваше) оружие — периферийное зрение (нет, нет, это не знаменитое «в угол-на нос-на предмет», хотя и эту классику не стоит списывать со счетов) и правильные сигналы противоположному полу. А главный сигнал противоположному полу — это, разумеется, огненосный взгляд прямо в глаза (а то мы этого не знаем со времен средней школы!). Но, тем не менее, все расписано, в каждой главке — правила, которые следует заучить для дальнейшего успеха. Успех, как вы догадываетесь, бывает двух видов: 1) флирт ради простого — но очень полезного в дальнейшем — контакта; и 2) — главное! — флирт ради вожделенного секса.
А что это за важные правила, можете представить по одному образчику (Глава 4, Препятствия на пути к успеху):
— Страх быть отвергнутыми удерживает людей от флирта. Причем как застенчивых, так и уверенных в себе.
— Главное в преодолении страха перед отказом — суметь справиться с собственными переживаниями.
— Справиться с переживаниями можно путем замещения негативных воспоминаний позитивными.
Ну, да. И упражнения: как справляться, как замещать и т.д. И так в каждой главе, а всего глав — 10. Где-то на середине книги начинаешь испытывать невыносимую скуку и не менее невыносимое раздражение: для каких малолетних постояльцев психоневрологического диспансера это все написано? Но — если звезды зажигают, это кому-нибудь нужно, а если подобные пособия для маловменяемых постоянно издаются немалыми тиражами (скажем, тираж нашего «Флирта» — 4 000 экземпляров, современные прозаики о таком могут только мечтать), значит, и они находят своего покупателя. Издатели себе в убыток не работают и рисковать очень не любят.
Единственная интрига во всей этой истории — имя автора. Поскольку никаких копирайтов, намекающих на перевод, не обнаружено, остается предполагать, что автор — соотечественник, укрывшийся за красивым «западным» псевдонимом Макс Лисс. Хорошо не Макс Зурбаган (помните у Александра Грина, который тоже вовсю велся на красивые квазизападные звучания, были такие главные города в его вымышленном мире — Зурбаган и Лисс?) Отчего-то наши простаки и простушки западным психологам доверяют больше, чем своим. И даже очевидный и полный провал на родной, никакому уму не дающейся почве, великого Карнеги так никого и ничему и не научил. Импортным именам продолжают доверять больше, чем отечественным. Логика эта где-то и понятна — успешные страны априори успешны универсально, и в медицине и в психологии в том числе. Но, увы, к нашей особой непознаваемой и необъяснимой ментальности их разумные советы по-прежнему малоприменимы. Забавно, что в «примерах из жизни» фигурируют русские имена, но стиль — как будто бы аккуратно с бюрократической тщательностью все это переведено из какого-нибудь западного пособия. Правда, без фирменной англо-саксонской ироничности. Впрочем, можно вспомнить фундаментальную немецкую основательность и успокоиться — годится. Но это только предположение. Так что — интрига сохраняется и после того, как читатель закрывает последнюю страницу, уже вполне подготовленный для полноценного успешного флирта. Бог в помощь!
«Ничего. И то не все» — примерно так мы можем ответить и на вопрос: «Что мы знаем о македонской литературе?» Македония — страна маленькая, осколок распавшейся югославской империи (тоже не очень большой), поэтому в нашем представлении и македонская литература должна быть маленькой . Но если почитать книжку Венко Андоновского «Пуп земли», такое мнение наверняка покажется несправедливым.
Балканские писатели, как показывает опыт последних десятилетий, постоянно предъявляют urbi et orbi что-то необычное, парадоксальное, и здесь впереди всех, конечно, ныне покойный Милорад Павич. Весьма интересна проза Горана Петровича, Зорана Живковича, Радослава Братича, но это все — этнические сербы, македонские же авторы представлены на российском рынке гораздо скромнее. Поэтому появление книги Венко Андоновского можно счесть событием, как нынче говорят, знаковым.
Книга «Пуп земли» уже в предисловии обещает нечто нетипичное, предлагает некую литературную игру, поскольку Венко Андоновский вроде как открещивается от авторства. Он подсовывает читателю своего двойника, Яна Людвика, который, как говорится в предисловии издателя, и написал две первые части романа «Пуп земли». Точнее сказать, это, возможно, и не роман вовсе, а лишь искусная компиляция, но ознакомиться с ней вроде бы имеет смысл.
Знакомство начинается с части под названием «Зам о к». Здесь рассказывается история Константина Философа, который является (возможно) известным Кириллом, братом не менее известного Мефодия. Хотя ни о какой «исторической достоверности» здесь, конечно, не может быть и речи. Этот текст — искусная стилизация с элементами мифа и, опять же, литературной игры. Сказание написано от лица византийского монаха Иллариона Сказителя, который рассказал о том, как Философ вошел в конфликт с окружением правителя-логофета, а затем расшифровал надпись на чаше Соломона. Каковую и можно считать пресловутым «пупом земли», началом начал.
Вторая часть книги «Пуп земли» называется «Ключ» и представляет собой современную историю из македонской жизни последних десятилетий. То есть, это дневник вышеупомянутого Яна Людвика, молодого человека, заканчивающего школу и безнадежно влюбленного. Любовь здесь неотрывна от ревности, причем неизвестно, к кому Людвик ревнует сильнее: к сопернику — преподавателю физкультуры, а по совместительству директору школы, или к Партии. Нет, не к той Партии, которая коммунистическая, к другой, поднимающей на щит народный дух и культивирующей патриотизм, что очень привлекает избранницу Людвика — Люцию Земанек. Сам Людвик, увы, равнодушен к патриотизму, народный дух он не переносит на дух (извините за каламбур), за что постоянно огребает неприятности.
По сути, здесь показан конфликт личности и толпы, одиночки и коллектива, индивидуалиста и… Нет, неправильно. Индивидуализма в Яне Людвике кот наплакал, он просто не желает ходить в ногу с тупыми и бесчувственными людьми. Сам-то он не тупой, напротив, тонко чувствующий, даже талантливый, что Люция, к сожалению, не очень ценит. Так что в итоге личность устраивает бунт, то есть, Людвик пишет эссе, в котором стих, облитый горечью и злостью, совмещается с credo — жизненной позицией автора. Итогом бунта становится отчисление из школы, после чего герой уезжает из родного города и становится артистом цирка-шапито.
Впрочем, не только в конфликте дело. Важно, что в современный сюжет вдруг начинают проникать мотивы и детали из того, древнего сказания. Разделенные тысячелетием истории неожиданно начинают перекликаться, аукаться, и читатель прозревает зыбкую связь между ними. По сути, перед нами роман о любви — сумасшедшей, безоглядной, осененной мудростью тысячелетий и нашедшей гениальное отражение в Песни Песней. Именно любовь, как ненавязчиво показывает автор, является началом начал, тем самым «пупом земли».
Есть еще и третья часть под названием «Свет», где слово берет уже Люция Земанек, которая представляет собственный взгляд на события. Есть и послесловие-рецензия, написанная — кем бы вы думали? Доцентом литературы Венко Андоновским! Завершает же эту прихотливую текстовую мозаику подборка стихотворных произведений Яна Людвика, которая является своеобразной Песнью Песен современности.
Зачем, вы спросите, такой огород городить? Потому что это интересно, в конце концов, изящная словесность и выстроена должна быть изящно и замысловато. Она должна сочетать в себе игру — и подлинную драму, литературное мастерство — и невидимые миру слезы. И если вы возьмете в книжку Венко Андоновского, а затем ее прочитаете, то все вышеперечисленное там найдете.
Автор рецензии: Владимир Шпаков
-------------------------------------------------
Синдром Петрушки
Дина Рубина. Синдром Петрушки М.: Эксмо, 2012
Человека, чья жизнь связана с куклой, вполне нормальным не назовешь. «Синдром Петрушки»
Если спросить, «про что» книга — ответ простой: это книга про кукол и кукольников.
Если спросить, «о чем» книга — ответ будет еще проще: конечно, о любви. Как и все настоящие книги — только о ней, что движет солнце и светила...
Два человека, муж и жена, — и целый мир раскинулся пропастью между ними. Целый мир вибрирует, заряженный электричеством их отношений. Настолько различны они и настолько мощно поле взаимного притяжения-отторжения двух этих людей, мужчины и женщины.
Он кукольник, но она — не кукла. Может быть, все силы, которые тратит человек на самоидентификацию, Лиза пустила на одно-единственное: «Я не кукла». Весь бунт, вплоть до безумия, до авантюры и преступления, — все только об этом: «Я не кукла».
Но он и не делал из нее куклу...
Когда после прочтения романа проходит какое-то время, чувства, взвихренные этой книгой, успокаиваются, впечатления упорядочиваются, — является восхитительно ясное ощущение: как же хорош главный герой!
Чем хорош? Тем, что с полной художественной убедительностью явлен образ цельной личности. Положительный герой без дребезга, монолитный, как базальт. В наше постдиссидентское предапокалиптическое — как ни назови, пост-постмодернистское, например, — время подобный персонаж большая редкость.
Петр Романович Уксусов — полный тезка балаганного Петрушки — вырос в бараке на Дальнем Востоке. Отец его был инвалид, драчун, пьяница, бабник. Мать — страдалица. Отец, «Ромка», стал прототипом всех петиных Петрушек. Позднее Петя узнал слово «трикстер». Изначально Петя был кукольником. Он сразу был таким, ему не потребовалось «становиться», «искать себя». Все уже было готово, оставалось только об этом узнать и овладеть некоторыми секретами ремесла. «Лишь много лет спустя Петя понял, что их роднило с Казимиром Матвеевичем (первым Петиным учителем-кукольником). Тот тоже был и охотником, и ищейкой, чей нюх натаскан на тусклый чарующий запах инобытия; следопытом был в пожизненной экспедиции, в вечных поисках прорехи в нездешний мир...»
Цельность Петиной натуры — и в том, как и когда он обрел свою единственную любовь. Лиза лежала в коляске, она была младенцем. Петя был мальчиком восьми лет. Младенец пленил его с первого взгляда, и он поступил как и положено сыну трикстера — украл Лизу. За годы детства, отрочества, взросления ничто не изменилось: была только Лиза. Он ждал ее — и мог ждать бесконечно, если бы случай не столкнул их в какой-то миг, соединив роковым образом и навсегда.
Лиза была совершенно другой. Лиза — сплошной дребезг и дурное наследство: передаваемое из поколения в поколение проклятие, родовая болезнь («синдром Петрушки»), семейные тайны, полная сумятица в вопросах «можно-нельзя», «верх-низ», «морально-аморально». Мальчик из сахалинского барака и девочка из состоятельной львовской семьи, мастер и его больная жена, кукольник и его ни-в-коем-случае-не-кукла...
Сам Петя прекрасно понимал — что такое Лиза. В потрясающем письме к другу (это письмо «приводится» в романе целиком) он формулировал так:
«Лиза... оказалась совсем непригодна к нашему делу. Увы, это бывает: прирожденных кукольников мало. Но она сопротивлялась любой моей попытке чему-то ее научить, ревновала меня к сцене и куклам... Главное же — Лиза, моя Лиза, моя «главная кукла»... вовсе куклой не была. Она, как и моя мать, была насквозь и до конца — человеком».
Главным сюжетом, вокруг которого строится повествования, стал знаменитый номер Пети и Лизы, их танец. Петя танцует с Лизой, которая изображает куклу. Сначала «кукла» не очень-то слушается партнера, а потом словно бы оживает...
Но вот Лиза заболевает, и Петя создает Эллис (не из Тургенева ли имя, из «Призраков?), настоящую куклу, «копию» Лизы. Номер меняется: если раньше живая женщина изображала куклу, то теперь кукла изображает живую женщину. Эллис — шедевр.
Петин друг так описывает впечатление от этого номера: «Про Эллис я уже многое понимал: у нее, как открыла мне Хана», «колесики на пяточках». Но, черт бы меня побрал, это ничего не объясняло в его движениях» У него-то, у него никаких колесиков нет!.. Каким, ради бога, образом добивался он шелковых, женственных, абсолютно человеческих движений партнерши — бездушного истукана?..
Наконец — это было едва ли не главным в номере — он «ломал образ»: легко поднял Эллис — уже прямую, неживую, уже не женщину, а куклу — и так, подчеркнуто небрежно держа под мышкой, понес со сцены, как отработавший реквизит...»
Больное сознание Лизы мучается мыслью о том, что Эллис сумела заменить ее. Никакие уверения, никакие доводы рассудка не помогают: Лиза, как одержимая, разыскивает Эллис по всей Праге, чтобы убить ее. Как можно убить неживое? Для Лизы Эллис — живая...
Радость совершенного владения мастерством для Пети не безоблачна и далеко не бездумна. Все чаще он задает себе один и тот же вопрос: у кого я на службе? В одном из последних диалогов Петя говорит об одном маге, «что создал мальчика из воздуха и взял себе на службу». Воздух — стихия духов злобы, здесь все точно. Злой маг «убил в нем человека, личность». «Бывают минуты, — продолжает Петя, — когда мне кажется... когда я чувствую себя именно тем мальчиком, созданным из воздуха и «уплотненным в плоть», чью душу Создатель или Тот, другой — кто-то из них двоих, — взял к себе на службу. А вот к кому из них я взят на службу, в чем этой моей службы смысл и, главное, чья я собственность...»
Петя этого не знает. Но в том и чудо художественного образа, что правда говорит сама за себя. Даже если персонаж — или автор — подразумевает нечто иное. Если логика персонажа и мироустройства автором не нарушена, то читатель сам найдет ответ.
Петя на службе у кого надо. Ему дан талант — он реализует талант. И, главное, он правильно видит мир.
Корень драмы — в проблеме иерархичности мира. Вселенная устроена иерархично: одни вещи важнее, чем другие. Цельная натура легко и естественно принимает эту иерархию. Она даже не задумывается над этим. Данность есть данность. Натура, не обладающая подобной цельностью, постоянно нарушает иерархию, путается в понятиях, ставит второстепенное выше главного. Поэтому Петя ничего не объясняет — и не может объяснить — Лизе, а Лиза ни за что не в состоянии поверить Пете. В Лизином мире все перевернуто с ног на голову: межродственные браки, предательство родной сестры, таинственная кукла — «беременный идол», стойкая убежденность в том, что для человека неживое может быть важнее живого, что живое может зависеть от неживого... Какой же огромной силой может обладать базальтовая цельность личности — в данном случае, Петиной, — чтобы удерживать миропорядок! Для Пети все остается там, где должно оставаться: друзья, воспоминания, любовь, куклы, города мира, даже трехлапая собачка, — для всего найдется свое законное место. Почему вселенная не рассыпалась? Потому что кукловод умеет учитывать десятки, сотни факторов, и все они подчиняются его безупречному ощущению иерархии. Одно после другого, одно важнее другого.
Роман Дины Рубиной — это большая книга. В ней много персонажей, много пейзажей, много мыслей и впечатлений. Это одно из немногих произведений словесности, в котором описания природы-погоды читаются взахлеб. Действие перемещается из теперешнего Тель-Авива в послевоенный Львов, а оттуда — в современную Прагу. Узы незримого родства пронизывают миры и времена, родства и кровного, но до сих пор не явленного, и духовного, и дружеского. Герои говорят на разных языках, в которых много чешского и польского; они говорят от первого лица или вдруг отступают в тень и дают слово автору, и тогда начинает звучать во всю органную мощь русский язык Дины Рубиной — вмещающая порода для блестящих кристаллических вкраплений. Сильнейшей стороной текста является описание Львова, города неповторимой атмосферы, города, в котором почти невозможно дышать, так густо собрались там воспоминания. Роман вобрал в себя жизнь и память десятка персонажей. Он читается медленно и так же медленно всасывается в кровь. Это книга, с которой читатель остается навсегда.
Харуки Мураками. О чем я говорю, когда говорю о беге М.: ЭКСМО, 2012
Начинать чтение новой книги — это как переступать порог: ощущаешь собственное легкое сопротивление, которое преодолеваешь привычным усилием бывалого книгочея. За порогом ожидает новый для тебя мир, новые мысли, новые чувства. Вхождение в другой мир, собственно, и требует этого первоначального нажима. А поскольку человек — существо все-таки ленивое, то оно какой-то своей частью этому усилию противится.
Тем более требуется усилие при создании книги. Оно в десятки, иногда в сотни раз больше. Писательство сродни марафонскому забегу. Произведение Харуки Мураками — о беге и о писательстве, — это, коротко говоря, книга об усилии.
Она состоит из нескольких очерков, написанных как «сочинения на заданную тему» в разное время, в разных городах. В основном это рассказы о тренировках перед очередным марафоном.
Любое человеческое действие можно описать интересно, если это действие тебя действительно увлекает и ты действительно внутри процесса. На этом строились все хорошие производственные романы, безразлично, чему они были посвящены: гостиничному бизнесу или сталеварению. Интересно можно писать и о спорте. Каждый забег, каждая подготовка к нему обладают собственным внутренней интригой.
Но главный сюжет книги Мураками — история работы человека над собой. Искренний и очень спокойный тон и идеально выдержанный баланс между откровенным повествованием о себе и умением не выставлять свое «я» на самое первое место, — вот главные «технические» характеристики этого произведения.
Внутреннее же наполнение — подробный рассказ о том, как человек с ограниченными возможностями раз за разом преодолевает эту ограниченность.
Вообще когда сейчас мы говорим «ограниченные возможности», мы чаще имеем в виду инвалида, но в данном случае слова эти употребляются в своем изначальном, прямом смысле. «Я-персонаж» книги — возможно, максимально приближенный к реальному Харуки Мураками, — не величайший гений литературы и не самый крутой марафонец из когда-либо существовавших. Его возможности — самые обычные, то есть, помещенные в какие-то рамки, в границы. Ограниченные. Но этот человек сумел тщательно исследовать их и принялся трудиться над тем потенциалом, которым располагает.
Собственно, пробежать кружок вокруг квартала может каждый. Можно потом пробежать два круга. Десять. Увеличить дистанцию. Не обязательно победить, важно бежать.
Все взаимосвязано. Работая над мышцами, изменяешься весь — и не только физически. Перемены эти не радикальные, а очень и очень постепенные. «Кухня» забегов абсолютно органически сочетается с писательской «кухней». Невозможно разделить: вот здесь Мураками-спортсмен, а здесь он же, но писатель.
Когда читаешь то, что писатель пишет о себе, о собственном творческом процессе, лучше начинаешь понимать и его сочинения. Дело даже не в том, «что автор хотел сказать» — он что хотел, то и сказал, прямо там, в произведении, — дело в методе. Мне всегда интереснее читать роман, когда я знаю, «как это сделано». В хорошо написанном романе костяк не просвечивает, а образ автора затуманен. Читая, можешь просто ощущать доброжелательность автора, тепло его души. Но в «книге о себе» эти качества раскроются с максимальной полнотой, и ты вдруг с особенной ясностью начнешь понимать, за что любишь Харуки Мураками, — любишь вопреки всем своим интеллектуальным друзьям, которые предпочитают Умберто Эко или Хулио Кортасара.
Теперь это можно сформулировать.
«Для меня главный приоритет — работа, а не общение, — пишет Мураками. — Что касается взаимоотношений с окружающими, то мне гораздо важнее наладить контакт не с каким-то конкретным человеком, но с энным количеством моих читателей. И если я устрою жизнь согласно своим принципам и добьюсь того, что каждая новая вещь будет хоть немного лучше предыдущей, то большинство читателей, разумеется, одобрят такой образ жизни... Я не знаю своих читателей в лицо, поэтому наши взаимоотношения в некотором роде абстрактны, но в моей жизни не было и нет ничего важнее этих невидимых, абстрактных отношений».
Я верю в полную искренность этих слов, потому что и сама могла бы их сказать. Это правда. Это чувствовалось в его текстах — теперь это проговорено очевидным образом.
Книга полна интересных деталек, связанных не только с писательством, но и спортом. Мне известны бегуны, профессионалы и любители, которые рвут ее друг у друга из рук. Ради какой-то методики? Методики, собственно, нет, — им просто хочется поговорить об этом. Потому что в художественной форме об этом, кажется, никто толком и не говорил.
«Я тренируюсь прежде всего для того, чтобы поддерживать хорошую физическую форму, которая позволяет мне продолжать писать». Мураками показывает на собственном примере, насколько цельной может быть личность. Насколько все взаимосвязано. И как многого может добиться человек, если ответственно подойдет к проблеме самосовершенствования. Здесь не нужны сверхусилия — достаточно терпения и труда. А удовольствие придет, и это будет удовольствие не только от результата, но и просто от процесса.
Воспитание данного тебе таланта, пусть и небольшого, — это воспитание всего себя — и духа, и тела, и интеллекта, и воли. «О чем я говорю, когда говорю о беге» — исповедь настоящего писательского и человеческого мужества. Это рассказ о том, как человек, принимая ограниченность своих возможностей, раз за разом преодолевает свою ограниченность и ценой сознательных усилий отодвигает край (или, если угодно, «поднимает потолок»). Хотя бы на несколько метров. Только не останавливаться. Не перейти на шаг. Бежать и бежать. Горизонт — такая замечательная штука: пока ты бежишь, ты никогда не впилишься в него лбом.
А.Роджер Экерч. На исходе дня: История ночи СПб.: Азбука, 2011
Колокольный звон плывет над стенами средневекового города, над зубцами и вычурными башенками, шпилем ратуши, пригородными садами и огородами... Для историка это деталь, точно характеризующая определенную эпоху, для романтика — повод повздыхать по «старым добрым временам», для писателя — яркий, поэтичный образ. Ну а для средневековых путников, которым, собственно, и адресован звон колокола, это сигнал: ноги в руки — и бегом, а то опоздаете к закрытию городских ворот и придется ночевать в чистом поле. Ибо на мир опускается ночь, сгущаются болезнетворные миазмы, наступает пора злых духов, воров, еретиков и развратников.
В большинстве человеческих цивилизаций ночь традиционно ассоциируется со смертью и злом. По крайней мере, именно так обстоит дело в европейских странах, о которых пишет в своем объемистом исследовании «ночной культуры» американский ученый Роджер Экерч. В темное время суток наши возможности восприятия мира сильно ограничены: реальных опасностей мы не видим, зато фантазия работает с утроенной интенсивностью. Куст превращается в черта, клок тумана — в призрака, болотные огни — в злобного фейри, заманивающего в топь неосторожных пилигримов. В это время ночному татю легче уйти от преследователей с награбленным добром, а наемному убийце обойти дремлющих сторожей и выполнить заказ. Из-за специфики суточного ритма человеческого организма в ночные часы растет смертность, а легкие спящего чахоточного больного получают дополнительную нагрузку — что, естественно, тоже не способствует улучшению самочувствия. В общем, в ночи действительно есть чего бояться — помимо ведьм и злых духов.
В Средние века и Новое время светские и церковные власти боролись с подступающей тьмой всеми доступными способами: ограничивали возможность передвижения по городу, выдворяли перед закатом всех чужаков за городскую стену, учреждали ночную стражу, устраивали полуночные молебны и инсценировки Страстей Господних... Простые крестьяне и горожане крепко-накрепко запирали окна и двери, спускали сторожевых псов, вооружались перед сном до зубов, обращались к помощи заклинаний и оберегов. Если верить Роджеру Экерчу, люди доиндустриальной эпохи сильно отличались от наших современников, живущих в мире, где граница между днем и ночью давным-давно стерлась. Даже улицы самого глухого провинциального поселка освещены сегодня куда ярче, чем площади Лондона, Парижа или Рима в XV столетии. С Госпожой Ночью наших предков связывали крепкие и серьезные отношения: их с детства учили безошибочно ориентироваться в полной темноте, находить дорогу при тусклом свете звезд, на слух определять расстояние до скачущего всадника, а главное — не терять самообладание даже в абсолютном мраке. От этих умений, ныне почти утраченных за ненадобностью, часто зависела сама жизнь человека Средневековья. Причем не только простолюдина, но и представителя привилегированного сословия.
В своей «Истории ночи» Роджер Экерч не делает особых открытий — практически все, о чем он пишет, можно при желании почерпнуть и из других источников. Американский профессор решает иную задачу: он блестяще систематизирует факты и обрушивает на читателя целый водопад примеров, показывающих, сколь сильно изменилась европейская «ночная культура» всего за каких-то полтора столетия. Отличная, почти образцовая научно-популярная книга — и чрезвычайно полезный источник для любого литератора, берущегося описывать доиндустриальное общество.
Ольга Лукас. Тринадцатая редакция М.: Рипол классик, 2011
Сначала кажется, что это — милый производственный роман из жизни маленького издательства. Но всё не так просто — где-то на второй странице сюжет делает изящный кульбит — и история предстает перед читателем в ином ракурсе. Издательство никуда не исчезает, просто расширяются рамки повествования.
Оказывается, в издательстве работают люди, исполняющие чужие желания. В этом мне видится подтекст: любое издательство всегда стремится исполнять желания читателя, подсовывает ему именно ту историю, в которой ему хочется очутиться, тот мир, в который он мечтает попасть. Кстати, в мир «Тринадцатой редакции» попасть было бы неплохо. Потому что люди в нём вроде бы такие же, как мы, но относятся к себе подобным добрее (даже закоренелые злодеи), и живут осмысленнее, чем большинство наших сограждан.
Да, в этой истории, по закону жанра, обязательно должны быть злодеи. Раз есть те, кто бескорыстно исполняют желания — в книге они называются мунги, — значит, должны появиться и те, кто исполняет желания ради корысти. И действительно. Корыстные злодеи, именуемые шемоборами, тоже исполняют желания, но только после того, как клиент подпишет с ними договор определённого свойства. На продажу души, ни больше, ни меньше.
И тут мне очень бы хотелось от пересказа содержания, которое всё равно в паре страниц не уложишь, перейти к размышлениям на тему книги. Казалось бы — идея не блещет новизной, если судить по пересказу (О, это опасный человек — пересказчик, он может здорово подпортить впечатление о нечитанном ещё тексте!) Однако, от всей этой истории про Тринадцатую редакцию — про мунгов, исполняющих желания с помощью подручных средств (никаких волшебных палочек, никаких чудесных помощников и хитроумных заклинаний), про шемоборов, этих обаятельных злодеев-индивидуалистов, умных, ироничных, самодостаточных, — остаётся очень свежее, лёгкое ощущение. Кажется — ну вот я, старый циник, я всё знаю про этот мир, чудес в нём не бывает — но вдруг, вдруг бывает? Вдруг однажды, совершенно случайно, встретится мне на пути какой-нибудь застенчивый молодой человек по имени Шурик и заведёт со мной ничего не значащий разговор о пустяках. И постепенно я расскажу ему что-то, о чём боюсь признаться даже себе. Потому что — ну, не исполнится это, чего уж душу себе бередить. И внезапно вдруг окажется, что моё желание вполне исполнимо, для этого только и нужно — посмотреть на него со стороны, глазами Шурика, или кого-нибудь из его коллег по Тринадцатой редакции. А можно и не ждать этой загадочной встречи, а взять и посмотреть на себя — глазами одного из персонажей книги. Спросить совета у мудрого Даниила Юрьевича. Или у опасных старушек Гусевых. Или у корпоративного педанта Константина Петровича. А может быть — у заносчивого вундеркинда Дениса. Ну, в крайнем случае — у Анны-Лизы, женщины с повадками берсерка, временно лишенного любимых мухоморов. Вот только от последней придётся удирать какими-нибудь огородами, чтобы не задавила обаянием и не принудила подписать договор на продажу души.
В этой истории масса забавных диалогов и вполне интересных размышлений. Это одна из тех книг, которые ставишь на полку, чтобы потом, холодными зимними или дождливыми осенними, а может быть душными летними или пустыми весенними вечерами перечитывать понравившиеся фрагменты.
Мартин Пауэр. Queen. Полный путеводитель по песням и альбомам СПб.:Амфора, 2010.
Последняя по времени книга из «Дискографии» — серии, уже включившей в себя полтора десятка отличных изданий. Среди них и подобные путеводители (по Pink Floyd, Beatles), и документальные повести, и биографии музыкантов и групп, близких сердцу каждого любителя рок-музыки. На этот раз книга написана британским рок-обозревателем и биографом Мартином Пауэром.
Все альбомы группы, начиная с «Queen» 1973 года и заканчивая позднейшими сборниками, антологиями, трибьют-альбомами, расположены и прокомментированы в порядке появления. Книга содержит подробнейшие сведения об обстоятельствах создания и записи, всех песен Queen. Каждый альбом — отдельная глава книги и каждая песня — отдельная занимательная история.
Забавно, например, узнать, что пущенные вспять звуковые эффекты, как в песне «Ogre battle» из «Queen II» делались в то время очень просто: звук записывался на бобину, которая потом просто переворачивалась другой стороной. «Запиши-ка мне эту партию, а я вернусь домой и разучу ее задом наперед». Есть в этом ностальгическая прелесть. Особенно для поколений, едва помнящих, что вообще такое бобинник. Что ни говори, а возможности новейших способов звукозаписи иногда кажутся просто способом сделать все то же самое более сложным путем. Вернемся к книге. Это не сухой каталог, а именно путеводитель. А путеводителю не обязательно обходиться без оценочных высказываний. Составитель вправе сказать: «В первую очередь, я на вашем месте отправился бы сюда. А сюда — можете, если очень хочется, но смотреть там особенно нечего. Разве что для общего развития».
Но все равно, если глава о песне, (например «Dreamer’s ball» из «Jazz» 1978 г.) начинается со слов: «Очередной необязательный номер, на сей раз сочиненный Брайаном Мэем», — все равно читать дальше будет интересно, потому что в данном случае понимание обстоятельств возникновения даже проходных и необязательных песен может кое-что объяснить в появлении шедевров. Да и просто — живо написано. Автор знает, о чем и о ком говорит.
Важная часть путеводителя — видеоряд. Обложки всех альбомов группы на черном фоне снаружи и не самые растиражированные фотографии внутри. Издание выполнено в простой и сдержанной манере, что нравится само по себе. Мартин Пауэр придерживается, по-моему, совершенно справедливого мнения: со смертью Меркьюри история Queen завершилась, поэтому, альбомам, вышедшим после «Innuendo», он посвящает совсем немного места, в сравнении с основной, «исторической» частью. «Сольные альбомы, бутлеги и мюзиклы остались за рамками моего интереса», сказано в предисловии.
Отдельный и подробный комментарий уделен концертным альбомам («Queen live killers»(1979), «Live magic»(1986), «Live at Wembley’86», «Queen on fire — live at the bowl»(2004), «Queen & Paul Rogers — Return of the champions»(2005)). «Для тех, кто пожелает освежить свои воспоминания об увиденном когда-то на концерте Queen, или, возможно, для тех, кому не повезло увидеть группу на сцене до смерти Фредди Меркьюри».
Не обойдены вниманием и редкие архивные записи, собранные в альбоме Queen at BBC (1989). «Чистое удовольствие для изголодавшегося слуха».
В общем, для тех, кто и так знает и любит Queen — книга станет неплохим гидом по собственной коллекции, а для тех, кто не знает, но интересуется — указанием, что искать. Кроме того, если соберетесь что-нибудь написать о Queen — а вдруг? — заглянуть сюда тоже будет небесполезно. Тем более, что в книге содержится перечень англоязычных изданий и различных источников, где можно почерпнуть дополнительную информацию.
Вы ещё верите в дружбу между мужчиной и женщиной? Тогда роман Дэвида Николса раз и навсегда развеет это опасную иллюзию. Конечно, разные случаются ситуации в личной жизни. Но если люди традиционно ориентированы в сексуальных предпочтениях, если мужчина богат и удачлив, а женщина умна и привлекательна, и к тому же они постоянно ищут встреч друг с другом, то все их рассуждения о дружбе – чистейшей воды самообман. По крайней мере, к такому выводу приходишь, после прочтения романа «Один день».
Название книги соответствует приёму, который избрал автор. Дэвид Николс проследил, как у двух близких людей проходит один и тот же день, а именно 15 июля, с 1988 по 2005 год. За исходную точку была взята интрижка, которая случилась между девушкой Эммой и её случайным приятелем Декстером. Но если в жизни ещё бывают происшествия, которые принято называть случайными, то в романах молодые люди не могут проснуться в одной постели без серьёзных последствий. Тем более, что «Один день» – честный классический роман. Недаром в эпиграфе – цитата из Чарльза Диккенса.
Итак, молодых людей ничего не объединяет кроме обоюдного влечения, то смутного, то явного. Декстер – типичный прожигатель жизни, отпрыск знатного аристократического рода, а Эмма – из простой шотландской семьи. Она одержима идеями спасения человечества от него самого, то есть от ядерной, экологической, капиталистической и прочих угроз. Из года в год они ищут встреч друг с другом и пытаются убедить себя в том, что ими движут дружеские чувства. Время от времени эта иллюзия развеивается, но потом персонажи романа решают обманываться снова. Не бог весть, какой оригинальный сюжет, если сюжетом можно назвать последовательное жизнеописание героев.
Главное достоинство романа – наблюдения автора и подробности британской жизни с конца восьмидесятых до начала нулевых. Пожалуй, познавательный интерес книги более ценный, чем мелодраматическая история. Есть шанс выяснить, как Великобритания провела «лихие девяностые». Любознательный читатель может узнать о пристрастиях левацкой молодёжи в Эдинбурге восьмидесятых. «Той ночью они занимались любовью по-брехтовски, на узкой кровати, с давно не стиранным бельём, под плакатом кинофильма «Битва за Алжир», и на протяжении всего процесса Гари прилагал все усилия к тому, чтобы она не чувствовала себя исключительно сексуальным объектом». Можно освоить комнатную игру «Мориарти», в подражание английским аристократам. «Сэм, уже почуявший запах крови, снова спрашивает:
– Ты здесь, Мориарти?
– Зде…
Не успевает Декстер пошевельнуться, как дубинка ударяет его по ягодице. Он вздрагивает и валится набок; Коупы снова покатываются со смеху, а Сэм тихо шипит: «О да».
– Умница Сэмми, – говорит мамочка, гордясь своим сыночком, и Декстер вдруг понимает, что ненавидит эту долбанную идиотскую игру, которая, видимо, является в этой семейке извращенцев чем-то вроде ритуального унижения».
Но чтобы подробности английского быта заворожили читателя, ему нужно позволить это сделать. «Один день» требует основательного погружения и с наскока не даётся. Поэтому в качестве чтива в вагоне метро или в очереди эта книга вряд ли подойдёт. Она требует гамака на даче, добровольного домашнего заточения или кресла в авиалайнере во время дальнего перелёта. Как это в романе? «Выходные обычно начинаются и заканчиваются в аэропорту Стэнстед, откуда они летят в Геную или Бухарест, Рим или Рейкьявик».
В тех случаях, когда человека зовут Том или Дик, Саша или Андрюша, у него не возникает никаких проблем с именем. Людей с такими распространенными именами, как правило, называют по прозвищу: «Текс», «Рыжий», «Дрын» и так далее. Другое дело, если родители изобрели для тебя что-нибудь необычное. Но и тут имеются свои градации. Скажем, у Мордехая или даже у Секлетеи найдутся тезки. Немного, но все же. А если отец назвал тебя «Гоголь» и ты — единственный «Гоголь» на все Соединенные Штаты, — вот тут начинаются сложности.
«Тезка» — рассказ о человеке, у которого были очень и очень непростые взаимоотношения с собственным именем. Эти отношения служили своего рода показателем того, как развивалось отношение человека к самому себе и своему месту в мире — от гармонии до диссонанса и назад, с немалыми эмоциональными потерями, к гармонии...
Это, в общем, обычный путь, по которому проходит человек. Только в романе Джумпы Лахири обычное подано через необычное — и тем подчеркнуто и усилено.
Роман начинается с появления героя на свет. Не всем нравится подробное описание роддомов, схваток, потуг и диалогов с медсестрами; но уж придется потерпеть — тем более, что терпеть недолго. Потом больше ничего такого уже не будет.
Персонажи Джумпы Лахири — выходцы из Индии, бенгальцы; добропорядочная семья, чтущая традиции родины. Но живущая в Америке. Отец — преподаватель, мать — домохозяйка. Ежегодно ездят к родственникам в Калькутту. Заводят знакомства со всеми бенгальцами, каких только находят в округе, ходят друг к другу на традиционные праздники, соблюдают бенгальские обычаи.
Это люди, которые более или менее прижились на новом месте, одной ногой все еще стоят в Индии. Другое дело — их дети. Они уже почти совсем американцы. С присыпочкой, конечно, но кого этим в Америке удивишь. Любят бейсбол и т.п.
Гоголь получил имя в память события, которое оказалось переломным в жизни его отца. Давным-давно, во время страшной катастрофы поезда, спасатели заметили, как шевелится книжка с произведениями Гоголя, и поняли, что под завалами остался живой человек. После чудесного спасения и долгой болезни Ашок Гангули решил много путешествовать, учиться, стать преподавателем, профессором. Все это он исполнил. И, женившись на девушке из почтенного бенгальского семейства, увез ее в Новую Англию. И первенца назвал Гоголем.
Поначалу Гоголь не задумывался над своим именем. Ему нравилось быть Гоголем. Проблемы начались в средней школе, когда учитель литературы рассказал в классе биографию писателя Гоголя. К окончанию школы Гоголь уже ненавидел собственное имя. Он хотел быть обычным американским подростком. Он хотел встречаться с девушками, но холодел, представляя себе сценку: «Папа, познакомься: это Гоголь, он пригласил меня в кино».
При поступлении в колледж Гоголь сменил имя. Это стоило ему немалых административных усилий. Пришлось рассылать оповещения, менять документы. Для новых друзей — в колледже — юноша был уже Никхилом. Сокращенно — Ник. Нормальный такой американский юноша индийского происхождения. Теперь можно было знакомиться с девушками. «Папа, это Ник, мы вместе учимся».
Жизнь «Ника» — истории влюбленностей и поисков призвания. Чем больше главный герой становился «Ником», тем меньше у него было общего с бенгальским миром его детства. Он мучился во время поездок в Калькутту, скучал на многолюдных праздниках, которые устраивали его мать и все ее знакомые по очереди. Для них он все еще оставался «Гоголем». А он не хотел быть «Гоголем».
«Проблема» имени (беру слово «проблема» в кавычки, потому что на самом деле превращать или нет свои отношения с собственным именем в проблему — добровольный выбор каждого) придает особенную, пряную остроту обычной, в общем, теме семейного романа и семейного бытия в целом: на определенном жизненном этапе молодой человек закономерно вырывается из круга семьи и начинает делать нечто прямо противоположное тому, чему его учили в детстве. Перекусав некоторое количество запретных плодов и приближаясь к тридцати годам, человек приходит к определенному итогу. В частности, начинает лучше понимать (а заодно совершенно по-новому ценить) своих замшелых предков.
У Никхила каждый этап бунта против «Гоголя» маркируется романом с очередной женщиной. Никхил влюбчив — но влюбчив правильно: он ищет спутницу жизни, а не просто случайную подругу для развлечений. И с каждым новым романом он все ближе и ближе к своей бенгальской семье — к большой семье, т.е. не только к маме с отцом, но и к родне в Калькутте, и к американским бенгальцам, которые, в общем, не в прямом смысле родственники, но все же не чужие.
Однако для полной гармонии с миром и собой не хватало еще одного. Читатель ждал этого с самого начала романа. Удивительно, конечно, как автору удалось протянуть напряженную нить ожидания — не разгадки тайны, не спасения от опасности, даже не соединения влюбленных, но совершенного мирного, обыденного процесса: чтения. С первых строк и до последних ждешь: ну когда же Гоголь наконец раскроет книгу Гоголя! Вот уже и книга появилась — подарок отца на день рождения. Но томик засунут на полку и забыт. Забыт героем, но не читателем. Когда? Когда? В колледже? После разрыва с первой женщиной? После поездки в Калькутту? После рассказа отца о катастрофе поезда?..
Нет, конечно.
На последней странице.
В самом финале.
Долгий, долгий путь назад, к самому себе. К себе-истинному.
И когда, закрыв книгу, оглядываешься на только что прочитанный роман, то вдруг понимаешь, что тебя только что познакомили с людьми, которые, несмотря на метания, ошибки, поиски и балансирование между двумя родинами, между закостенелостью в традициях и разрывом любых традиций и корней, обладают глубочайшим внутренним достоинством. Сейчас Гоголь прочитает книгу Гоголя — и дальше побежит по рельсам неутомимый паровозик... Какая же долгая жизнь! Сколько всего успеет произойти, а впереди еще бесконечный путь...
Великий английский писатель Чарльз Диккенс когда-то считался автором бульварных романов, его тексты называли неприличными и — о ужас! — вульгарными. Зато со временем он превратился в эталон, флагман и так далее, и теперь любой, кто пишет не о чистенькой и парадной Викторианской Англии, с добропорядочными джентльменами, овсянкой и «Боже, храни королеву!», а об «изнанке» этой страны и этого времени, считает своим долгом если не стилизовать весь текст под Диккенса, то хотя бы сделать парочку реверансов в его сторону.
Вот и Фиона Хиггинс не удержалась…
Начинается текст как типичный ужастик, в крайнем случае — как мистика. Юный ученик гробовщика Пин проводит ночь в морге, сторожа свежий труп — мало ли, вдруг это просто кома? В морг проникают двое, и… оживляют этот труп. Пин дает себе слово узнать, кто они, и как они это делают.
В это же время в городе происходит серия убийств, и в кармане каждого покойника находят серебряное яблоко. В убийствах обвиняют пропавшего отца Пина. Таким образом мы получаем прекрасное сочетание готического триллера и викторианского детектива. На улицах Урбс-Умиды, шумного, темного, грязного и зловещего города, мы встречаем как злобных уродов, обманщиков, могильных воров и мошенников, так и менее однозначных людей. Например, карлика-поэта, зарабатывающего на жизнь метанием картофеля. Или гробовщика, посвятившего жизнь тому, чтобы никого случайно не похоронили живьем. И все эти люди появляются на страницах не просто так, в романе нет лишних персонажей и нестреляющих ружей, все работает на сюжет. Сюжет неплох сам по себе, но обе загадки читатель раскроет намного раньше, чем герои, и ему останется только наслаждаться атмосферой.
Атмосфера, впрочем, того стоит. Вышеупомянутая стилизация под Диккенса весьма талантлива, и, страница за страницей, главным героем романа становится вовсе не мальчик Пин, а город Урбс-Умида. Город, где честный труд не в почете, где большие деньги достаются только преступным путем, где между бедными и богатыми кварталами установлен, в лучшем случае, вооруженный нейтралитет, город-гибрид диккенсовского или уайльдовского Лондона и пратчеттовского Анк-Морпорка, город, где, по ощущениям, всегда темно, холодно и промозгло. Город, где « рождение рассматривается как первый шаг к смерти ».
И язык романа вполне выполняет свою задачу, создавая нужные ощущения. Перевод тоже на уровне. Кроме того, в книге есть интересные приложения — они не только хороши сами по себе, но и проясняют некоторые моменты текста.
В целом — очень хорошая книга, очень хорошая история. Интересная, даже захватывающая, звучная, красивая. Немножко только простовато все, и сюжет, и язык, и проблематика. Так что «Заклинателя» можно порекомендовать скорее подросткам, чем взрослым людям. Как, впрочем, и первый роман Хиггинс, «Черную книгу секретов».
Что касается ожидаемой связи с этой «Черной книгой секретов». Прямой связи нет, «Заклинатель» — не продолжение и не приквел, но две истории не просто происходят примерно в одно время и, по крайней мере, в одном мире, в них есть и еще что-то общее. По тексту разбросаны разные намеки, автор, очевидно, создает какой-то метатекст, и разные сюжетные линии рано или поздно сольются в одну. А значит, скоро ждать продолжения.
Нинни Хольмквист. Биологический материал М.: РИПОЛ Классик, 2010
Идеальное общество будущего... Да, вы правы, пора напрягаться, нескольку такой зачин с гарантией означает, что мы имеем дело с антиутопией. Итак, идеальное... Ладно, скажем сразу: все люди в этом будущем обществе законодательно поделены на «нужных» и «ненужных». «Нужные» — это такие, по ком кто-нибудь да будет плакать, если они вдруг пропадут. Престарелые мама-папа, малолетние детки, любящий (и законно зарегистрированный) супруг. «Ненужные» — это такие, чье исчезновение, возможно, заметят соседи. А возможно, что и не заметят.
При наступлении пенсионного возраста (для женщин это 50 лет, для мужчин — 60) к «ненужным» приезжают особые люди и увозят их в особое место. В роскошную тюрьму. Там везде роскошные бутики, камеры слежения, цветы, бесплатная кормежка, бассейны-тренажеры, уютные комнаты... ну и, конечно, возможность все-таки принести пользу обществу. «Ненужные» люди участвуют в медицинских экспериментах (на них испытывают новые препараты и рискованные методики лечения), а еще, и это главное, — они доноры органов. У них понемножку забирают почки, роговицы глаз, косточки среднего уха, ну а если приходит заказ на печень для очень нужной матери четырех детей, то донор ложится на свою последнюю операцию.
Доррит — «ненужная» женщина. Она подробно рассказывает, как такое случилось. Ее мама, обремененная пятью ребятишками, твердила своим детям: не позволяйте мужчине решать за вас, не позволяйте закрепостить вас домашним бытом... Старшие дочери усвоили мамин урок, младшие были слишком малы и потому в свое время обзавелись семьями.
Доррит выросла, воспитанная в убеждении, что самое главное в жизни — самореализация. Однако понятие о том, что такое эта самая самореализация, было ей навязано. Самой-то Доррит хотелось под крыло к сильному мужчине. Готовить ему завтраки, встречать его с работы. Но это не самореализация, объяснили девушке. А вот быть писательницей, художницей, непременно фрилансером, быть человеком искусства, богемой, без прочных привязанностей — это самореализация, это она, родимая.
В семнадцать лет Доррит забеременела. Но — разве можно вешать себе на шею ребенка? Он ведь помешает главному в жизни. «Я не дала бы себя усыпить и выскоблить, если бы знала, что это — мой единственный шанс стать “нужной”...» «Нужной» — в смысле юридически неприкосновенной для людей из лаборатории.
Задержимся на мгновение. Закон о «нужных» был принят позднее — уже после того, как Доррит сделала свой роковой аборт. Но этот закон подготавливался всем ходом развития общественного мнения. Жестокие люди превратили Доррит в биологический материал, живого человека — в ходячее хранилище почек, печени, сердца для «нужных» людей. А сама-то она как отнеслась к своему нерожденному ребенку? Что она видела в нем? Помеху. Как она сожалеет о том, что убила его, что не дала ему ни одного шанса? «Каким бы он вырос, мой малыш?» — О, нет! «Я уничтожила мой единственный шанс стать “нужной”»... Нерожденный ребенок для Доррит — тот же биологический материал. В какой-то мере случившееся с ней — возмездие.
С другой стороны, Доррит и сама жертва общественного мнения. Ей навязывали ублюдочное представление о браке — и она позволила другим навязать ей это представление. Партнер, которого она для себя выбрала, — женатый человек, который безумно боялся, что любовница забеременеет. Почему Доррит не выбрала другого? Потому что следовала стереотипу.
Мы живем в обществе, где все, что не запрещено, — не просто разрешено, но рекомендовано. Не запрещены внебрачные связи — они рекомендованы («все так делают, нельзя всю жизнь жить с одним партнером»). Не запрещены аборты — рекомендованы и они («куда ты будешь рожать — сначала сделай карьеру...») Не запретят эвтаназию — и она скоро будет рекомендована («все цивилизованные люди уходят вовремя, одна только ваша бабушка коптит небо, сколько можно...»). Самое главное в жизни — не самореализация (можно найти любое другое слово и заставить поверить в него), самое главное в жизни — комфорт.
В «Биологическом материале» с глубокой психологической достоверностью показано, как «ненужные» люди, изъятые из общества, неожиданно обретают свободу. Они скоро умрут, за ними не следит всевидящее око общественного мнения — и они наконец-то могут стать самими собой. Быть тем, кем хотели.
Эта свобода, однако, приходит слишком поздно. И когда вопрос встает так: или бегство и жизнь, полная лишений, — или комфортная смерть, — Доррит выбирает... Ладно, не скажу. Наверное, сами догадались.
Нинни Хольмквист потрясающе показывает внутренний мир людей, абсолютно зависимых от общества. Понятно, что описанная ею антиутопия долго существовать не может. В течение нескольких лет система «нужных»- « ненужных» начинает рушиться. Все кругом бросились рожать. «Ходят со своими детьми и колясками и трясут всеми этими детскими причиндалами». Воруют детей из колясок. Дают бешеные деньги за усыновление. Все захотели стать «нужными». Очередной поворот на пути зависимого, внушаемого общества, главный фетиш которого — комфорт.
Все реже в этой тьме вспыхивает простая человечность. Короткая история любви двух обреченных людей. Короткая история дружбы двух обреченных людей. Короткая история материнства... И потом тьма. Тьма проклятого комфорта. Еще одно лицо дьявола, если угодно.
«Мясо» — один из самых качественных (и потому жутких) романов в жанре постапокалиптической антиутопии. Если, конечно, существует такой жанр.
Посреди пустоши Бог создал город — Эбирн. И дал людям в пищу Избранных — быков и коров. Животных надлежало с рождения готовить к тому, что они станут мясом, над ними совершали своеобразное ритуальное обрезание — лишали больших пальцев, голосовых связок. Так сказано в священной Книге даров.
«Больших пальцев? — споткнется читатель. — Какие у копытных могут быть большие пальцы?»
Однако недоумение быстро исчезает. Становится не до больших пальцев, в Эбирне вообще такое творится!.. Мы ведь говорим о постапокалипсисе. Жители Эбирна верят в свою Книгу даров и Псалтирь живота. «Плоть священна». Есть мясо — значит, приобщаться к создателю мира.
В этом городке люди живут недолго, лет пятьдесят от силы. Треть детей умирает при рождении. Многие взрослые заболевают Трясучкой, которая никого не щадит. Если не питаться мясом, то не растолстеешь, не вырастешь, не выживешь. Но от непрерывного поедания мяса у многих развивается язва желудка, которая терзает людей болью и буквально разрывает их на части.
Центр и основа всего — скотобойня. Там рождаются, живут и умирают дети Бога, Избранные. Там работают практически все персонажи романа, в том числе и главный герой — Ричард Шанти. У Ричарда есть жена, которая его не любит и озабочена лишь тем, чтобы в доме было мясо, мясо, мясо. И еще у него есть две дочки-близняшки, немного странные, но очень милые девочки. Каждый день Ричард видит глаза быков и коров, которых он забивает. Сам он не ест мясо. Он хочет, чтобы и семья отказалась от мяса. Но мясо в доме — это престиж, это статус, это здоровье.
Стадо обезличено, и все же там есть отдельные быки и коровы, которые наделены характером. Синий, Белая. Неожиданно роман начинает напоминать «1984». Если люди, осмелившиеся любить в нечеловеческих условиях, прекрасны и сердце за них болит, — то многократно прекрасней животные. Возможно, этот эффект усиления ощущений — как будто подкрутили регулятор еще на пару делений — связан с ясным пониманием невероятной, кристальнейшей чистоты звериной души. Даже лучшему человеку этой чистоты не дано, а звери — невинны и благородны.
В книге очень много внимания уделено физиологии. Персонажи романа едят, блюют, болеют, занимаются сексом. Секс людей омерзителен. Он так же физиологичен и примитивен, как и у животных, но лишен звериной чистоты, в нем нет нежности, на которую способен даже бык, есть только корысть. Эпизодов забоя скота — полно. Это рутина, это происходит каждый день, это наполняет самый воздух Эбирна. Мясо, мясо, мясо. Не только звери, но и люди. Пока ты по «эту» сторону, пока у тебя есть статус горожанина — ты едок, ты человек; если по какой-то причине тебя лишили статуса — ты становишься просто мясом. В буквальном смысле слова. Что происходит с кощунником, с нерадивым работником, с преступившим Книгу даров и Псалтирь живота? Читателю довольно быстро это покажут.
Городом заправляют две силы: Мясной Барон Магнус и Епископ со своими проповедниками. Проповедники, кстати, болеют Трясучкой чаще, чем другие горожане, и умирают раньше: редкий из них доживает до пятидесяти. Проповедники посещают семьи, следят за чистотой веры, за тем, насколько правильно воспитываются дети.
Затем возникает третья сила — некий пророк Джон. Джон отрицает поедание мяса, он питается солнечным светом, но для менее продвинутых своих соратников допускает овощи и зерновые.
Когда в книге начинается неизбежный конфликт между пророком Джоном и Мясным Бароном, читатель вздыхает с облегчением. Наконец-то ему перестают показывать забой животных. Ан нет, забой не прекращается. И чем дальше, тем жестче эти сцены. Мы узнаем мысли Избранных, обреченных на смерть.
Животные, оказывается, умеют переговариваться. Лишенные голоса сразу после рождения, они стучат искалеченными пальцами по стенкам загонов, они шипят и свистят, они вздыхают. И Ричард Шанти начинает понимать их речь.
В романе есть тайна, на которую случайно наткнулась проповедница Мэри Симонсон. Разгадка настолько невероятна, что Мэри до последнего не может в нее поверить. Но когда ответ приходит, он объясняет все...
Я не могу однозначно рекомендовать «Мясо» к прочтению. Эту книгу не подаришь подруге на день рождения, не возьмешь на дачу, дабы порадовать тещу, не станешь утешаться ею в минуты печальной невзгоды. Она идеально подходит для того, чтобы встряхнуть вялые нервы. Ею можно исцелиться, потому что она все-таки о борьбе и победе, но она же может вогнать в жесточайшую депрессию, потому что она о жестокости, о смерти невинных существ.
И все же я не стану раскрывать главную тайну «Мяса». Пусть это сделают для себя те, кто прочтет роман.
Вообще же к финалу, когда плохие начинают драться с очень плохими, а хорошие лупцуют налево-направо и тех, и других — книга перестает быть захватывающей и становится предсказуемой. Предсказуем и финал — исход стада Избранных из города в пустошь. Ричард Шанти и последователи пророка Джона идут вместе со стадом. Медленно, с достоинством движутся Избранные навстречу неизвестности, которая предпочтительней унизительной, хоть и сытой жизни на скотобойне. И вот тут совершенно отчетливо начинает звучать тяжелый, низкий голос Луи Армстронга: «Отпусти народ мой»...
Закончилась жуткая, искаженная книга Бытия и началась, наконец, книга Исход.
Автор рецензии: Елена Хаецкая.
------------------------------------------------
Психоз
Татьяна Соломатина. Психоз М.: «Эксмо» 2012
У меня всегда было подозрение, что психотерапевты делятся на две категории: психов и колдунов. Новый роман Татьяны Соломатиной подтверждает эту догадку. Ведь «Психоз» — это не только название книги, но и явный диагноз главной героини по имени Саша, психолога по образованию и несостоявшегося психотерапевта.
«С Вами очень интересно», — признаётся Саше один из её любовников, бизнесмен Вова. Поначалу действительно забавно и трогательно наблюдать за тем, как столичная дамочка, этакий тепличный цветочек, пытается заменить пробки в электрощитке. Ситуация усугубляется ещё и тем, что по стечению обстоятельств «цветочек» очутился в пролетарском доме на краю света, то есть на задворках московской цивилизации.
«— Простите, — зашептала Сашка, заворожено глядя, как весьма внушительное “это самое” у мужика встаёт с пугающей скоростью. — Я ваша соседка сверху, она подняла палец для пущей убедительности. — У меня вылетели пробки или что-то в этом роде, но дело, похоже, в “распределителе”, — уверенно выговорила она новое для себя слово». А что сосед? «Мужик взирал на Сашу, как сибиряк, впервые уже в зрелом возрасте увидавший живого жирафа. Да ещё и говорящего». Так и хочется кинуться на помощь к беспомощной дамочке.
Вот и бизнесмен Вова подтверждает в самом начале романа с Сашенькой: «Вы куда беззащитнее многих и многих остальных. И вызываете удивительное желание. Как будто вы не женщина. Не совсем женщина» . Оставим в стороне вопрос к Вове о том, кто же у него вызывает обычно желание, если не женщины. А вот предсказание главной героини в процессе чтения романа сбывается в полной мере. «Это иллюзия. Мираж. Быстро развеивающийся… Сперва вы, просто Вова, будете меня хотеть защитить. Укрыть. Приголубить. Чуть позже моя беззащитность станет вас раздражать, вы начнёте читать мне нотации, учить жить и так далее».
Со временем понимаешь, что беззащитность — это страшная сила, отличный способ управления мужчинами. Сашенька умело использует своих мужчин, которые, в свою очередь, манипулируют ею. В этом круговороте манипулирования сочувствия не вызывает никто. Сашенька постоянно балансирует между состоянием беззащитного цветочка и циничной стервы. Самые тёплые отношения у неё складываются с воображаемым собеседником, покойником с ближайшего кладбища.
Для того чтобы эту банальную историю перевести с бытового и психологического уровня на уровень возвышенно-метафизический, Татьяна Соломатина вводит в роман подругу главной героини Ирину. Она-то как раз и олицетворяет категорию психотерапевтов-шаманов. Наследственная колдунья, Ирина с детства проявляла экстрасенсорные способности: лечила, предсказывала, находила пропавшие вещи, читала мысли. Она видела всех людей насквозь, кроме Сашеньки. «Я тебя не вижу. Ты — робот, не подчинившийся трём законам робототехники» , — призналась Ирина как-то при встрече с главной героиней. — «Творенье божье. Ангел. Бес. Покалеченный щенок. И немного — дочь фараона. Идущее, но упавшее. Восставшее, но продолжившее свой путь. Палач и жертвенный агнец. Птенец птицы Феникс, который в будущем обязательно возродится и непременно умрёт в прошлом — взрослой птицей. Обзаведясь и гнездом, и своими птенцами».
А вдруг так оно и есть? И взбалмошные себялюбивые дамочки — засланцы других миров? А их странные капризы — нечто более значительное, чем просто блажь. Вдруг, протест и насмешку по отношению к Сашеньке вызывает наша роботоподобная сущность? Не обладая экстрасенсорными способностями, доказать или опровергнуть эту гипотезу невозможно. Особенно, если эта загадочная версия изложена так живо и остроумно, как в романе Татьяны Соломатиной.
«Лакомство» — первый роман французской писательницы Мюриель Барбери, принесший ей славу на родине. А на русском языке сначала была опубликована вторая ее книга, роман "Элегантность ежика". Читатели этого романа будут ждать от «Лакомства» тех же интересных рассуждений о жизни и наблюдений о тонкостях межчеловеческих отношений, но не дождутся. Хотя действие «Лакомства» происходит одновременно с действием «Элегантности ежика», в том же доме на улице Гренель, и общие персонажи в двух книгах есть, все же это совсем, совсем другая история.
И даже вообще не история, строго говоря. Престарелый ресторанный критик умирает и мечтает о каком-то таинственном лакомстве, которое он никак не может вспомнить. В бесплодных попытках сообразить, что именно ему хотелось бы отведать, и проходит весь роман.
Он вспоминает разнообразные трапезы, случавшиеся в течение всей жизни, от раннего детства до последних дней. Вспоминает помидоры прямо с грядки и сашими от лучшего в Японии повара, вспоминает сладкие восточные десерты и жареную салаку, стряпню своей бабушки и завтрак в первой попавшей нью-йоркской забегаловке, виски и пломбир с сиропом… Интересно, что в этом списке нет никаких мильфеев с сыром рокфор, крем-брюле из фуа-гра, кумкватовых муссов и прочих дифлопе с семечками кациуса; все описанные блюда сравнительно обыденны. Возможно, причина этого кроется в том, что сама писательница банально не слишком хорошо знакома с ассортиментом ресторанов из мишленовского списка и не рискует писать об этих гастрономических шедеврах.
И правильно.
Потому что пытаться рассказать, как описано все эти несложные блюда, совершенно бесполезно, это нужно читать самому. Автор накручивает эпитеты, сравнения и метафоры, плетет кружева длиннейших поэтичнейших фраз, и все выбранные ею слова абсолютно верны, и стоят на положенных местах. Эти описания одновременно бесконечно сладострастны и возвышенны, весь текст — как гимн, еда для лирического героя сродни сексуальному или даже религиозному экстазу… Порой такие чувства по отношению к банальной жратве кажутся даже кощунственными.
Отдельное огромное спасибо стоит сказать переводчице Нине Хотинской — она явно наслаждалась подбором слов не меньше, чем автор, и даже, наверное, не меньше, чем герой. Дело в том, что сам герой признается в еще одной порочной страсти, помимо чревоугодия — в любви к словам. « Вкушать — акт удовольствия, описывать это удовольствие — акт искусства ». Благодаря такому сочетанию любимых занятий герой и стал всемирно известным ресторанным критиком. М-да, если бы реальные журналисты писали хотя бы вполовину так хорошо, как герой «Лакомства», профессия не была бы настолько дискредитирована.
Воспоминания главного героя перемежаются интермедиями, в которых другие люди (и не только люди) рассказывают уже о нем самом. Человек он крайне неприятный, плохой отец и отвратительный муж, верен он только себе и любит только себя. Ну еще еду и писательство, понятно. В конце концов, разумеется, ему удается вспомнить забытый вкус. Аннотация утверждает, что это будет полнейшей неожиданностью для читателя, но, в общем, довольно логично предполагать с самого начала, что это окажется какая-нибудь шаверма. Или, прости господи, гамбургер. Тем более что вкусы героя в целом не слишком аристократичны, как уже было сказано выше.
Резюмируя, надо признать, что роман совершенно чудесен. Правда, в сухом остатке «на поразмыслить» ничего не остается, но процесс чтения в данном случае самоценен, и уж точно стоит потраченного времени.
Сочиняя книгу, посвященную десятилетию Живого Журнала в России, Андрей Подшибякин столкнулся с двумя трудностями. В первую очередь — написать так, чтобы было интересно как тем, кто впервые знакомится с ЖЖ, так и тем, кто ведет журнал уже давно. Задачу эту он решил, заполнив книгу в основном более-менее любопытной информацией, подразбавленной вялым подобием анализа. Вторая трудность оказалась куда серьезней. Большинство пользователей добавляют в свою френдленту или друзей, или интересных сетевых персонажей (таких, как puzyrkov ), или полупрофессиональных журналистов. Чужие друзья никому неинтересны, ссылаться на забавных персонажей в солидной книге несерьезно, поэтому автор решил сосредоточиться помимо забавных случаев из летописи ЖЖ главным образом на журналистах-любителях. Но как с любительскими журналистскими репортажами, так и с байками из истории ЖЖ, его подкосила досадная неприятность: ЖЖ (как и Интернет в массе) — это большая свалка, подобие сообщества otdam _ darom или сайта darudar . org : хорошие вещи тут порою попадаются, но они и рядом не лежали с теми, что продаются в магазинах. Отсюда тот бледный оттенок, которым отличаются выловленные Подшибякиным персоны: что писатели и поэты, что журналисты-любители. Ну а о бледном да кое-как сляпанном и писать интересно невозможно.
Книга «По живому» состоит из девяти глав: 1) про создание и первые годы Живого Журнала; 2) общие сведения о ЖЖ, вводная глава; 3) глава про флэшмобы; 4) глава про то, как с помощью ЖЖ можно воздействовать на реальность и про блог Медведева; 5) про бизнесменов в Живом Журнале; 6) про поэтов, писателей, филологов; 7) о религии и священниках; 8) о любительской журналистике; 9) и, наконец, краткий рецепт успеха для начинающего блогера.
Из нелогичностей и ляпов оформления хочется отметить крайне раздражающую непоследовательность при выделении некоторых кусков текста жирным шрифтом, как это принято в журнальных выносках. Порой так выделяются цитаты, взятые из текста, а порой — сам текст. Никакого зла не хватает: очень неудобно читать.
Если по мелочи и из раздела придирок, то фотографию «Первой красавицы ЖЖ» ( gipata ) зачем-то приляпали два раза, а в «Приложениях» к «Самым популярным ЖЖ-сообществам», «Самым популярным блогерам» и «Интервью с модераторами ЖЖ-ссобществ» зачем-то добавили раздел «Рецепты и рецептыши: кулинарная книга ЖЖ» - получилось в огороде бузина, в Киеве дядька. Отдельно хочется отметить, что для иллюстраций из всех жж-художников отобрали только комиксистов. Оно и понятно: так хоть понятно кого выбирать (четкий критерий), в остальных-то художниках немудрено запутаться. В итоге получилось, что художников во всем ЖЖ не много ни мало всего четверо.
Для справедливости надо отметить, что книга полностью соответствует поставленной задаче. В качестве рекламного буклета она, наверняка, пробудит интерес у тех, кто еще по каким-то причинам не завел ЖЖ (есть ли еще такие?). Кроме того, как и всякая рекламная продукция, «По Живому» стоит значительно дешевле себестоимости: я думаю, полиграфия обошлась как минимум в два раза дороже отпускной издательской цены, плюс в качестве входного билета в мир Живого Журнала читателю предлагают подарочный купон на пять долларов, которым можно оплатить несколько месяцев платного аккаунта и другие радости.
Ну а чего-нибудь более аналитического если имеет смысл ждать на эту тему, то от издательства «НЛО»: в конечном счете, это их профиль.
Колм Лидди. Потому. что. я. не. ты. М.: Рипол-классик, 2012
В последнее время стало, видимо, невозможно продать литературное произведение, не имеющее четкой жанровой принадлежности. Поэтому, если она вдруг неопределенна, для книги придумывают отдельный новый жанр. «Роман-ребус», «роман-лабиринт», «роман-басня»… Вторая тенденция — презрение к малой форме. Лучший удел, грозящий рассказам или, упаси Господь, миниатюрам — клеймо «высокоинтеллектуальной» или «актуальной» прозы. Попытки же использовать их в коммерческих целях приводят к странному позиционированию и, в частности, к появлению уродливых аннотаций. Автору этих строк доводилось видеть сборник рассказов, не связанных ни сквозным сюжетом, ни героями, ни темой, ни идеей, ни местом или временем действия — ничем, в общем. Но при этом сборник был окрещен «романом в новеллах».
Вот и книгу Колма Лидди постигла та же участь. Она именуется «роман-паззл», а по факту представляет собой сборник… пожалуй, баек — так будет вернее всего. Или даже анекдотов — в изначальном значении этого слова. Сорок коротеньких историй — некоторые всего по паре страниц. Россия, Америка, Вавилон, Германия… Двадцать пятый век до нашей эры, двадцатый нашей, пятый, двадцать первый — временных и пространственных границ нет. Сорок семейных пар — иногда, конечно, туда вклинивается кто-то третий или даже четвертый и пятый. Бессчетное количество изломанных судеб.
Сорок мужчин — для обозначения большинства их них прекрасно подойдет имеющееся в русском языке емкое слово на букву «м», или другое, в норме описывающее самца жвачного парнокопытного домашнего животного. Сколько-то — больше сорока — женщин. Для некоторых из них тоже есть соответствующие слова — на «б» и на «с». Остальные же героини вызывают либо жалость, либо отвращение пополам с презрением. Последний абзац, разумеется, верен, если смотреть с точки зрения женщины. Для мужчин, возможно, все будет по-другому. Не знаю…
Это очень разные истории. Убийственно смешные, противные, трогательные, романтичные, трагические, грустные, злые, неправдоподобные, идиотские — на любой вкус. И большинство из них — очень верные. Семейная жизнь — она почему-то часто именно такая и есть. Ломающие семьи и жизни ссоры начинаются из-за ерунды, которую назавтра не получается вспомнить, мужья невнимательны, а их любовницы бесстыдны, измены практически неизбежны, другие женщины раздражают своей идеальностью, трагические несовпадения либидо обнаруживаются, случайные любовницы беременеют, «бывшие» второй половины бесят… Одно только смущает — автор совершенно упускает из виду, что бывает ведь и не так. Семейная жизнь бывает не такой — не нелепой, не неудачной, не болезненной. Она ведь бывает и счастливой. Правда ведь?.. Хотя что о ней писать, о счастливой жизни-то. Скучно-с… и завидовать все будут. Ни тебе конфликта, ни тебе литературности.
Впрочем, с литературностью и у описанных, весьма конфликтных, ситуаций, не очень хорошо. Никаких следов исторической достоверности у как бы «исторических» рассказов тоже нет. Литературные же их достоинства не то что сомнительны… скорее, такие рассказы вообще существуют в другой плоскости, и к ним применимы другие критерии. Эти истории из тех, которые слушаешь в кофейне за бокалом латте с карамелью и мятным ликером. Или читаешь в интернете в закрытом женском сообществе — там их еще сопровождают по пять страниц комментариев от сочувствующих до ехидных. «Вот дура», «а мой вчера!», «я бы никогда»… примерно такую же живую реакцию вызывают и рассказы Колма Лидди. Очень женское времяпрепровождение, очень женская книга. И это при том, что многие рассказы написаны от лица мужчины. Да что там, сам их автор — мужчина.
Но, как ни странно, книга у него получилась вообще не мужская. «Потому. что. я. не. ты.» понравится очень и очень многим женщинам. Просто потому, что сплетни любим мы все.
Автор рецензии: Ирина Нечаева
------------------------------------------------
Соразмерный образ мой
Одри Ниффенеггер. Соразмерный образ мой. М., «Эксмо», 2011
"Жена путешественника во времени», дебютный роман Одри Ниффенеггер, стал бестселлером во всем цивилизованном мире. До России, правда, его активная PR -кампания не добралась — даже экранизация с Брэдом Питтом прошла без особой помпы. Но, тем не менее, роман был издан и в России приличным тиражом. Теперь появился и второй, с поэтическим названием «Соразмерный образ мой». После грандиозного успеха первой книги вторая должна вызвать либо еще больший восторг, либо разочарование. У этого романа получилось сделать одновременно и то, и другое.
«Соразмерный образ мой» — история двух американок, сестер-близнецов Джулии и Валентины, которым их тетя Элспет (сестра-близнец матери), умершая от лейкемии в сорок с небольшим лет, завещала квартиру в Лондоне с условием, что они проживут там не менее года.
Они переезжают в Лондон — и ничего там не делают. Знакомятся со своими соседями (Робертом, бывшим любовником их тети, и Мартином, страдающим острой формой обсессивно-компульсивного расстройства). Гуляют по Хайгейтскому кладбищу, рядом с которым расположен их дом. Смотрят телевизор, изучают Лондон, читают книги… А в квартире тем временем творится что-то странное. Перемещаются предметы, ломается бытовая техника, переворачиваются страницы книг, появляются надписи на пыльных поверхностях. Короче говоря, в квартире обитает призрак тети Элспет. Девушки начинают плотно общаться с призраком, потом к их компании присоединяется Роберт, которому чувство к мертвой Элспет не дает завести роман с Валентиной, а потом… Потом происходит редкостная, несусветная гадость, о которой не хочется даже писать. Да и не нужно — читайте сами.
Странная история. Противная. Множество оборванных и скомканных сюжетных линий, какие-то стрррашные и безумно нелепые семейные тайны… Потрясающие герои — ни один из них не вызывает и капли сочувствия. (Кроме, пожалуй, Мартина, который преодолел свой невроз из любви к жене). В двух парах близнецов рано или поздно начинаешь путаться. Интересно, это плохо прописанные персонажи или сознательно сделанный эффект? И весь центральный конфликт весьма невнятен. Но при этом роман читается очень легко, и до самого конца безумно хочется узнать, к чему приведет этот унылый балаган.
Довольно интересно описание повседневного существования призраков. Но, честно говоря, оно слишком сильно для простого совпадения напоминает Пратчетта. Кажется, в «Море, ученике смерти» призрак короля встречался ровно с теми же проблемами и преодолевал их так же. Много времени и внимания уделяется Хайгейтскому кладбищу — но никак не обыграны многие страницы его истории. Например, знаменитый хайгейтский вампир. А еще на этом кладбище похоронены Карл Маркс, Майкл Фарадей и Джордж Эллиот. Честное слово, этот факт здорово украсил бы финальную сцену. Один из героев пишет диссертацию о Хайгейтском кладбище — ах, сколько бы прекрасного он мог поведать о кладбищах и похоронах викторианской эпохи, о чудесных традициях и красивых обычаях, существовавших тогда…
Но это все, в общем, ерунда. Гораздо хуже общее ощущение, которое остается от прочтения. Атмосфера — жутенькая, гаденькая и невообразимо мерзкая… Любопытный эффект получается: роман и интересен, и хорошо написан (хоть и без особых стилистических красот). Но при этом настолько неприятен, что его не хочется не то что перечитывать, но даже лишний раз брать в руки.
Автор рецензии: Ирина Нечаева
-------------------------------------------
Девушка, которая играла с огнем
Стиг Ларссон. Девушка, которая играла с огнем М.: ЭКСМО, СПб.: Домино, 2012.
«Девушка, которая играла с огнем» — вторая книга о Лисбет Саландер, написанная Стигом Ларссоном (первая — "Девушка с татуировкой дракона"). Есть еще третья. Четвертой не будет — автора больше нет с нами.
О чем поговорить сначала? Об обложке, из-за которой сотни любителей хорошей современной беллетристики брезгливо отвернутся от этой вполне достойной книги? Ладно, поговорим об обложке. Жуткое оформление, шлюхо- и трупообразнные персонажи — к этому, вроде бы, мы уже привыкли. Надпись «Издательская сенсация международного масштаба» не оставляет иллюзий. Книга издана не для читателя. Она как бы для потребителя. С самого начала мы узнаем, что продано столько-то миллионов экземпляров. Ну вот руку на сердце положа — какое дело читателю до того, сколько экземпляров продано! Это что, призыв внести свою скромную лепту в благосостояние издателей?
Поэтому когда я в приличном обществе говорю, что мне да, нравится Стиг Ларссон, моя репутация (и без того подмоченная «Конаном») в глазах интеллектуальной читающей публики начинает стремиться к нулю. А между тем трилогия о Саландер — это как раз книга для читателя. Для современного читателя.
Вторая часть, как это нередко бывает, похуже и пожиже первой. Много разговоров ни о чем и пережевывания уже известного. В «Девушке с татуировкой дракона» мы впервые встречаемся с Лисбет Саландер, и это производит почти шоковое впечатление. Явная социопатка, человек с нарушенной способностью к общению, она ухитряется достойно жить, работать, сражаться, отстаивать справедливость в мире, созданном для нормальных людей. Для белых мужчин протестантского исповедания, говоря по-американски.
«Девушка, которая играла с огнем» раскрывает тайны Саландер. Историю ее рождения, ее детства, самую главную ее тайну — почему, собственно, она такая и какие обстоятельства привели ее туда, где мы видимся с ней в начале нашего знакомства.
Как это нередко бывает, разоблаченный монстр оказывается менее жутким, чем едва различимая тень в полном мраке. Тем не менее довести до конца «читательское расследование» стоит.
Перевод второй книги тоже похуже, чем перевод первой, хотя явным убожеством ни тот, ни другой не страдают — читается вполне нормально. Дико раздражает «о'кей», произносимое всеми персонажами постоянно, по делу и без дела, просто в виде пустой реплики в воздух (заместо «гм», «ага», «ясно», «мнэ…»). В тексте оригинала, возможно, и так, но переводчику и редактору стоило бы включить литературный вкус еще на парочку оборотов.
Как феномен книга интересна, помимо всего прочего, тем, что она практически полностью сосредоточена на современном понимании свободы личности. Если в Европе достигнута какая-то свобода, то положительные герои книги ею обязательно воспользуются. Иногда это просто здорово, иногда вызывает улыбку («лесбиянка-сатанистка» из хард-рок-группы «Персты дьявола», например, — просто прелесть); случается, и раздражает. Они такие, эти герои, они ровно такие, какими создала их современная Европа. Любите их черненькими, красненькими, синенькими, любите их, потому что они, в общем, хорошие.
Бесконечная сексуальная раскрепощенность положительного героя Микаэля подрывает мое доверие к его положительности. Автор предвидел это, конечно, и даже прошелся по мнению «домохозяек (какого-то провинциального шведского городка)», которые, конечно же, не одобрят образа жизни Микаэля и его старой подруги Эрики. Ну да, не одобрят. Необременительный секс как часть просто дружеских отношений не всеми и не всегда еще рассматривается со знаком «плюс». Никаких детей, конечно же. Детей завела только мама Лисбет Саландер — и ничем хорошим это для нее не кончилось. Брак как социальный договор между двум взрослыми людьми — еще куда ни шло (замужество Эрики). Констебля Бублу (еще один положительный герой), который много лет состоит в законном браке, извиняет то обстоятельство, что он еврей. Правильность его семейных обстоятельств компенсируется незащищенностью в другом отношении. То есть, когда-то это была незащищенность, сейчас, конечно, все иначе.
Среди хороших героев книги есть еще геи, которые совершенно справедливо указывают на то, что это их личный выбор, есть балующиеся сатанинской символикой хард-рок-группы и, наконец, появляется что-то вроде положительного педофила (с другой стороны, он ведь только смотрел).
На другом конце — недобросовестные полицейские, злоупотребляющие своим положением психиатры, небольшой заговор секретных служб против одной девочки и, наконец, «мужчины, ненавидящие женщин».
Нормальных людей, как видим, просто нет. Те против этих. Домохозяйки, в общем, могут спать спокойно.
В принципе, такой взгляд на вещи вполне оправдан. Герой литературного произведения чаще представляет собой исключение из правил, нежели правило. Бедный безобидный педофил, который дал приют 15-летней социопатке Лисбет, «тоже знал, что значит — быть изгоем».
Эта книга, кроме довольно увлекательного сюжета и вполне живых, ярких персонажей, представляет нам еще и любопытный и вполне достоверный срез главных идей общества, его чаяний, страхов и фобий. Включая, кстати, и образ главного мега-монстра. Он очень, очень страшный. Впрочем, нашего человека подобным монстром не запугать.
Закончить хочу так же, как и мой предшественник, писавший о первой книге трилогии: если у романа большой тираж, это не значит, что его не стоит читать.
Владимир Прасолов. Вангол 
Лорен Оливер. Делириум 
Дина Рубина. Окна
Томас Каткарт, Дэн Клейн. Как-то раз Платон зашёл в бар… Понимание философии через шутки
Митио Каку. Физика будущего 
Джиллиан Вентерс. Школа гота 
Юхан Теорин. Ночной шторм 
Джо Данторн. Субмарина 
Зиа Джафри. История индийских евнухов. Танцующие невидимки 
Ведрана Рудан. Любовь с последнего взгляда 
Юрий Мамлеев. После конца 
Венко Андоновский. Пуп земли 
Мартин Пауэр. Queen. Полный путеводитель по песням и альбомам
Дэвид Николс. Один день 
Андрей Подшибякин. По живому. 
Одри Ниффенеггер. Соразмерный образ мой. 
